1 августа 1973 г.

Жизнь в Борисоглебске. 1917 год

Да, 1917^й год, был особенно памятен и очень очень тяжелым для моего здоровья. Ведь как бы то ни было, а я была женой офицера царского времени. Хотя и без году, как говорится, неделя была таковой, но в то время, да и на долгие, долгие годы это такое было пятно на моей душе и такая тягость в жизни что трудно передать, описывая это, нельзя понять. Да ещё была бы я, как говорится, из роду, панского роду, то терпеливо бы переживала, да была бы постарше.

У меня на руках двое ребятишек, которых я при всех условиях как мать, как честная женщина, должна была их растить и ограждать от всех бед. Все же я была человеком, и все эти переживания, как бы я не старалась внутренне переживать и скрывать от окружающих, на мое здоровье очень повлияло.

Когда я вот работала кассиршей и втайне, так переживала, что где-то, а может быть, уже и нет в живых моего мужа, отца этих ни в чем не повинных детей, что они появились на свет в такое время, а я как мать их очень и очень охраняла, за себя я не думала, уж так много я с детства перенесла невзгод, да вообще жизнь меня не баловала. А временная моя спокойная, человеческая жизнь промелькнула, как радостный сон, но только сон, который, как видно, предвещал будущую мою жизнь, как расплату, за это временное счастье долгой тяжелой трепетной жизнью со своей семьей.

Когда я работала в Борисоглебске кассиршей, у меня начались эти тяжелые переживания. В душе я была за все события и сочувствовала, и радовалась, что, возможно, настанет совершенно другое время жизни на земле, но в тоже время и боялась, что меня будут обвинять и, возможно, я, а также и мои невинные малолетки, будут призримыми[108] и даже наказаны, что они дети отца…

Был у нас в столовой зав. столовой. Он же и был буфетчиком, уже не молодой человек, который был не военным человеком. Он ещё раньше был заведующим какой-то столовой. Был человек добрый, человечный. Ко мне он относился по-отцовски. Он знал мои переживания, часто успокаивал, но всё же я очень болезненно переживала это время. Нужно ещё сказать, что перед тем, как мне поступить в эту Советскую столовую, там была кассиршей девушка, нужно сказать, что легкого поведения и просто всеобщего достояния. Её вот этот заведующий уволил, так как у нее оказался по кассе недочет. Как раз её уволили, а меня наняли в то время, когда появился дня за 2—3 до её увольнения отряд матросов. И вот комендант этого отряда стал пересматривать и изучать, кто служит в этой столовой. Спросили у заведующего, характеристики всех обслуживающих столовую. Но у меня какая же характеристика, когда я и работаю считанные дни, да ещё, как тогда говорилось, принадлежу к «гнилой интеллигенции», которой доверять было нельзя.

Работая в кассе я с каждым днем не расцветала, а хирела и стала кашлять. Состояние душевное было очень тревожное. Выходила я на работу в 6—7 ч. утра, а заканчивалась моя служба в 11 ч. ночи. Правда, работа была, как говорится, не бей лежащего. Только нужно было аккуратно заполнять цены в талонах и чтобы сходилось в корешках. Наняла я небольшую девочку няню, для своего малыша, которого она 2 раза в день приносила в столовую и я в свободное время кормила его грудью. Заведующий подкармливал и моего старшего сынишку и вместе с ним и няню тоже девочку 12 лет. Я же, несмотря на хорошее питание в столовой, кушала через силу, и потому, что и здоровье мне не позволяло, а также старалась меньше попадать на глаза и прикрепленным дежурным на каждый день матросам, да ещё чтобы мой, как говорится, кусок хлеба и мяса больше шел на корм сынишки и няни. Я так боялась, что кто-нибудь из дежурных доложит Коменданту, что и я, и всё мое малолетнее семейство кормится в столовой. Что и заведующий может через меня пострадать. Эти переживания, окружающая обстановка, да не скрою, что были и ухаживания со стороны матросов, ведь мне было 22 года, хотя и дохлая была в то время, но всё же безмужняя женщина, да ещё молодая.

Был однажды такой случай, который также отразился на моих нервах и сердце. Мы все девчата служащие столовой, во время короткого перерыва стояли на крылечке нашего подъезда. А на другом подъезде, где было расположено всё начальство отряда и куда приводили и привозили каких-то арестованных, а потом их куда-то уводили и увозили. И вот когда мы стояли у своего подъезда, в это время выводили из 2^го подъезда арестованных и усаживали их в грузовую машину.

Какой-то из арестованных кинулся бежать и как раз в сторону к нашему подъезду. За ним погнался матрос и из нагана его застрелил. Это произошло все на моих глазах. Как я добрела до своей кассы, как я переживала этот случай. Я была, как безумная, всё думала, и думала, вот так, когда-то и меня застрелят за мужа.

Был один из матросов по виду очень страшный своим вооружением. Ведь они были все унизаны лентами с патронами и ручными гранатами. По виду он был могучим мужиком. И вот он по вечерам, очень часто после ужина, садился за столик против моей кассы и всё время наблюдал за мной, как я подсчитываю денную кассу. Однажды он подошел ко мне и спросил, а что это за мальчишка в порватых башмаченках иногда подходит ко мне днем. И стал меня расспрашивать о моей настоящей жизни и конечно о муже. Я сказала, что муж, не знаю, где-то на фронте и что я вот с 2^мя детьми живу и обитаю, как он видит. Когда он меня все расспросил, то я еще больше внутренне разволновалась. Ну, думаю, вот и мой конец подходит. На другой день он днем подходит к кассе и мне говорит, чтобы я дала ему смерок ножки моего старшего сынишки, которому в то время было 2½ года. Боже мой, что он придумал, что только в моей голове не представлялось, дать или не дать смерок. Я сказала об этом разговоре своему заведующему и указала на матроса. Заведующий мне посоветовал не бояться и дать смерок. И вот я отдала. Через несколько часов, днем, когда пришли на обед, ко мне подошел этот матрос и ткнул на кассу какой-то сверток в бумаге со словами: мальчишке. Я не развернула. И только когда под вечер няня принесла малыша и привела старшего сынишку, ко мне подошел заведующий и сказал, ну что там за сверточек, показывай, мама, сыну, ведь это дядя матрос принес для него, то я развернула и оттуда выпали 2 пары ботиночек детских и чулочки. Я заплакала, няня сняла рваные с сынишки и одела ему подарок дяди матроса. Когда же дети ушли я всё время думала, что из чего это ему вздумалось матросу, обувать моего сынишку. И вот тут я опять вспомнила свое житье у тетки, когда я была рослой девочкой, подарки дядьки и последствия этих тайных подарков. Ну что делать. Только переживания и переживания и мысли, возможно, о неизбежных скверных последствиях. После этого подарка, этот матрос продолжал всё чаще и чаще подходить ко мне и перебрасываться словами. Всё больше спрашивая о детях. А однажды, когда в обед няня пришла с детьми, а отряд уже отобедал, я вышла в комнатку, там в кухне в закоулочек, чтобы покормить сынишку грудью, как смотрю, входит этот самый матрос, фамилия его, как я потом узнала, была Ястребинский, да, жуткая фамилия. Когда я прекратила кормление, он подошел ко мне, взял из рук малыша и стал его подбрасывать. А у меня только был страх, что вот он сейчас его подбросит и нарочно бросит на пол и прибьет. Когда он его наняньчил, отдавая мне, говорит: ну этот пацан будет уже жить по-другому, ведь он ровесник Революции, и погладил по голове старшего вышел. На другой день этот же Ястребинский передал мне пропуск к врачу, строго приказал, чтобы я пошла к этому Борисоглебскому знаменитости на прием, добавил что ты полечись, а то дети малые, а ты от чахотки помрешь, все кашляешь. Пошла я к врачу, при осмотре он просто поражался, в каком состоянии у меня нервная система, и стал расспрашивать о моей работе и вкратце о моих переживаниях. Я ему со слезами вкратце тоже рассказала о себе. Он приписал мне какое-то лекарство, а потом на отдельном листочке написал, что у меня такое состояние здоровья потому, что я живу в не соответствующем моему здоровью климате. Что неплохо было бы выехать из этих мест.

А в то время, выезд и въезд из города был совершенно немыслим, так как и город был на особом положении, да в окружности были банды. Когда я пришла от врача, вечером после ужина, подсчитывая свои талоны, подходит матрос и строго спрашивает была ли я у врача. Я ему показала рецепт и записочку. Прочитав её, он говорит, да дрянь девка дело, что тебе климат не подходит, но попей лекарства, может, поможет. Я продолжала работать, всё переживая свои тревоги. Матрос, почти ежедневно, когда только был не занят после ужина, стал подходить к кассе, брал стул и садился, все стараясь заговорить со мною. Я его просто боялась и как вооруженного, и как мужчину, да ещё, по тогдашним понятиям, матроса.

О своих переживаниях я часто делилась с заведующим столовой. Забыла его имя, а отчество было Кириллович. Он меня старался всегда успокоить, что матрос, мол, человек хороший. Я часто просила Кирилловича подходить к кассе, вроде как и помочь мне в подсчете или просто побыть со всякими вопросами по работе. И вот я заметила, что когда стал подходить Кириллович к кассе и когда сидел матрос, то последний на заведующего как-то сердился и не раз ему говорил, чтобы он не мешал мне своими вопросами подсчитывать денежные дела. Однажды он мне говорит, что ты, мол, кассирша, поздно возвращаешься домой, не боишься ли, а то, мол, я тебя провожу. Я ему сказала, что я редко иду домой одна, так как по пути идет из столовой заведующий, и провожает меня до квартиры. О нашем разговоре я сказала Кирилловичу и попросила, чтобы пошел со мной. И вот я закрываю свою кассу, подходит матрос, провожать собрался, а у подъезда стоит завстоловой, который, вроде, поджидает меня, чтобы по пути проводить.

Идем мы трое. Я дохожу до квартиры, останавливаюсь и прощаюсь. Матрос очень недоволен присутствием завстоловой и не в духе уходит. На другой день опять подходит после ужина, усаживается у кассы и всё говорит о том, чтобы меня проводить. Боже мой, как я всё это переживала, никто, никто меня не поймет. Приходит Зав к кассе и торопит меня с подсчетом, чтобы я раньше ушла, вроде, прибегала няня и сказала, что что-то болеет малыш. На мое счастье, в отряде тревога, и они всем отрядом отправляются куда-то в окрестности Борисоглебска. Не было отряда; только дежурные кушали, дня 3.

Как-то мне матрос говорит, что скоро их отряд пойдет на продолжительное время к станции Филоново. И вот, говорит, я могу тебе выправить пропуск от коменданта на выезд из Борисоглебска. Спасибо ему, я смогла уехать из Борисоглебска, да ещё он сказал, чтобы я могла с собой взять, из продуктов, какие хочу крупу и сухари. Указал, какого числа он будет дежурить по станции, и что тогда он не будет осматривать содержимое моего багажа. Вывоз пищевых продуктов не разрешался, и у кого обнаруживали, то отбирали. Так закончилось мое «хождение по мукам» в Борисоглебске. Что будет дальше, как мне придется бедовать с малыми ребятами, я особенно не задумывалась, только было [бы] мало-мальское здоровье, а работы я не боялась.

Из Борисоглебска я по пути остановилась у брата в Воронеже. Но жить мне там мне никак нельзя было, так как они, брат и невестка, очень бедствовали и жили полуголодные. Отправил меня мой брат в мой родной Острогожск.

Когда я туда приехала, то опять обратилась к крестной, которая временно меня приютила. Позже я сняла в подвальном помещении комнатку и стала работать квартальной. Моя работа заключалась в написании кому по кварталу какого-нибудь заявления, а также распространять какие там были требования по дворам от городской управы. Не помню, через сколько времени, но это было уже в 1918 году, приехал мой муж с фронта. Он заехал в Воронеж, и там брат сказал, что я обитаю в Острогожске. По приезде в Острогожск муж и др. уч-ся гимназисты старших классов были направлены в Острогожский уезд по переписи населения по деревням. Не помню, сколько времени они были на переписи. Когда вернулись, то уж хорошо не помню, муж, как военный человек, был призван вести работу по Всеобучу[109]. Он ходил ежедневно на занятия и вел военное обучение из Острогожской молодежи, по большинству это были ребята гимназисты старших классов.

Жизнь протекала тяжелая, голодная, а к тому же очень и очень неспокойная. Были в окрестности Острогожска различные банды, каких-то вспоминаю зеленых, Маруси и ещё др. Всеобуч был, хорошо не помню, организован красной гвардией. Получал муж военный паёк – ну что это за паёк, он состоял, как нас 2^ое взрослых из 300—200 гр. хлеба суррогата, да ещё нужно было за ним, с полночи занимать очередь, а часто уходили без хлеба. Иногда давали вместо хлеба небольшую селедку или семечки подсолнуха. Я старалась по рекомендации людей, знающих меня, брать стирать белье. Но всё этот заработок был каплей в море. А ребятки подрастали, их нужно было все же как-то питать. Вспоминаю, какая у меня была утварь кухонная. А ведь приспособилась и так, что, вроде, у меня и много было разных кастрюль. А был у меня, даже не помню, как он попал ко мне и когда, еще материнский медный чайник. И вот в этом чайнике, я прежде всего кипятила воду для питья, для купанья детей и скудной бельевой стирки. После того, как с водой покончу, наливала уже воды и варила какую-нибудь похлебку или что-то на подобие супа или борща. Если удавалось раздобыть пшена, то пшенную кашу, все в том же чайнике который после всех этих варок тщательно мыла и чистила, так как он был какой-то красной меди, и быстро чернел. Можно было бы все же переносить всякие лишения, если бы не было гражданской войны.

Не помню, какого числа, но в конце лета, наверное, в августе, город заняли белые. Слышим [звон] в церквах города, а их было вместе с пригородными и домовыми 17. Ну звонили главным образом в соборе и других центральных церквах. Стали по дворам ездить верховые казаки, а меня к тому же вызвали в управу, как квартальную, чтобы разнесла по своему кварталу записки с предписанием, всем людям идти в собор и на площадь, где будет торжественный молебен. На молебне я не была, так как детей не с кем было оставить, а муж со своим отрядом Всеобуча, должен был присутствовать. Хотя муж и рассказывал об этом молебствии, но точно не могу ничего вспомнить.

Всем офицерам 2^го Кавалерийского Запасного полка, а также всем офицерам, разных родов войск, проживающих в Острогожске, было после молебствия на другой день явиться, не знаю, в какое-то военное учреждение. Ещё помню, вечером уже, смеркалось, я взяла коромысла и пошла, недалеко от квартиры в один дом по-воду, там во дворе был колодец. Когда я стала выходить из ворот двора с водой, смотрю, по улице двигается какое-то войско конное, все в черных бурках, каких я никогда не видала, и мне показалось, что это какие-то демоны, до того они были страшные и, как мне показалось, огромные. Эти всадники приостановились, один схватил у меня ведра с водой и стали, передовая друг другу, пить воду. Так они выпили воду и ещё 2^ое побежали к колодцу, набрали и мои ведра, и что нашли около колодца, вынесли и поили проезжающих. Потом, как мне муж сказал это был отряд Шкуро, который двигался на Коротояк и дальше на Воронеж.

Казаки Волчьей Сотни есаула А. Г. Шкуро – партизанского отряда 3-го конного корпуса. Русская армия в первой мировой войне. Из личного фотоальбома генерала графа Ф.А.Келлера. Источник: Romanovempire.org

Ночь мы с мужем провели в страшной тревоге, так как очень волновались, что завтра сделают с нашими воинами и запасного полка и другими. Приходили к нам ещё 2 прапорщика, тоже обучали ребят в Всеобуче. Это Тихонов Вася и Долгополов Толя, это бывшие наши Острогожские гимназисты. Им тоже велено было явиться. И вот наступило утро страшного дня. Что сделают с мужем и какова моя дальнейшая жизнь? Когда пришли на тот пункт, куда велено было явиться, с прибывшими стали обращаться очень грубо и, как рассказывал муж, не стали считаться, что явились люди. Было приказано сейчас же доставить все документы о прохождении службы в царской армии и опять с этими документами явиться в указанное время. Вот ушел муж с документами, и больше я его не видала. Куда он девался и что с ним, я долго не знала. Да не я одна, а все семьи куда-то девшихся мужей и отцов.

Ещё до прихода белых в Острогожск я подала свои документы в отдел народ. образования с просьбой дать мне место учительницы или в городе в начальную школу или куда-нибудь в деревню. В то, как говорится, смутное время, было не до школ. Все я ходила узнавать о своем назначении, но все ничего не добивалась, так как школы нигде не работали и нас, таких учительниц, как я, было немало.

Стала я бедствовать особенно остро. Ведь я тогда была, как какая-то прокаженная. Да если бы не было ребятишек, то я бы себя чувствовала по-иному, а к тому же у меня должен был появиться на свет 3^й ребенок. Пришлось жить чуть ли не подаянием или выполнением всякой работы. Недалеко от Острогожска, в 35 верстах находился хутор Гончаровка. Из этой Гончаровки были люди крестьяне и ночевали с подводой, как раз в хозяев того двора, где я жила с детьми в комнатушке. При разговоре с мужичками я вдруг узнаю, что в Гончаровке живут моя тетя по умершему родному дяде брата моей мамаши. И что тетя Ксения Ивановна живет с мужем, видно, вторым после дяди, который в Гончаровке работает кузнецом.