Описание жизни 1918—1919 годов

Пишу я с этими мужичками записку тете и верю и не верю что это она, тетя Ксения. В записке описываю свое горькое положение. Не прошло и с неделю, как приезжает мужичек на лошадке, запряженной в телегу, и привозит от тети записочку, чтобы я немедленно собиралась с детьми и ехала к ним на хутор.

Боже мой. Какое счастье. Дети будут спасены от голода. Немедленно собрала я свой жалкий узел и поехали. Старшему сынишки было 3½ годика, а младшему года полтора, моя беременность была мес. 7^ми. Нужно сказать, что последний раз меня тетя Ксения Ивановна видела, наверное, во время похорон моей мамаши, одним словом, девченкой лет 10 с лишним. А теперь уже я взрослая, и куча у меня детей.

И мои ребятишки радовались ехали, и вместе с ними и я. К тому же, приехавший за нами мужичек привез нам 2 буханки своего испеченного хлеба и вареных яичек. Конечно, дети на это лакомство напали, как галчата. Ехали, всё нам мужичек рассказывал про хутор, про никогда не виданного мною дядю кузнеца Михаила Васильевича, а вот фамилию не запомнила. Только, говорит, одна беда у нас в хуторе, да и в других хуторах, это люди болеют и многие умирают от испанки – это болезнь род гриппа. Да ещё, что хутор частенько бывает занят то белыми солдатами, то красными. Вот так, не доезжая до хутора 7 или 8 верст (км)[110] на каком-то косогорчике колесо подвернулось, поскользнулось и наша телега падает, а вместе с телегой вылетаем и мы все четверо, и возница, и я, и дети. Мужичек скоро вскочил, ребятки тоже с царапинами, но ни с какими опасными ушибами, а только легкими царапинами. Опять были усожены в телегу, а я как упала, уже не помню в каком положении, только не могла подняться, и меня как-то скрючило. Насилу меня возница поднял и положил в телегу. Спрашивает, куда же ехать, вот ты, моя девка, покалечилась, може[111], в город обратно. Я подумала, ну что же город, ну там больница, возможно, меня и положат, а дети, а неминуемая голодная смерть. Я сказала, дядя возница, вези нас в хутор, уже осталось близко. И вот мы в таком виде стали двигаться к Гончаровке.

Как раз в день нашего приезда в хуторе был какой-то праздник. Тетя, видно, готовила к этому празднику. У нее были уже и деревенские гости люди и был накрыт стол, уставленный пирогами, блинами и варениками. Подъехали к хатке. Вышла тетя и ещё с ней несколько женщин, чтобы нас встретить. Тетя забрала ребятишек и стали помогать мне вылазить из телеги, но я как согнулась, так и разогнуться не могу, да ещё в области живота такие стали нестерпимые боли. Кое-как вволокли меня в хату. Сесть за стол я не могла. Тетя разобрала постель и меня уложили. Дают мне кушать, такие вкусные пироги и другую снедь, а мне не только кушать, и смотреть больно.

Ну детишек накормили, тетя обмыла их, и они замертво попадали спать. Слава богу, сытые и присмотренные, а я со своей болячкой, своим недугом места не найду. В хуторе был какой-то захудалый фельдшер, к которому пошла тетя. Он ей дал порошки хинина, как от лихорадки. А сам собирался уезжать из хутора, так как не нончи, завтра должны хутор занять кто-то, не то белые, не то красные. Одним словом, медицинской помощи никакой, я очень страдаю от своего недуга. Дядя поехал в соседний хутор, чтобы привезти оттуда бабку-повитуху, возможно, она мне поможет в моих страданиях. Привезли старушку. Она велела тете зажечь перед иконами лампадку и стала поклоны откладывать, читая какие-то молитвы, а я страдаю, у меня как передродовые схватки. Помолившись, стала мне живот давить и что-то шептать, но боли не утихают. Говорит тете, чтобы завтра до зори приехал Михайлович за ней, так как нужно по её лечению 3 зори что-то надо мной пошептать и живот направить. Всё это было выполнено, но боли у меня не прекращались. Не помню, на какой день заняли хутор какие-то части солдат. Стали расквартировывать солдат по хатам. Я лежу в зальчике. У тети было в хатке 2 комнатки. Это кухонька с русской печью и зальчик. Как только зайдут, откроют двери в зальчик, увидят, что лежит какая-то больная, то и не занимали тетину хату под квартиру солдатам. Так продолжалось, уже хорошо не помню, недели 2—3. Мои ребятишки под полным присмотром тети и дяди, которые были очень добрыми и сердечными стариками и с ребятишками сердечно возились. У меня же было такое безразличное состояние к жизни, что я просто за своей хворобой, только и думала, чтобы скорее умереть. Да и видно, смерть меня обходила и с моей болячкой и с испанкой, которая косила людей в хуторе. При мне были вступления несколько раз в хутор разных цветов солдат. Скажу только, как только вступают в хутор какие-то там части, то обстреливают хутор из пулеметов. Люди прячутся в погреба. Потом, узнав, что нет врагов как для тех, так и других, вступают со страшным шумом и со стороны белых грабежом всего, что попадается под руки и ноги из живности и съестного. Только вижу, тетя тянет то мешок с зерном, сует под мою кровать, то яички, картошку, то из огорода ещё зеленые помидоры, ссыпает их в угол, засыпает конским навозом и прикрывает чем-то теплым, чтобы они так доходили и не были съедены солдатами, а бедных кур куда-только она не прятала, так как, если курица попадется под ноги, то солдаты её загоняют, а потом, поймав, отрывают голову, ну и конечно, уничтожают. Уходят солдаты. Бывало затишье: нет никого, ни красных, ни белых. Только слышно по хутору плач и причитывание по умершим родным от испанки. У меня такие были приступы, что, как тетя говорит, что я, как в белой горячке, куда-то бежала, что-то непонятное кричала, даже доходило до того, что меня как-то тетя с дядей привязывали к кровати, чтобы я не схватывалась и не расшиблась. Что было с детьми, не знаю и совершенно не помню, но они были не обижены. Дай бог доброй памяти таким добрым старичкам, как тете Ксении и дяде Мише.

Но видно, как-то пришло время мне родить. Чувствую, что ребенок у меня еле живой, но не мертвый. Как раз в тот день, когда должны были произойти роды, по соседству с хатой тети жил псаломщик[112] в большой хате, и у него и раньше жили на квартире, то фельдшер, то учительница или учитель. И вот из Воронежа приехала по назначению в хутор Гончаровку фельдшерица-акушерка. Это была девушка 18—19^ти. Тетя её привела ко мне. А у меня начались родовые такие схватки, что я как бешеная и вскакивала, и бегала, и падала, еле меня удерживали. И вот эта бедняжка акушерка, попала в такой переплет, что во время её учебы и практики ничего подобного она и не слышала, а не только видела. При своей малой опытности она всё же стала спасать меня, уже мало обращая внимания на ребенка. Родилась девочка, вся синяя как чугун, причем, видно, когда я упала, то вокруг её шейки замоталась пуповина, и её всё затягивала. Прожил этот новорожденный ребенок, как говорит тетя, минут 10—15, и умерла. Тетя её, как она говорит, перекрестила, назвала её именем Елизаветы, завернула в лоскуток розового ситца, выкопала под грушей ямку и похоронила. А у меня такое сильное было кровотечение, что так и думали, что я кровью сойду.[113] Ведь лекарств никаких и вообще помощи, чтобы остановить кровь, ничего не было и, как говорила тетя, обхаживали тебя, т.е. меня, как только силы и совесть позволяла. Ну, постепенно смерть отступила окончательно. Видно, была из милостивых, пожалела моих малых ребятишек, и я стала, конечно, благодаря заботам и уходу тети и дяди за мной, стала поправляться. Да, это сейчас, вроде, легко описывать по дальней памяти, меня старухи, а тогда ой как было тяжко. Снабдили меня хлебом, салом, картошкой и др. деревенскими продуктами, и тетя отвезла меня в город Острогожск. Там я опять поселилась на своей прежней квартире. Когда немного набралась сил, пошла опять в отдел Народного образования, все же спрашивая о назначении меня учительницей. Не помню, какой прошел небольшой срок, но как-то пришла в отдел Народного образования, а мне зав. отделом, так хорошо запомнилась мне её фамилия, молодая женщина Данилова, и говорит, что вот, я, Устименко, скоро должна выехать из Острогожска не то в Ростов, не то в Новочеркасск, так как там мой отец и там буду тоже работать зав. Районо[114]. И предложила мне, может быть, я с ней поеду и она меня там устроит в любую из начальных трудовых школ.

И вот я, как говорится – очертя головы не ища броду, полезла в воду. Возможно, ещё я тогда недопонимала, возможно, моё безвыходное положение, а впереди моя и любимая и всё же не голодная работа, которую мне обещала Данилова, я дала согласие двинуться в никогда не слышанный Новочеркасск. Знала я, что где-то есть Ростов-на-Дону, и что там большие табачные фабрики, делают там и папиросы, и турецкий табак. Об этом я ещё знала, когда жила девушкой у сестры в Острогожске и меня зять заставлял набивать папиросы табаком, которые как-то получали из Ростова. Сборы у меня были недолгие. Полураздетые ребята, медный чайник и кое-какая одежинка. Приехали в Новочеркасск. Моя Данилова сказала, что она поедет в город, узнает где родители, и позже приедет за мной на вокзал. Когда я её ожидала, то там же познакомилась с женщиной, у которой было 7 человек детей. Причем все маленькие. Старшая девочка лет 12—13, а то даже грудной ребенок. Она не помню, откуда приехала, но должна была как-то пожить временно в Новочеркасске, а потом к ней должен приехать муж и куда-то ее поселить к своим родителям в деревню или станицу, уже не помню. Долго я ожидала свою начальницу. Но она так и не появилась. Не знаю, что с ней случилось.

Только я сижу с ребятами, как рыба на мели. Присоединилась я к той женщине с многочисленными детьми. Она, видно, была женщина обеспеченная, так как часто отлучалась, за покупкой пищи для детей. Детей же своих она поручала мне посмотреть. Так мы переночевали. На утро я свою соседку оставила с детьми, её дети, и мои двое, и со старшей девочкой пошли изучать Новочеркасск и где-то находить себе убежище для жилья. Выглядела я просто нищенкой. В то время Новочеркасск был наводнен всякими высокими и блестящими белыми офицерами, а также были среди русских и англичане. Но это я узнала позже. Мы пошли по окраине города, с надеждой найти какую-нибудь хотя разоренную хату, чтобы поселиться. Проходили до вечера и вернулись ни с чем. Проходя по улице, мы видели жителей Новочеркасска, все больше упитанных женщин. Часто, идя по улице, видели, как на балкончиках своих небольших домиков, сидели семьями хозяева и, как я после узнала, пили кофе с каймаком[115] или завтракали. На вопрос, нет ли свободного помещения под квартиру, задавали сейчас же вопрос, а какая семья. Я уж не говорила, что нас 2 семьи, и что у нас в общем счете 9 человек детворы, а только говорила что 2^ое детей. Как только услышат, что дети, то замашут руками и просто говорить не хотят, боже сохрани с детьми. Так мы и вернулись на вокзал ни с чем. На другой день пошли по другую сторону города, но результаты те же, что и первого дня.

Новочеркасск. Привокзальная часть. Источник Wikimedia Commons

Вот пошли мы на 3^й день[116], поднялись от вокзала и там направо был какой-то базар. Стояли подводы, были какие-то лавки с разными товарами. И прямо лицом к базару стоит дом с подвальным помещением. Оконца маленькие и закрытые ставнями, и ещё забитые крест-накрест досками. Около дома в воротах стоит, видно, хозяйка дома. Я подошла и стала спрашивать о квартире, не знает ли она. Она говорит, что не знает. Я у нее спросила, а что это у вас забитое подвальное помещение, может быть, можно будет ей сдать под квартиру. Когда она услышала о подвальном помещении, то стала отказываться его сдать под квартиру, и не потому, что у нас дети, а только потому, что этот подвал забит и нежилой, так как в нем вымерли 2 семьи от тифа. Вот его забили и ничего с ним не делают. Я её стала умолять, чтобы она пустила и не боялась за последствия. Когда я с ней разговаривала, девочка моя спутница бегала по базару и разглядывала привоз. Я со слезами, так упрашивала хозяйку, что она в конце концов согласилась. Принесла топор, отбили мы доски у оконец, их на улицу выходило 3 или 4. Потом отбили мы с ней забитую дверь этого подвала. Боже мой, только нужно было видеть, что там творилось на ступеньках этого подвала, а ступенек было 11 или 13. Все опутано паутиной, ползают пауки, скачут лягушки и всякие слизняки по сырости. Хозяйка затопила на дворе плиту, поставила 2 больших чугуна воды греть. Принесла веник, которым я все посметала со ступенек подвала, открыла дверь в помещение, пахнуло сыростью и какой-то могильной затхлостью. Принесла хозяйка щетки, я сбегала на базаре купила мелу, керосину, и принялись мы за уборку. Там было небольшая прихожая, с плиточкой и 1 большая комната, окошки которой выходили на улицу, а другая малюсенькая, в виде кладовочки. Повыбелили мы все помещение. Полы были деревянные не крашеные. Два раза я помыла полы, скребла и ножем и кирпичем и все старалась подливать в горячую воду керосину как для дезинфекции[117]. Затопили плиточку, хотя было и лето, но чтобы сырость мало-мальски уничтожить. Раскрыли маленькие оконушки подвала. А подвал был такой глубокий, что когда люди проходили мимо оконец, то только видны были, только чуть ли не подошвы человека. Так мы провозились до самого вечера. Хозяйка была украинка, такая добрая, сердечная. Накормила нас борщем, и мы с легким сердцем направились на вокзал сообщить о нашей находке квартиры. Я ничего не сказала той женщине, что это была за квартира. Когда ей сообщила и дочь, что нашли квартиру и что убрали, можно будет переезжать. Вышла я на вокзал, наняла подвозчика дроголя[118]. Когда мы стали со своими детьми и узлами размещаться на дроги, то возчик говорит, вроде, не цыгане, а как цыгане, где вы набрали столько детей. Отвез нас на новую квартиру и вот мы уже ночуем каждый по своим местам. Мне хозяйка дала какой-то тюфячек, одеяльце и я с ребятками, искупав всю детвору, мы расположились счастливые, что не под открытым небом. Я как-то и не думала, что это за квартира. Моя сожительница всё как наседка с цыплятами их кормит, да готовит им пищу, а я думаю о том, куда же мне нужно броситься чтобы найти какую-нибудь работу. Отправилась я в город на разведку. И вот узнаю, чтобы найти какую-нибудь работу, нужно записаться на биржу труда, которая находится в каком то атамановском дворце, и что нужно внести 5 руб.

Я рассказала своей соседке, она мне одалживает 5 руб. Я вношу и записываюсь на биржу труда. Мне сказали, чтобы я в течении 1^й – 2^х недель наведывалась. У меня там записали моё образование. И вот, если бы не образование, то, возможно, мне бы раньше подыскали работу, а то всё пытались с образованием. Так я наведывалась больше 10 дней. Наконец, мне говорят, что есть работа, но, возможно, я не пойду на эту работу – это технической в музыкальную школу. Я так обрадовалась, что я буду работать. Взяла адрес и направилась. Эта школа была расположена на ул. Платова. Когда я пришла и подала зав. школой, Попову Федору Ивановичу, направление из биржи, он меня очень хорошо принял, и в справке было тоже известно, что я человек грамотный.

Сказал мне, какие у меня обязанности по работе. Это уборка помещения и следить, чтобы всегда были в полной чистоте музыкальные инструменты. Потом указал, где я могу поселиться со своими ребятами. Была это продолговатая небольшая комната, половину комнаты занимала огромная плита, в этой плите было вмазано 7—8 плит. Стоял топчан, пол цементный.

В этой комнате была кухня, когда здесь не так давно стояла какая-то воинская часть, и школа переселилась только недели 2 назад. Как я обрадовалась, что и работа, и бесплатный угол будет у меня с детьми. На другое утро забрала свою семью и с легким узлом переселилась. Спасибо, бывшая хозяйка квартиры дала мне временно матрасик на топчан, а моя сожительница ещё мне одолжила 2 руб. на хлеб и необходимую пищу для детей. Прибыв на место работы, я ребятишек оставила в своем уголке, а сама пошла знакомиться с помещением. Это было небольшое здание, в котором было 8 или 9 комнат, в которых стояли пианино, в некоторых классах большие зеркала, лежали в футлярах на столах скрипки, стояли виолончели и др. струнные инструменты, было в некоторых комнатах в кадках большие комнатные цветы, одна комнатка была как канцелярия, где находился Зав. школой. Здесь стоял письменный стол, ещё небольшой столик и 2 небольших шкафчика. Вот это всё я должна была держать в образцовой чистоте.

Из моей комнатки выходила дверь в какой-то большой двор. Это был огромный двор, где выходил черный ход из какой-то гостиницы, а ещё дверь из парикмахерской. Эта парикмахерская была частная, в ней работали и здесь же жили муж с женой, уже не молодые люди. Я прежде всего познакомилась с ними. Они оказались добрыми людьми, любящие детей. Забрали к себе моих мальчишек, там их подкормили, а я принялась наводить порядки в муз школе. Когда пришел зав. шк., он мне и говорит, чтобы я ещё за отдельную небольшую плату, если хочу, взялась на 2 часа в канцелярии записывать поступающих в муз. классы учащихся и брала положенную плату с них и выдавала за полученные деньги квитанции, а также отвечала уч-ся и вообще посетителям на вопросы по работе школы. Конечно, эта работа была для меня, как игрушка, да только беда в том, чтобы быть канцелярской служащей, нужно было иметь соответствующую одежду. Для тех. служ. у меня было, что натянуть, а вот чтобы среди людей побыть, это было труднее. Я сказала об этом зав. школой, поблагодарив, что он идет навстречу моей нужде. На другой день он принес какое-то поношенное темненькое платице, или своей жены или дочери, и обрядил меня в служащую. Какая зарплата была, совершенно не помню, знаю, что были в ходу донские деньги.

Позже я обзнакомилась с поварами и официантками гостиницы и каждое утро ходила на кухню, в свой чайник брала кипяток, а иногда повар давал что-нибудь съестное для детей, и конечно, и я ела. Так в этом доме мы прожили немного больше месяца, а потом это здание опять заняли под какое-то военное дело, а нашу школу переселили в кино-театр под названием тогда Пате[119]. Там было 2 фойе, Зрительный зал. И вот днем была наша школа, в фойе были поставлены пианино, канцелярия наша свернулась, была там, где касса, вход был 2 лестницы. Вот тут-то мне зажилось с моей муз. школой. Ведь школа работала с 9 ч. утра до 4^х часов, а потом вечером было кино, которое было открыто до 12 ч. ночи. Когда кончались сеансы кино, я ночью должна была убрать и зрит. зал, где стояли 3 пианино, и там же 2 фойе, и лестницы и подъезд, а эта уборка была не из легких. Особенно тяжело было убирать в зрительном зале. Ведь публика была всякая и трезвая и пьяная, да вообще в городе творилось что-то страшное. Молодой женщине было опасно проходить по улице не только вечером, но и днем. Под кассой было какое-то помещение, большая комната, без печи, были батареи парового отопления, но отопления не было, так как батареи и трубы были испорчены и никто их не ремонтировал, так что моя комната была холодная. И вот я если вздумаю покупать своих ребятишек, то это делала в семье парикмахеров, там дети и оставались на ночь спать. За это я им убирала зал парикмахерской. Так мы прожили, наверное, месяца 2—3, а потом, как раз это было уже зимой, когда белые убежали из Новочеркасска и [город] заняли красные войска, то нашу школу тоже переселили из Кино на Ратную улицу в особняк, где жили 2 брата, один врач, другой адвокат, холостяки, которые бежали с белыми из города и бросили свой особняк. Когда я узнала, что нашу школу в срочном порядке выселяют куда-то в отдельный дом, то в душе обрадовалась, что не будет у меня тяжелой ночной уборки.