Новочеркасск
1919—1920 годы
Со своим завшк. Поповым я отправилась на осмотр и, конечно, на приборку отведенного нам здания под музшколу. Да, что мы увидали, и что мне пришлось делать, это только, наверное, понятно тому, кто понимал, какое время переживается и человеку, который не боится никаких случаев; приходится на своем жизненном веку всё всё пережить перетерпеть. Ведь есть русская пословица «Терпение и труд всё перетрут». Красивый одноэтажный особняк, в котором 12 комнат жилых для господ. Огромная кухня с большой, кафелем обложенной плитой, здесь же при входе из комнат в кухню, как по коридорчику по левую руку, штук 10 небольших дверей, как в чуланчик – это помещения, отдельные конурки для обслуживающей прислуги: кучера, дворника, 2х горничных, кухарки, прачки и др. слуг – 2х баринов. При доме ванная, туалет, всё, как надо, со всеми удобствами. В комнатах, видно, стояли в кадках хорошие комнатные цветы, но все они замерзли, и, глядя на них, просто слезы наворачиваются на глаза. Везде в комнатах паровое отопление, но всё оно не работало и все замерзло. Под домом котельное помещение, этот дом отапливался отдельным истопником, но тоже всё в бездействии. В доме почти во всех комнатах вороха битой хрустальной посуды, фарфоровые куски тарелок, блюд и разной битой посуды. Многие стулья с выкрученными ножками и вообще искалеченные. Что на меня особенно навело ужас, и с этим ужасом мне пришлось, засучив рукава, произвести огромную уборку, которая была почище той, что мне приходилось убирать после ночных сеансов в кино. Вся ванная, сама ванна, раковина туалета и всё помещение туалета и коридорчик к этому санузлу было загажено человеческим калом. Мы с завом когда открыли большие двери, то сначала не могли понять, куда мы попали. Только я хорошо поняла и подумала, ну бывшая барыня-дворянка, собирайся-ка с силенками и работай на поставленном тебе месте. Прежде всего я взялась за самую грязную работу, с топором и лопатой, все вырубила, выскребла, все вытащила во двор и свалила в отгороженное место, видно, для мусора и всякого сора. Поразбивала цветочные кадки, повытаскивала мерзлую землю и мерзлые цветы. Зав. школой где- то нашел мастера и уж не знаю как там, тот стал починять отопительный котел и как-то налаживать батареи для отопления.
Дети мои, мои мальчики в это время, спасибо ей и её мужу, парикмахерам [были присмотрены]. Только на другой день к вечеру, я кое-как добралась до ребяток и забрала их на новое местожительство. Когда был исправлен отопительный котел, и когда этот же мастер его затопил, и сказал, чтобы поддерживать топку, подсыпать уголь, бросать в топку дрова и вообще всё горючее, только чтобы котел все время нагревался. Пошла вода по батареям, стало нагреваться здание. И когда в хате тепло, то как-то и на душе легче и работа больше спорится.
Так комната за комнатой стали принимать более жилой и уютный вид. Мне, видно, бог давал силу и терпение, всё постепенно приводить в порядок. В одну из комнат, с одной большой батареей мне Завшк. разрешил занять и поселиться с детьми. Туда я перетянула 2 довольно приличных на пружинных матрасах кровати, столик, целые 2 стульчика и ещё, не помню, какие-то вещи. Одним словом, моё жилье приняло приличный вид. Правда, только, без подушек кровати и ничем не закрытые, так как ни одеял, ни простынь, ничего даже и в помине не было. Ну, это дело неважное. Главное, есть работа, есть угол и самое главное, мои сыновья, мои дети со мною. И вот когда я уже заканчивала свою уборку, ещё не перевезли наши музык. инструменты, вдруг перед утром, появляется мой муж. Как и что, как он нашел нас с детьми, я на первых порах и не имела возможности с ним побеседовать, так как нужно было скорее подготовить помещение под школу. Завшколой определил мужа на работу истопником в нашу топку, чтобы он следил за котлом. Перевезли инструменты, было написано от руки объявление, с извещением, что через день-два открывается школа и уч-ся мог приступить к прерванным занятиям.
Да, ещё, чтобы не забыть, нужно записать. В тех конурках, что были около кухни, для прислуги, я на первых порах и не заглядывала. Потом дня через 2 поинтересовалась что это за помещения. Это были небольшие чуланчики, где стояли одинарные железные кроватки и небольшой столик, как одиночная камера. Я осмотрела все и вот отрываю дверь последней конурки. Смотрю, на кроватке лежит человеческая фигура, вся закутанная в какое-то тряпье, и стонет. Я подошла, смотрю, там больная старушка с запекшимися губами и еле шевелит ими. Я дала ей попить, и она повалилась опять. Стала я к ней чаще заглядывать, попоила горячим кипяточком, помочила хлебца, кое-как её покормила. Она мне шепчет: «Доченька, все все от нашего дома убежали, а я старая была прачкой, куда же я побегу, да меня и никто не брал, и вот я осталась и жила в этой комнатушке. Когда могла двигаться, то бродила по кухне, а в хоромы барские не входила, а там было так шумно, жили там какие-то солдаты, и что они там делали, я не знаю, меня не трогали».
И так эта старушка при мне прожила с неделю. Я старалась её чем могла поддержать. Но она еле-еле только кипяток пропускала.
Был у нее под кроваткой небольшой сундучек. Она мне на него указала и сказала, там моё смертельное, ты уж, дочечка, обряди, как помру.
Как-то утром я заглянула в её комнатку, смотрю, она упала с кровати и была уже неживая. Я нагрела воды, раздела её и обмыла. Когда я её раздела, то увидела, что у нее спина была вся синяя и какими-то пятнами. Но я не особенно брезгливая, обмыла, обрядила, как она меня просила, и стала думать, куда же мне её девать умершую. Недалеко от нашего дома было отделение милиции. Я пошла туда и сказала вот об этой умершей. Мне написали записочку и направили в какое-то учреждение, которое ведает этими делами. Я туда направилась. Сейчас же мне сказали, чтобы я подождала. Подъехал человек с дрогами и каким-то длинным ящиком на дрогах. Сказал, чтобы я к нему садилась на дроги и указывала, куда ехать за покойницей. Приехали мы, вместе с возчиком ее вынесли, положили в ящик и повезли куда-то хоронить на кладбище или в отведенное место. Там была готовая вырытая яма. Возчик, когда мы подъехали к этой яме, раскрыл ящик, как-то его перевернул и наша покойница была выброшена в эту яму. Помню, звали её Просковья, возчик поправил ящик, посадил меня, и мы поехали назад. Я к детям. Оказывается, старушка Просковья была больна, и умерла в сыпном тифу.
Итак, школа наготове, все чисто, все на своих местах. Я как хозяйка-волшебница, только прохаживаюсь по своим владениям да радуюсь.
А муж мой такой был аккуратный, так внимательно следил за топкой, что и кушать боялся зайти. Дело для него это было совершенно не знакомое, даже неизвестное. Когда уже все было подготовлено, зав. школой осмотрел всё, погладил детей по головке, принес из дому какое-то печение им раздал, а мне крепко-крепко пожал, как он [сказал], эти золотые руки. Ушел. Смотрю, заходят 3 человек военных, с наганами. Спросили меня, кто я такая, спросили, что это за учреждение у нас. И стали ходить по всем комнатам, заглядывать во все уголки и в санузел, где у меня ванна блестела подобаемым ей цветом. Были у нас в комнате 2 качалки, целые не поломанные. Я их поставила в одну из комнат классов. Вот один из пришедших военных сел в качалку и говорит остальным… «Вот, посмотрите, как жили буржуи донские. Ведь тут хозяевами были 2 человека, а смотрите, какие хоромы занимали».
Я стою в дверях и слушаю их речи. Теперь, видно, один из [них] старший обращается ко мне и спрашивает, а где же начальник твой, и когда вы будете открывать свою музыку и пение. Я ответила, что уже есть объявление о начале занятий, а заведующий живет у себя дома. Он мне говорит, так вот что, голубка, немедленно сообщи своему Заву, чтобы все свои музыки поместил вот в эту комнату и всё свое имущество школьное туда сложил, а все комнаты освободили совершенно, так как сюда будет через день переселяться тифозный госпиталь с больными бойцами, ты же живи в своей комнате с детьми, и не будешь к нашему госпиталю не иметь никакого отношения. Всё это было сказано в строгой форме. Я сейчас же доложила своему мужу о новости, а сама побежала к заву на дом сообщить, что приказали передать в срочном порядке. Ему это сообщение было как снег на голову. Ну, ничего не поделаешь. Приказ есть приказ, да и к тому же такое строгое время. Пришел он в нашу чистую школу, сняли объявление, с маленьким объявлением, что занятия в музшколе отменяются.
Переволокли свои инструменты, пианино в основном было громоздкое, всё задвигали, сложили, закрыл зав двери, запер, а ключи отдал мне, если спросят, чтобы открыла.
К вечеру, смотрю, на подводах привозят койки, больничные тумбочки, матрасы, и вообще госпитальное оборудование. С ними был один, что приходил. Оказывается, это есть и будет командир госпиталя. Комнатки, где раньше помещалась хозяйская прислуга, санитары все поприбирали, почистили койки, послали свои постели и там разместились санитары. Санитары все были солдаты уже не молодого возраста. На другой день стали поступать больные. На кухне их госпитальный повар-солдат стал стряпать. Подвезли угля и для плиты, и для отопления котла парового отопления. Я из своей комнатки почти не выхожу. Смотрю, мои санитары приносят мне для детей сахар, белые кусочки хлеба. Просят меня, чтобы я не сочла за труд, в горячей воде постирала им и нижнее белье и верхние стеганки куртки и стеганые теплые штаны. Так вот эта была стирка из всех виденных мною раньше стирок. Они же санитары были все время около больных. Где-то там при фронтовой полосе, а потом больных сопровождали вот в этот госпиталь. Больных было помещено в наше здание более 50 человек. Поступали постепенно. Не помню, чтобы при мне были смертные случаи, а возможно, это для меня было засекречено. Белье у санитаров бязевое[120], рубаха и кальсоны. Стирка тогда была мылом и руками и кипятком. Вот белье ещё было терпимо, но а вот что касается стеганых штанов, то это было что-то ужасное. Отожму в теплой воде, намылю мылом, обдам кипятком, постоит, отожму, опять залью кипятком. Насчет воды было хорошо, и на кухне, и в ванной воды было много. И вот уже 2й а то и 3 раз когда отжимаю стеганые штаны и фуфайки, а вши, после кипятка остаются живыми и ползут по моим рукам, да какие они тифозные страшные, большие, белые. Санитары просят, сестрица, как-то поскорее высуши, а то перемениться особо не во что. И вот эти штаны и фуфайки на ночь повешу на батареи и в своей комнате, и в коридорчиках. Подсохнут как они там за ночь. Начну гладить белье и стеганое горячим утюгом, а ещё живые вши под горячим утюгом лопаются.
Делала я все это безо всякой брезгливости, и не боялась о заражении, как-то и в ум не приходило. Ребята-санитары так были довольны, что они, как говорили, на свет народились, вымывшись и надев стираное белье нижнее и верхнее.
Источник: Википедия
Был очень хороший человек комендант. Ему я тоже стирала и гладила белье и гимнастерки. Дети мои паслись в сахаре и беленьком хлебе, сухарики я из белых булочек делала. Вот произошёл тяжелый случай для нервного потрясения как моей, так и мужа.
Комендантом госпиталя был очень человечный человек. Он иногда опускался и к мужу, смотрел, как горит котел для отопления здания. Ни разу он не сделал замечания на счет температуры в палатах больных. Да и ни я, ни муж о комнатной температуре совершенно ничего не мыслили, а просто котел грел воду, пар шёл как-то по трубам, было в здании тепло. Прошло не помню сколько времени, как на место коменданта, пришла женщина комендант госпиталя. Одним словом, новое начальство. Правда говорится, что новая метла, чисто метет. Да, это, может, и так, но всё же нужно быть человеком. И вот эта новая комендант стала наводить порядки, стала гонять бедных санитаров, заставляла и без того все чистое и посуду и полы, мыть, скоблить одним словом, не давала им и минутки посидеть.
Как-то ночью, это было дня через 3 после[121] вступления женщины-коменданта в управление госпиталем, мой муж поднялся из подвала, и только прилег, сказал, что часочек полежу, а потом спущусь к топке, как в это время стук в двери. Я открываю, вижу комендант, такая разъяренная кричит, почему батареи теплые не горячие, у больных должна быть назвала какая там температура, а она ниже. Я свою батарею попробовала, да, она не горячая, теплая. Мы вместе с мужем опустились туда в топку. Перед топкой на котле висит или там приделан, уж не помню, термометр и стрелки, только какое-то там деление, цифры и красная цифра 100. И вот к этой цифре быстро движется одна из стрелок, на делении 91—92 уж хорошо не помню, но только, ещё старый комендант когда раньше заходил, то сказал как-то мельком, что цифра 100 – это уже опасное состояние котла, возможен быть взрыв.
И вот ужас, стрелка движется к цифре 100. Муж стоит бледный как полотно и говорит, что я не знаю, что делать, да и я не знаю, что делать. Когда мастер исправлял, и пустил топку, он ничего мне не пояснил, да и завшколой тоже был не в курсе дела, только мастер сказал, чтобы старались всё время поддерживать горение топки, а если погаснет, то трудно будет разжигать. Ну и я, и муж, топку поддерживали, не тухло, а о том, что нужно время от время туда подливать в котел воды, это нам и в голову не стукнуло. Там к котлу идет трубка, и трубка проходит по стене, а у стены кончается и над этой трубкой вделаны какие-то краны, как у самовара, окрашены в красный и синий цвет. Зачем эти краники, мы никогда и не думали, и я просто со страхом и машинально стала их поворачивать, а этих краников было до 10 штук. И вот какой-то краник повернула и вижу, и своим глазам не верю, что стрелка, которая была уже на делении 97, стала падать, а когда я открутила краник, что-то в котле захлюпало, зашумело, видно, полилась вода. И если бы я не напала случайно на краник, который стал по трубе напускать воду, то стрелка бы поднялась до цифры 100, и неминуемо произошел [бы] взрыв.
Сколько лилась эта вода, стрелка отступала и стала, как я ещё помню, она во время пуска стояла на делении 60, стала приближаться к этой цифре. Попробовала я маленькую батарейку в подвале, смотрю, она стала горячей, я побежала в свою комнату, попробовала у себя, батарея погорячела. Вернулась в подвал, а мой муж потерял сознание и привалился к стеночке, я стала на него брызгать водой, стала приводить его в чувства, потихонечку вывела его наружу из подвала, а у самой невольно слезы льются из глаз, и трясет меня, как в лихорадке. Спустились мы опять в топку, и стали, заикаясь, переговариваться между собою, что что бы могло получиться, если бы вовремя не напали на воду. Взрыв, возможен пожар и, конечно, если не смертельная гибель и больных, и детей, и нас. Да если бы не до смерти были взрывом убиты, то, конечно, и меня и мужа там же бы на месте расстреляли, сочли что мы, как вредители, сделали это нарочито. Да, ужас был нами пережит большой. Муж после этого поседел совершенно и стал ещё более нервным и с больным сердцем. Пришли мы уже с ним в комнату на рассвете, батареи горячие, как были и раньше. Я со слезами бросилась к спящим деткам, и плакала, и целовала, и тут вот я почувствовала первый раз в жизни, что у меня тоже есть сердце, оно как-то забилось, закололо, муж дал мне валерьянки, и я успокоилась, уснула на какой-то час.
Долго, долго не могли мы успокоиться, после такого отвратительного случая. Но воду по временам стали пускать. Так госпиталь был до весны, больные выздоравливали, некоторых отпускали домой, не знаю, на какой срок или совсем, а некоторые после выздоровления отправлялись опять на борьбу с белыми. В начале мая наш госпиталь совершенно свернулся и куда-то со всем имуществом и санитарами выехал. Была сделана дезинфекция, и было разрешено нашей музыкальной школе приступать к занятиям. Занятия начались, вроде, всё стало входить в порядок. Так через месяц, смотрим, в наш двор въезжают на тачанках и бодрых лошадях какие-то военные. Заходят на кухню. Один из военных говорит, что вот эту кухню и конурки для бывшей прислуги займут человек 8—10 ездовых, которые будут обслуживать ЧЕКА[122]. Ну, что же, наше дело маленькое. Школы совершенно не касались. Нужно сказать, что рядом с нашим домом, был большой 2хэтажный дом, там было какое-то отделение ЧЕКА, а напротив нашего дома стоял небольшой одноэтажный дом, и там тоже находилось начальство из ЧЕКА. В городе стали производить повальные обыски, отбирались богатства бывших бежавших буржуев, и также людей, которые приютились под всякой личинкой, но все люди с, видно, большими средствами. Находили дорогие вещи, посуду какую-то дорогую, картины и другие драгоценности замуравленными[123] в стенах, а в атамановском дворце свозили всякие спрятанные продукты, которые обнаруживали при обысках в тайных кладовых, колодцах и ямах. Некоторые вещи, всё больше меховые шубы и др. там ковры и материал, привозили и в тот дом, что стоял напротив нашего здания-школы. На кухне разместились ездовые, которые ухаживали за лошадями, привозили [в] топку уголь, привозили свежую рыбу, больше всего и чаще сулу[124], ребята сами её чистили и только просили меня, чтобы я им её жарила, а уху сами варили, а больше днем спали, так как у них была ночью работа. Они куда-то под Новочеркасск возили каких-то арестованных и там их кто-то расстреливал. Видно, эти ездовые их расстрелянных закапывали и снимали с них, если было хорошее белье. А это я поняла из разговора и видела своими глазами одежду и белье чуть-чуть испачканное кровью, а слышала я это всё и видела, когда вот мне приходилось жарить рыбу, или жарить котлеты для ездовых. Было страшно и как-то не по себе находится в таком окружении.
Наши же ученики из музшколы уже все были люди взрослые, и вот когда подъезжали машины грузовые с гружеными после обысков вещами к напротив стоящему дому, и пока часовой открывал ворота, куда въезжали машины, учащиеся школы стояли у окон школы и наблюдали за всем происходящим. Возможно, если бы они не любопытничали, то на нашу школу не обратили бы внимания, а то зав. шк. получил приказ в сутки оставить это здание, а школа была переведена на Московскую улицу, в дом генерала Янова, этого генерала в Новочеркасске не было, он, видно, бежал за-границу, а в рядом с большим этим домом был небольшой дом, и там жила не то мать, не то тетка этого генерала. Был ещё во дворе небольшой флигель, в котором жил управляющий какого-то имения генерала Янова, со своей женой и маленьким ребенком. Эта семья была украинцы. Уже они были немолодые и у них вот родился малыш, которого они как будущего кормилица лелеяли уж и не знаю как.
Да вот ещё нужно записать о том что когда школа была на Ратной улице, мой муж поступил на работу в земельное управление, это учреждение тоже было на Московской улице. И вот как-то весной, я одела своего младшего сынишку Федю и выпустила во двор погулять, старший был дома, что-то приболел. Сама же занималась какими-то делами, вышла через минут 20, туда сюда, а Феди нигде нет. Я и на улицу выбежала и по всем закоулкам его окликала, а его нет и нет. Так я разволновалась, а у нас во дворе была открыта водопроводная крышка, уж я и туда заглядывала и один из ездовых спускался в яму, но ни кого не обнаружил. Я побежала в ближнюю милицию, заявила о пропаже малыша, описав его одежду. И всё нет мне никаких известий и так с 10 час. утра до 4х часов вечера. Я просто не помню себя, как я это переживала. И вот в 4 ч. выбежала за ворота, думаю, побегу ещё в милицию, что им слышно, глянула в ту сторону, откуда должен возвратиться с работы муж, смотрю, идет муж и за ручёнку ведет моего пропащего. Я просто глазам не верю, думаю, или я с ума сошла, или мне такое видение. А муж подходит и говорит, вот выхожу я с работы, смотрю, на крылечке сидит Федя. Я его спрашиваю, ты что, с мамой пришел, что она в магазин куда пошла, а тебе приказала посидеть ее ждать, а он говорит: «мама дома, а я к тебе, папа, пришел». И вот он его привел. Опять мое сердце дало о себе знать.
Теперь буду описывать свою жизнь в новом здании, куда перевели муз. школу.
Дом огромный. В первом этаже дома магазины 2 или 3. Второй этаж наша школа. Огромный зал, большое количество комнат 18 и ещё вверх лестницы и там как мезонин[125] небольшие комнаты в количестве 6ти. Правда, во многих комнатах полы паркетные, но так как их не натирали, то изредка приходилось просто протирать сырой тряпкой, в 6ти ком. и в 10 полы просто крашеные, которые приходилось через день мыть, то 6, то 10. Школа разместилась широко и очень было особенно удобно, где учились пению. В этих комнатах стояли большие зеркала и ученики и ученицы пели, стоя перед этими зеркалами, они ещё не пели, а как-то их ставили голоса. Запомнились мне некоторые преподаватели, жившие в Новочеркасске и приезжающие из Ростова – так, например, из Ростова по пианино – профессор Ружицкий, молодой человек лет 25. По пению Новочеркасский Фигуров, скрипач – Золотарев.
Очень мне нравилось слушать, когда собирались 4 человек: скрипка, пианино, виолончель, так наз. камерный концерт. Когда я работала вот здесь на Московск. улице, то я разыскала отдел народного образования и навела справки о своих документах, которые должна были привезти из Острогожска Данилова. Да, она немного работала в Гороно Новочеркасска. Мои документы нашли в архиве и здесь же написала заявление с просьбой дать мне работу в одну из трудовых начальных школ. Здесь же была фельдшерско-акушерская школа, которая работала по вечерам, я туда подала заявление, с просьбой зачислить меня в школу. Ведь я в 1915—16 годах, живя в Воронеже, тоже училась в фельдшерско-акушерской школе, успешно закончила 1й курс, но так как мужа перевели в Борисоглебск, пришлось бросить учебу.