1919—1920 г. – Новочеркасск
Мне очень хотелось продолжать медицинскую учебу. О том что я кончила 1й курс, у меня не осталось никаких данных, и я опять поступила на 1й курс. Учиться мне было очень легко, так как на первом курсе были и общеобразовательные предметы, которые мне были очень легкие, так как в этой школе было много учащихся с 4х лет. образованием, а мне после гимназии было легко. Что новое было, и то я же в Воронеже проходила, – это латынь, химия, уже забыла, как назывался учебник, по которому мы изучали все человеческие кости и разные суставы, связки и мускулы и сухожилия, как-то мне тогда все латинские названия легко запоминались. Была избрана старостой своего 1го курса, и ещё на моей обязанности нужно было на курс в хлебопекарне получить хлеб, давали нам по 300 гр. на человека ржаной хлеб, а мне за мои труды как-то распределили так, что я получала по 500 гр. Это было большое подспорье, так как с хлебом было очень голодно. Правда, можно было достать у частника и белый хлеб, но он был баснословно дорог. Хорошо помню, что 200 руб. или миллионов. Как-то в то время менялся курс рубля чуть ли не ежедневно. Но я как-то в это дело совершенно не вникала.
Я, учась в фельдшерской школе, жила в комнатке при муз. школе, так как продолжала там работать. И даже в октябре или ноябре получила назначение в 22ю трудовую школу и там при школе, комнатушку, куда мы и перекочевали. И я, проработав в музыкальной школе до ноября, расчиталась и стала работать в детской начальной 22й школе, а вечером в фельдшерско-акушерской.
Ещё когда я работала в музшколе, я ребяток определила в детский очаг. Вспоминаю, как я первый раз отводила Феденьку. Оставила его за решетчатыми воротами, подошла, няня его берет, а он так кричит, уцепился ручонками в решетку ворот, ножками топает, а кричит, кричит, просто душу раздирает. Иду я обратно, слезы застилают дорогу, а его крик стоит в ушах. Боже мой, как мне было тяжело работать в этот день, да, ребенок – это часть твоего сердца и всего-всего дорогого, что только есть на свете для матери. Постепенно ребятки привыкли и уже, взявшись за ручки, шли в очаг, где они и кушали, правда, не досыта, но все же не голодали. А голодали тогда, возможно, тысячи детей. У меня в школе был 1й класс. Это был такой ужас, что делалось с голодающими детками: и рвота, и обмороки, и несколько случаев смерти. Смотришь, нет одного-двух деток. Уже и боишься спрашивать присутствующих детей, почему нет Кати или Миши, так как ответ страшный – голодная смерть. Мои ребятки по возвращению из очага, ежедневно приносили маме по тоненькому крошечному ломтику хлебца, который, ясно, я принимала от них, благодарила, но кушали они, мои маленькие.
В земельном управлении произошло сокращение штатов, и как небольшого работника, уволили и моего мужа. Что было для меня спасительно, это то, что мужу, когда он работал в землеуправлении, дали кусочек земли под огород, который был в 3х км от города. И вот этот участок мы с мужем засадили дынями, семена каких он принес из управления. И вот, когда мужа уволили, это было в конце лета, у нас очень хороший был участок земли, правда, работали мы над ним, вырывали, пололи чуть ли не голыми руками. И за наш, видно, труд уродились такие невиданные мною дыни, что просто на диво. И вот, когда я осталась одна опять с детьми, а муж уехал после увольнения в станицу Каменскую[126] Ростовской области, я этими дынями поддерживала своё существование и подкармливала детей. Рано, ещё до восхода солнышка подымалась, с мешком и двумя корзинами шла на огород. Там выбирала спелые дыни, а их, как говорится, было как накатано, аккуратно складывала в корзины и немного в мешок и сразу же с огорода несла их на базар, там старалась их дешевле продать, чтобы на вырученные деньги купить кукурузной муки и молока для мамалыги[127]. Ещё мне иногда удавалось купить бараньи кишки, грязные, совершенно не очищенные, но зато с жирком. И вот, почистив их, мелко порубив, пережаривала и потом смешивала с мамалыгой, и это было такое для ребят блюдо, что и за уши не оттянешь. Жила я во флигельке школьного двора, в одной комнате техслужащая с дочерью лет 13—14, а в другой комнате – я с ребятишками.
Небольшое сделаю отступление, так как связано с настоящим описанием.
Когда всех бывших офицеров в Острогожске собрали, то их пешим ходом всех погнали в Кантемировку Воронежской области. Там я не знаю, что там им делали, но была всем медицинская Комиссия. Мой муж, как контуженый и раненый в руку, пальцы не разжимались у него на руке, его Комиссия уже как рядового освободила от фронта, а направили его в какую-то трудовую армию в станицу Каменскую. Там ему еще раз была Комиссия, и он получил документ, что он рядовой солдат, и там его послали на какую-то сельскую хоз. работу, на военные огороды. О нашей судьбе он совершенно не знал, и не знал, где я с детьми и что с нами, и вот он был добросовестный работник, и его начальство дало ему 10 днев. отпуск. Он пробрался в Острогожск и там узнал, что я уехала в какую-то школу или в Ростов, или в Мариуполь, или в Новочеркасск. И вот он, имея такие сведения, стал по этим пунктам пробираться. Да тогда пробраться поездом, это не то, что теперь электричкой. Где пешком, где на крыше вагона, где на буферах[128], да ещё при остановке состава нужно было поработать, наготовить топки дров и др. горючего, чтобы состав мог хотя бы передвинуться до следующей станции. Такое путешествие у него затянулось почти на 2 месяца. В каждом городе он ходил в адресный стол и спрашивал не проживаю ли я. И так он добрался до Новочеркасска и обрадованно обнаружил наше существование в Новочеркасске.
Ещё, чтобы не забыть, хочу описать бегство белых из Новочеркасска и вступление Красной Армии в город. Когда я ещё работала и жила в кино, то моими спасителями от холода и частично от голодовки это [были] те добрые старички парикмахеры.
Отступление было очень большое и ехали в экипажах семьи белых, и шли отрядами всякого рода войска. И так как наше кино было на главной улице, то отступление происходило на моих глазах. На улицу было страшно выходить, да еще молодой женщине, так как по городу, шатаясь, бродили и солдаты, и офицеры, и по улицам валялись разбитые винные огромные бочки, ведь в Новочеркасске было много богачей, которые в своих погребах держали по несколько бочек. И вот эти бочки выкатывали, вино лилось обширными ручьями, и казачки упивались этим вином до того, что здесь же возле винной лужи и засыпали в позе свиней. Мне приходилось бегать, где услышу, есть какое-нибудь хлебное, с хлебными и мучными продуктами было с каждым днем все хуже и хуже. И вот как-то мне соседка говорит, что ей сказал кто-то, что в офицерском магазине, что был по Московской улице, будут продавать сушеные мелкие бублички. Ну я и побежала туда, и, не добегая до магазина метров 20, вижу на дереве перед магазином повешен военный человек. 1й раз в жизни я увидела повешенника. У него на груди была привешена бумажка, что это есаул Ежов. Стояла небольшая толпа и рассуждали о виденном. Оказывается, вечером Ежов со своей сотней казаков зашел в магазин и скомандовал, чтобы его казаки брали съестное себе на питание, а нужно сказать, что в этом магазине всегда что-нибудь из съестного было. И вот, когда казаки набрали там хлеба, колбасы и др. продуктов, вышли из магазина, подъехал какой-то начальник, скомандовал казакам ехать за ним, а Ежова взяли под арест, а потом, уж не знаю как, повесили перед магазином на дереве. Это было за день – за два перед занятием города Красной Армией. Вот еще на рассвете ко мне пришла соседка парикмахерша. Слышим, в районе вокзала пулеметные и ружейные выстрелы. То раздается стрельба, то наступит тишина, и так это было больше часа. Последними уходили из Новочеркасска мимо нашего здания по улице кадеты, Новочеркасского Кадетского Корпуса. Маленьких не было, а уже все более взрослые. Проходили они с пением, какой-то казачьей песней. Мы с соседкой все стоим и издали смотрим в стеклянные двери подъезда, слушаем выстрелы. Наступила тишина, которая длилась минут 20—30. Слышим, скачут всадники, и вот они перед нашими дверями, мы в страхе не знаем, кто и как. Смотрим, на гривах у лошадей красные лоскутики, а у всадников на шапках красные ленты. Ну ясно и понятно, что вступила Красная Армия.
Кубанские казаки в мае 1916 года. Станица Ключевская (ныне г. Горячий Ключ). Википедия
Моя соседка была из храброго и, видно, любопытного десятка. Стала меня просить, чтобы я с ней пошла туда к памятнику Ермака или к вокзалу и посмотреть, что там делается. Когда проехали всадники, то стали двигаться тачанки с пулеметами и конные войска. Не больше, чем через час, блестящий Новочеркасск от белой и английской военщины, обратился в серое-черное. Это были выпущены из тюрем заключенные рабочие и др., сидевшие в тюрьме – их выпустили, и они с пением революционного Интернационала шли двигались большими толпами. Мы оделись и вышли на улицу и тоже стали двигаться к вокзалу. Там был небольшой митинг, кто был руководителем, не знаю. Когда мы подходили к вокзалу, то в канавах я увидела застреленных, видно, белых офицеров, так нам попалось человек 9—10. Повернули мы домой, на митинге не были. После мне всё эти застреленные и повешенный Ежов, в темноте преследовали, просто я стала темноты бояться, так как мне казалось, что они меня, вот эти мертвецы, хватают за спину.
Ну вот это отступление. Скажу, что, когда Красная Армия заняла Новочеркасск, то на 3 дня воинам было разрешено держать себя свободно, но только не разбойничать и не пьянствовать. Да оно уже всё было уничтожено, а вино выпито и вылито при отступлении белыми. Жители города, чем могли, конечно, кто был победнее, делились с армейцами и чем могли кормили.
Вскорости нашу школу перевели в брошенный особняк по Ратной улице. Вот и заканчиваю свое отступление о порядке описания своей жизни в Новочеркасске. Когда муж остался без работы, он решил пробиться опять в станицу Каменскую, и там, как он говорил, возможно, как-то получит какую-нибудь работу. Как он добирался до станицы Каменской, не знаю и даже не могла себе представить, где это станица Каменская. Жила, как говорится, одному богу известно, но жила, рук не опускала, и только было бы здоровье на труд, а какой, я с этим не считалась. Вместе со мной в фельдшерской школе учились одна молодая девушка по имени Лида, и другая уже в возрасте девушка. Как та, так и другая были не особенно подкованы в учебе, и я им во многом помогала, а особенно Лиде.
Когда я перешла жить при трудовой 22й школе, как-то летом неожиданно я заболела. Привели мои подружки из фельдшер. школы врача, он сказал, что у меня брюшной тиф. Девушки, мои подружки, его заверили, что они будут за мной ухаживать, а также приглядывать и за ребятами. Меня никуда в больницу не отправили, болела я в своей комнате.
За детьми приглядывала, да была как родная, это наша техническая и её девочка. Нужда в питании была большая, детям, конечно, не хватало того питания, что они получали в очаге. Подружки по ночам дежурили около меня. Я часто теряла сознание и вообще большую часть в начале и средине болезни была ко всему безразличная и ничего не помню. Температура была всё время высокая.
Надо обязательно записать, что когда я рассчиталась с музшколой, ко мне часто приходила с малышом жена бывшего управляющего генерала Янова, что жил там во дворе во флигеле. Как-то они пришли с мужем вдвоем и стали мне говорить, что они хотят пробраться к себе на Родину куда-то на Украину, и если там будет возможность остаться жить, то и останутся, а сейчас поедут как на разведку. У них было много хороших вещей, все это они не могли с собой взять и вот стали просить меня, чтобы на время оставить у меня. У меня, кроме кроватки, ничего не было, и я согласилась, что их вещи могут перебыть у меня. И он, помню только его имя, дядя Федя, на другой же день на подводе привез 2 хороших кровати, комод, какие-то свернутые ковры, и богатую постельную принадлежность на обе кровати. Мою железную свернули, вынесли, и я, как барыня, расположилась на одной кровати, а другая была для моих ребятишек, где они на мягких подушках и под теплыми одеялами блаженствовали. Вечером дядя Федя с женой принесли по одному 3 чемодана. Просили чтобы эти чемоданы тоже у меня стояли. Чемоданы какой-то особой кожи, большие с какими-то особыми замками, как они сказали, заграничные. Когда ездил дядя Федя с генералом на Кавказ и за границу, то там многое приобрел. В комоде было полно наложено всякого постельного белья и вообще много дорогих вещей из белья. Ключи от чемоданов они не взяли, а тетя положила их в комод. Они, когда оставляли чемоданы, то мне сказали, возможно, у вас обыска и не будет, ведь вы не буржуйка, но уж если будет обыск, то отдайте ключи от чемоданов. Они уехали. Как они добрались на Украину, не знаю. Вот в их отсутствие летом я и заболела брюшным тифом. И вот, когда я уже стала выздоравливать, мне моя соседка техничка и говорит, что Лида часто говорила, что просто удивляюсь Арсентьевне: такую она терпит нужду, голодает, а у нее сколько вещей, загнала бы и жила по-хорошему. Какой у них разговор был во время моей болезни, я не знаю. Стала я по-немногу после 2х недель болезни понемногу выздоравливать. Сил никаких не было, да и питание должно быть больше жидкое и питательное, так как при брюшном тифе особенно страдает кишечная система. Нужно было бы молоко, сливочное масло, мед, как это говорил врач, и ни в коем случае грубой пищи, так как, говорит, сейчас кишки такие тоненькие, как папиросная бумага, и если не выдержишь вот этот период выздоровления, то могут быть тяжелые последствия. Что у меня как-то уцелело, это 6 шт. чайных серебрян. ложечек. Вот я первый раз своему старшему 5 лет даю ложечку и посылаю его на базар, чтобы он нашел там, где тети продают молоко, сказал одной из теть, чтобы она вот за эту ложечку налила ему молока, так как мама больная, лежит, а ей нужно молочко.
Пошел Володя на базар, а школа наша была на Базарной улице, недалеко от базара. Там он нашел, где продают молоко, а в то время продавали молоко из ведерок, какими-то корчиками[129]. Вот он подошел к одной, другой тете и, уж не знаю, как, просит за ложечку молока. Одна из женщин его приласкала, налила ему молока, дала попить и сказала, вот, сыночек, подожди, я расторгуюсь, оставлю твоей маме молочка и пойду с тобой проведать твою больную маму. Долго его не было, приводит он женщину. Она мне рассказывает, как ей предлагал ложечку. А и она и другая женщина переговорили между собой, что кто его знает, что это за мальчик и откуда у него ложечка, может быть он где-то её украл и придумал больную маму, а может, послала какая-нибудь шайка голодных на пробу. Когда же женщина увидела меня больную, узнала, что я учительница этой же школы, то договорилась со мной, что за эту ложечку она будет заносить по 2 корчика молока, а всего 8 корчиков за ложечку. И так и было сделано, я пила тепленькое молочко, да и какая-же мать, хотя и больная, не даст малым полуголодным детям молочка. Одним словом, все свои 6 чайных ложечки мы пропили на молочко.
Стала я уже ходить, слабость была страшная, а на что отразилась моя болезнь, это на зрительную память. Когда мне нужно было просто расписаться своей фамилией, я забывала, какая должна [быть] буква и как она изображается. Побрили мою бедную головушку, и стала я худая, бритая, одним словом, как смерть страшная, да к тому же ещё и бессильная. Уже на свой огород за дынями я не ходила, а вот эта же женщина, что носила молоко, ей указала техничка, где мой огород, она его купила и уже пользовалась всем прекрасным урожаем дынь. Наверное, моя и болезнь брюшным тифом была накликана вот этими дынями. Ведь я, надрываясь, их таскала, и, конечно, голодная нет, нет, да и соблазнялась покушать. И вот тебе и последствие тиф – брюшной.
Прошло несколько дней, как я стала ходить. Лида стала редко ко мне заходить, в фельдшерской школе занятий не было: летние каникулы. В один прекрасный день заявляются мои знакомые, что ездили на Украину. Вернулись, так как там ничего не нашли и решили временно пожить в Новочеркасске. Встреча у нас была самая радушная, просто они так были благодарны за охрану их вещей, все было цело. Они у меня переночевали. Дядя Федя недалеко нашел квартиру, и к вечеру они, забрав почти все вещи, оставили мне только кровать с постелью. Забрали и чемоданы, комод с бельем. Всё было хорошо душевно. Утром вдруг прибегает ко мне жена дяди Феди и с таким недовольством, что они, мол, и не думали и в мыслях не было, чтобы я так их обманула, украла какие-то вещи из чемодана. Боже мой, какой это был для меня удар. Как я ни божилась, как я ни оправдывалась, что я даже из любопытства ни разу не открыла ни один из чемоданов, а что бы украсть, это просто мне было больно и страшно. Побранившись, конечно, наговорив мне много незаслуженного оскорбления, она ушла. Я со слезами, думаю, как же так всё получилось. Какие вещи, она мне не сказала, но только сказала, что хорошие кусочки я украла, можно было бы припеваючи жить.
Не прошло и часа времени, как она опять ко мне прибегает и торопит меня, чтобы я с ней скорее пошла к ним на квартиру, и уже у нее настроение более мирное. Ну я платок на голову и побежала к ним. Входит она первая, а я за ней, а на стуле сидит моя сокурсница Лида, и у ног её лежит какая-то черная или коричневая кожа. Как только она увидела меня, кинулась в ноги дяди Феди и со слезами просит её никуда не отправлять и что эта кожа, уже у нее последняя, ещё раньше она продала. Дядя Федя, видно, и не хотел особой огласки, какие у них там в чемоданах вещи, потому он её выругал и ударил по щеке и выгнал. И вот тут только они мне открыли чемоданы и показали в них своё богатство. Оказывается, она, Лида, наверное, во время моего беспамятства при болезни ночью лазила в верхний чемодан и там взяла какую-то шавровую заграничную кожу[130], размером на несколько пар сапогов и ботинок, и какое-то дорогое покрывало на постель, тоже заграничное, и какую-то богатую скатерть. И вот дядя Федя пошел на толкучку и вдруг видит, девушка продает эту знаменитую кожу. Он стал прицениваться, сговорились с ценой, но только он сказал девушке, что я здесь живу поблизости, чтобы она пошла с ним домой и он там с ней расплатится, когда они пришли домой, он шепнул жене, и она побежала за мной, а он сказал девушке, что сейчас жена принесет деньги, и он с ней расплатится, и вдруг появилась я. Они стали показывать содержимое их чемоданов, вещи были такие, что мне никогда и во сне не снились, но что меня поразило, что в самом чемодане среди белья был детский шелковый чулок, помню, розового цвета и завязан у самого края розовой ленточкой, а там в чулке, помню, от носка до края чулка золотые разные вещи, с дорогими камнями, и даже было несколько золотых монет. Вот тут-то они вполне поверили, что я в чемоданы не лазила, что их не открывала, а если бы я из этого чулочка взяла несколько вещей, то для них было бы незаметно, так как там было бесчетно.