Как-то перед вечером, муж собирался в баню. Неожиданно зашел вот этот самый Жила к нам. Я как раз, помню, испекла какое -то печенье к чаю и говорю, что вот, пока придет муж из бани, готовила стол к чаю. Правда, какой то этот самый Жила был человек, по-моему, семьей невоспитанный, стал ходить по комнатам, всё рассматривает, ощупывает и даже поднял на кроватях покрывала и пощупал, какие простыни. Не помню, о чем мы с ним разговаривали, но только мой человек быстро вернулся, сказав, что-то неладно с водой в бане. А как мне позже сказал наш солдатик Трофим, что их благородие простоял несколько минут в коридоре и что в баню и не ходил.

Только по уходе нашего гостя мне муж говорит, чтобы я (уже это второй случай) не отвечала, когда встречусь с Жилой на его приветствие. Прошло долгое время, я его нигде не встречала. А как-то на вечере в клубе были танцы. И мой муж и другие танцевали кадриль. И вот, я не помню, с кем была в паре, но когда фигура танца изменилась, и пары должны были поменяться, я очутилась в одной паре вот с этим Жилой. И я без всяких там разговоров, повернулась и ушла из круга танцев и села на стул. Конечно, я своего кавалера оставила в неловком положении. Он после окончания танца подходит к мужу и говорит, иди к своей жене, она, наверное, во время кадрили заболела или почувствовала себя плохо, так как бросила меня и ушла. Но такое мое поведение было очень по душе муженьку, и он меня даже похвалил.

Теперь вспоминаю из жизни в полку. Любители женщины и молодежь стали готовить оперу «Руслан и Людмила», часто собирались на репетицию. Я в то время была беременна и участия в постановке не принимала. Сидела в ряду и смотрела на сцену. Вот, вот должна быть показана голова великана, на сцене. Мне так было интересно посмотреть. Говорили, что художники солдаты сделали из бумаги-картона красивую, но страшную голову.

Руслан и голова. Иллюстрация к сказке А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» Источник: «Виртуальный Русский музей»

Смотрю пробирается ко мне командир полка, предлагает мне руку и уводит в буфет, говорит, что его супруга очень хочет со мной побеседовать. Ах, если бы кто знал, как я в душе кляла этого старого командира. Ведь мне так хотелось посмотреть голову, а он меня увел. Когда мы пришли в буфет, он оставил меня среди женщин и они меня усадили. Ну я так спроста и поделилась о том, что мне так хотелось посмотреть голову. Мне жена командира и говорит, что очень хорошо сделал её муж, что увел меня с этого зрелища, что мне, как беременной женщине, да ещё 1^м ребенком, нельзя и не нужно смотреть на разные там страшные вещи и картины, что при моем положении может отразиться на будущем ребенке. Я, конечно, ничего не поняла, но за будущность ребенка я переживала, а потому была и благодарна полковнику.

Так, сколько делали репетиций, и не помню, в каком это месяце, когда должны были праздновать какой-то [юбилей?] или годовщину полка, эту должны были сделать постановку, но война 1914 года помешала и, как мне говорил мой муж, что многие кадровые офицеры были убиты в первые же дни войны, командир был тяжело ранен. Погибли и Жила, и Пеньковский и ещё многие из полка, а муж был ранен и после полевого госпиталя, который был под Люблиным, был отправлен в тыл сначала в Москву, а потом его отправили в Воронеж, где он долго лечил руку и глаза, а потом больше года служил в Воронеже не знаю при каком полку, но только он готовил маршевые роты из выздоравливающих солдатиков и сопровождал их на фронт. Так мы во время 1^й Германской войны[96] прожили почти год в Воронеже, а позже мужа послали в город Борисоглебск.

Когда мы жили в Белевском полку, часто с мужем ходили в лес, который был вот прямо около городка. Там в лесу было так прекрасно, сколько там было разных цветов и ягод земляники. За час нашей прогулки мы набирали по ведру земляники. Какая это прекрасная душистая ягода. Я с этой земляники наварила варенья. Во время лагерей, наш полк стоял близи крепости Ивангород, полк лагерей расположился в палатках. Мы с мужем, вернее, для меня, у крестьян поляков сняли в хате комнатушку и я там готовила приданное для будущего ребенка.

При врачебном осмотре у меня обнаружили какие-то непорядки в моей беременности и отправили меня в Варшаву в госпиталь, где лечились военные и солдаты и офицеры, а также было и женское отделение. Мельком, когда мы шли по городу Варшаве, я видела многое, тогда для меня невиданное. Впечатление осталось от, кажется, в то время главной улицы Варшавы, Иерусалимская аллея – где я смотрела как сидели за столиками, под зонтиками на улице люди и тянули через соломинку какую-то прохладительную жидкость. Я ещё такого никогда не видела и всё удивлялась.

В госпитале я пробыла недели 2, а может быть, чуть больше, как в одно прекрасное утро начальник госпиталя объявил, что госпиталь, вроде, закрывается, и что больных женщин, за которыми не приедут мужья, будут отправлять в сопровождении солдат по полкам места службы мужей.

Что и почему нам больным не сказали, но когда я и ещё одна женщина, в сопровождении солдата ехали на извозчике по улицам Варшавы к вокзалу, то в городе было такое движение людей и какое-то паническое поведение. И только, когда мы поместились в вагоне, переполненном офицерами, мы узнали, что вот-вот должна быть объявлена война.

Стало как-то и страшно и больно, что вот, война, хотя я в то время совершенно не представляла, какая это война. Я только вспомнила о войне с Японией в 1904 м году и также вспомнила и картинки, и рассказы о гибели наших русских солдатиков, там в далекой Японии.

Когда я уезжала в госпиталь, то свою квартиру убрала, всё было в порядке, было в квартире чисто и уютно. Мы даже с мужем подготовили детскую коляску для будущего ребенка.

И вот я вернулась в квартиру. Большинство вещей запаковано. Мои банки с вареньем стоят на столах и мой муж из этих банок угощает солдатиков его роты. То уйдет в полк, то вернется домой, так как весь полк уже был подготовлен в военный поход. Только ждали часа объявления приказа о выступлении. Дома мы распрощались, какая это была тяжелая минута расставания с человеком, которого, возможно, ты видишь в последний раз и столь дорогим для тебя местом твоей мало-мальски счастливой жизни. Да. Эта жизнь длилась только 11 месяцев, когда я была любимым человеком и вообще чувствовала себя человеком. Я поехала на вокзал, а муж с полком выступили на войну.

Вот я была уже на 6^м месяце срока своей беременности, и после поддержки своего какого-то не совсем здорового состояния, после госпиталя, должна была двигаться к месту эвакуации в город Воронеж. Со мной были небольшая плетеная корзиночка исключительно с детскими пеленочками и всем необходимым детским, были 2 лубочных коробки, одна круглая, которая только застегивалась кожаным ремешком, где были сложены более ценные мои вещи: как-то паспорт, будильник, 6 чайных серебряных ложечки и кое-что из одежды, платья, и в другой четырехугольной, которая тоже только застегивалась ремешком была полным наполнена всякими сладостями, которые мне муж заготовил перед отъездом. Там было несколько пачек пиленого сахара, несколько плиток шоколада, несколько пачек печения, каких-то пряников, ну и др. сладости, и вот, помню, перед отъездом мне муж посоветовал в уголок этого коробка положить в кастрюличке небольшого жареного цыпленка, ну как на дорогу.

Не помню, как мы двигались до Киева, помню, что наш поезд подолгу делал остановки двигаясь на север, а на запад мчались эшелоны на фронт с солдатиками.

Вот мы в Киеве, что там творилось: это трудно передать, только нужно было пережить. Поезда переполненные семьями военных, эвакуированный на север были переполнены. Вот и мой поезд, я со своим багажем, да в своем состоянии не знаю куда и двигаться. Нанимаются носильщики поднести вещи в вагон, но только за большую плату и только золотом. Беру носильщика за 10 руб. золотом, он должен был мне внести вещи 3 места в вагон. Когда подали поезд, началась жуткая посадка. Конечно, если [бы] я была не беременная, то я бы смелее пробивалась бы сесть, вернее, влезть в вагон, а то я этой толпы просто боялась, что меня и придавят и др. что получится, а носильщик там, где-то от меня сзади с вещами пробивается. Меня какие-то военные подхватывают на ступеньках вагона, втаскивают на площадку, поезд стал медленно отходить, а вещи мои там у носильщика. Какой-то пожилой офицер по моему плачу, что вещи остаются, и я указала на носильщика, этот офицер записал № носильщика и его фамилию, тот крикнул и поезд пошел, и я осталась в руках с одним носовым платком. Что-то долго мы ехали и вот в Курске мне стало плохо. Женщины, которые были в вагоне, стали ухаживать за мной, и так я кое-как, не помню уже, на какой день, добралась до Воронежа.

И вот я в Воронеже в тяжелом положении, так как все необходимые вещи оставлены на станции в Киеве, а самое главное там остался в моей круглой лубочной коробке мой паспорт. А что же мне делать без паспорта. Хорошо, что мой незабываемый дорогой брат Гриша и его жена Елена Васильевна меня приняли и поселили у себя и оказывают мне дорогое родительское внимание. Он же брат дал телеграмму туда в полк и всё же, несмотря на начавшуюся войну, муж дал телеграмму в Киев начальнику станции и уже через месяц я с каким то поездом получила в Воронеже свои оставленные вещи. И что было удивительно, что все мои лубочные коробки были без всяких замков, только на ремешках, всё мое богатство было совершенно цело, а самое главное был цел паспорт. Только ничем я не могла воспользоваться, из сладкого съестного. Я же в квадратный ящик, где были все сладости, в судочке вложила поджаренного цыпленка, который разложился от тепла, так как был больше месяца в этой коробке, и настолько всё содержимое пропиталось испорченным запахом цыпленка, что как мне до слез было жаль всё выбросить, но кушать ничего нельзя было.

Когда я получила паспорт, то уже в Воронежском казначействе могла получать за мужа деньги по аттестату, хорошо не помню, в какой сумме, руб. 60—65.

В Воронеже в частной больнице – родильной доктора Яновского я родила своего первого сына. И когда после родов окрепла, то наняла себе недалеко от брата комнату, где поселилась со своим малышом. Прожила я месяца 2, как в один из дней, когда я была с малышом у брата Гриши, прибыл раненый муж, он из полевого лазарета был направлен в Москву, а там уж распределяли, видно, куда можно по желанию раненого и вот его направили со своим солдатиком Трофимом, как сопровождающий, в Воронежский госпиталь. Трофим не был ранен, но он имел 10^ти дневный отпуск, а потом после побывки дома в Курской губернии в деревне, был опять отправлен на фронт. Какова судьба хорошего солдата Трофима, так я и не знаю. Когда была у нас встреча с мужем вот у брата. Так это произошло неожиданно, я уже с сыном собралась уходить на свою квартиру. И вот, провожая нас, невестка Елена Васильевна открывает дверь, а на пороге стоят грязные, измученные, обросшие 2 военных, один солдатик, а другой офицер. Сразу она не узнала моего мужа, а он её обнял и разрыдался. После недолгого пребывания у брата, мы все своей маленькой семьей направились на мою квартиру. Квартира была у одной, видно, состоятельной женщины, по национальности итальянка – Маричели. Жила она одна, во дворе имела дом, комнат в 5—6 – она была вдова. У неё во дворе было 3 огромных цепных собаки. Моя комнатка выходила на террасу. И вот, помню, когда я поселилась у хозяйки, она такая была добрая, такая хорошая, как мать и по отношению и ко мне, и к ребенку. Малыш был очень спокойный, и я могла оставлять его на хозяйку на несколько часов. Всегда когда я купала малыша, то хозяйка присутствовала и учила меня и обращаться как с ним, и вообще ей эта процедура очень нравилась. И вот однажды, искупав, я малыша спеленала и положила в своей комнате на кровать, а сама вышла, чтобы убрать после купанья. Видно, дверь, которая выходила на террасу, была плохо прикрыта. Только я подошла к двери своей комнаты, чтобы глянуть, как после купанья спит малыш, как увидела в стеклянную дверь, что в моей комнате, видно, вышла через открытую дверь из террасы, [стоит] огромная собака и обнюхивает кровать, на которой посапывал мой мальчик. При виде такого я вскрикнула и потеряла сознание. Моя хозяйка услышала мой крик. Поняла, почему такое со мной произошло, вошла в мою комнату и собаку увела, через дверь террасы во двор, а там привязала её на цепь. Потом вернулась ко мне, привела меня в чувства. А как я испугалась и думала, что собака кинется на ребенка и разорвет его на клочья или съест. Ну, да чего молодой матери в тот момент только что и не пригрезится.

Когда мы с мужем и сыном пришли на мою квартиру, то прежде всего хозяйка приготовила ванну, в которой бы помылись и муж и солдатик.

Нужно сказать, что как у барина их благородия, так и у денщика было полно полно вшей, да таких страшных. Белье как того, так и другого мы с хозяйкой сожгли, на костре во дворе. Солдатик переодевшись, распрощался с нами и направился на станцию, чтобы попасть на считанные дни своего отпуска, в деревню.

Муж остался в комнате. И вот, видно, у него так была потрясена нервная система, что его нельзя было оставить на минутку в комнате одного. Он начинал так рыдать, так плакал, что просто стоило большого труда его чуть-чуть успокоить. Когда уже в чистом белье сидел он в комнате, то вши даже не знаю откуда они только и брались, опять стали выползать и ползать по белью. Тогда мы с мужем отправились в городскую баню. Так я взяла номер, где он опять в горячей воде мылся, снял чистое белье с себя, но со вшами. Это белье я отдала уборщику, чтобы он его уничтожил, а муж опять надел чистое белье, рубашку и кольсоны. В бане он побрил себе побелевшую на войне голову. И вот несмотря на такой уход и мытье, и перемену белья, всё же вши, нет, нет да появлялись. Через 2 дня, муж с братом был направлен в госпиталь, где он лечился от контузии[97] и был ранен в руку[98].

Уже точно не скажу в каком это было месяце, но ещё муж находился в госпитале когда в Воронеж приехал царь Николай II с царицей и двумя дочерями[99].

Здесь же уместно[100] описать и вид царя и его встречу в Воронеже народом и городом. Я с братом и невесткой пошли на главную улицу г. Воронежа, тогда Дворянская чтобы посмотреть, как с вокзала будет ехать царь. Город был убран 3^х цветными полотнищами материи и флагами: синий, красный и белый. Все витрины магазинов тоже были с портретами царя и его семьи тоже всё это украшено национальными тогда бывшими флагами. Поприехали или пришли пешком много людей из деревень. Ведь подумать только царя встретить и посмотреть. Николай II ехал в открытой коляске. Стоял на ногах и рукой приветствовал, встречающий его народ. С ним рядом сидела царица, а напротив их 2 дочери, тоже сидели. Женщины были в белых платьях, по бокам и сзади ехали генералы и всякие там министры, все в военной парадной форме, все жирные, на груди во всех какие-то знаки наград – медали, на плечах блестящие эполеты, и в 3^х или 4^х были по груди, через плечо протянуты голубые, широкие муаровые ленты. Все они сидели развалившись в колясках или ландо[101]. С народом не здоровались. Как только Николай II въехал с вокзала, в центр города через построенную арку, как зазвонили во всех церквях, а их было в городе больше 40. После тихого движения по Дворянской улице, а на улице весь народ кричал ура, а в разных местах играли духовые оркестры «Коль славен»[102] и «Боже царя храни»[103].

После молебствия в Митрофановском монастыре царь со всей свитой стал объезжать в то время еще мало существующие в городе госпиталя, где лечились воины 1^й отечественной войны 1914—1918 годов. Мой муж лечился как раз в госпитале быв. дворянском собрании. Очень хорошее здание. Как рассказывал муж, царская семья и сопровождающие ходили по палатам. Все раненые, которые были не тяжело раненые, стояли на вытяжку, как и полагается военному человеку, только в больничных халатах, а тяжело раненые кто, как мог приподнимались на локтях, или просто встречали и провожали взглядом, приближающих[104] к нему царских особ. Раздавала царица всем раненым какие-то образочки, но не с чистого серебра, где было, уже не помню, на одной стороне изображение какого-то святого, кажется, Георгия Победоносца, а на другой по-славянски написано: «Спаси и сохрани». Сколько пробыл Николай II в городе, не помню.

После лечения мой муж ещё продолжал ходить лечить руку на электричество в госпиталь. У него всё пальцы не разжимались на левой руке, но его уже комиссия не послала на фронт, а остался он в Воронеже, при Смоленском пехотном полку, и вел обучение и провожал вторично выздоравливающих солдатиков, т. наз. маршевые роты.

Обучение это происходило от 1 до 3^х, а потом собирался батальон выздоравливающих и муж и [с] ним 2—3 прапорщика сопровождали эшелоны к фронту, возвращались в Воронеж и опять, занимались своим делом и так больше года. Потом мужа направили в в Борисоглебск. Там в Борисоглебске, я уже не помню, какой-то был расположен пехотный запасной полк под каким-то номером 2 [неразборч.][105]. Весной и летом этот полк был направлен в Тамбов, где муж и я с ним прожили не помню, сколько времени, где, как сейчас помню, при нас произошло время событий Февральской революции. Хорошо помню, как я с хозяйскими дочерьми пошли на главную улицу г. Тамбова, где выступали какие-то ораторы, двигались по улице пехотные полки, стоявшие в Тамбове. Вижу идут роты солдат по улице, и вот идет рота моего мужа, а его солдатики, видно, в знак его человеческого отношения и обращения с ними, они его несли на руках и временами подкидывали вверх, а я так боялась, что его уронят и покалечат. Интересное было зрелище, когда солдатики вошли в Институт благородных девиц[106], который был на главной улице Тамбова, там поснимали портреты царской семьи и других бывших царей и князей. Сказали девушкам Института, чтобы они нарядились в парадные платья и пригласили их прогуляться по городу отпраздновать Февральскую революцию. Интересно было смотреть, как девушки под руку с солдатиками маршировали по улице. Вскорости после этого моего мужа отправили вторично на фронт, а я оставалась с первым ребенком и ещё беременная вторым. Перед тем, как уезжать мужу на фронт, он меня всеми правдами и неправдами устроил служить в Тамбове в Казенной палате. Там было много служащих беженцев с Польши. Всё бы было хорошо, но ещё до Февральской революции, когда я поступила, то, как и всем женщинам был медицинский осмотр, и если видели, что женщина беременная, её увольняли со службы. У меня была еще беременность маленькая. И вот когда уехал муж на фронт, я очень боялась, что вот пройдет 3 месяцев, опять будет медицинский осмотр, и меня уволят. Я решила сделать аборт. В то время это мероприятие стоило больших денег 200—300 руб. И вот я наняла извозчика, и по указанным адресам женщин, работающих со мной, поехала к врачам. К первому врачу я попала к старичку. Я ему об аборте не сказала, а просто спросила у него, чтобы он определил беременна я или нет, и если беременна, то какое время. Он, конечно платно принял меня и говорит, чтобы я открыла рот. Посмотрев он сказал, что да, беременна месяца 1½—2. Я конечно такому осмотру не поверила и, уходя от него, про себя называла его старым бесом, мол, что он мог определить, таким осмотром, раскрытием рта. Поехала ко второму врачу. Этот врач был средних лет, все врачи были мобилизованы, все ходили в военной форме. Когда я обратилась к врачу с просьбой об аборте, он меня спросил, не девушка ли я. Я с обидой ответила, что у меня есть ребенок, и что муж вторично на фронте. Тогда он мне с улыбкой ответил, что государству нужны воины, а посему аборта он делать не будет. Я поехала к 3^ему, когда он меня выслушал, то сказал: нет, нет, я этим делом не занимаюсь, а вы, такая молодая цветущая женщина, благополучно родите защитника отечества. Больше я не поехала к врачам. Утром пришла на свою службу, со слезами поделилась с женщинами. Они мне ещё указали на какую-то секретную акушерку. Я побоялась к ней обратиться. Подумала, а что если неудачно, и что я могу погибнуть и оставить сиротку своего первого сына. И так с трепетом, что вот будет медицинский осмотр и меня уволят. Всё же я себя успокаивала тем, что я здоровая женщина и что на какую бы то ни было работу наймусь и не пропаду с ребенком. Но какое счастье, после февральской революции, пришло какое-то распоряжение, право, не знаю от кого, чтобы у нас в казенной палате образовались какие-то группы охраны детства и материнства. Наверно, это было дорогое распоряжение В. И. Ленина, ведь он так любил детей. И вот был отменен этот позорный медицинский осмотр, и отменено увольнение беременных женщин. Не помню, сколько я прожила в Тамбове, но когда полк, в котором служил мой муж, возвратился в Борисоглебск, я тоже уехала из Тамбова.

Там я наняла себе комнату у очень хороших людей, эстонцы или латыши. Хозяйка была вдова, у нее было 3 дочери – 2 взрослых, одна подросток, – сын, который где-то учился на врача, и слепая сестра мужа. Какая это была чудная семья, как они оберегали меня, как родную от всяких невзгод и мое материнство. Две старших дочери работали в госпитале сестрами милосердия.

Вот вспомнился мне такой печальный и страшный момент. Дом, в котором я снимала комнату, был угольный[107]. На большой улице в Народном доме были расположены не знаю сколько рот солдат. И как рассказывали, что этим солдатам на обед дали порции супа или борща с несвежим мясом. Солдаты взбунтовались и напали на своих ротных командиров. Они их с гиком, каким то диким криком выгнали с казармы и стали толкать, бить куда попало и ногами и кулаками. Я в это время сидела в комнате, но когда услыхала шум, то хотела выбежать на терраску, но меня девочки не пустили, чтобы я не видела этого страшного зрелища. Солдаты гнали офицеров, избивали их, срывали погоны, те падали, они их приподнимали и так гнали. Завернув за угол, какой был страшный крик, я мельком глянула в окно со своей комнаты и просто потеряла сознание.

Результаты этого бунта: 2 офицера после недолгого лечения в госпитале умерли, у двоих были выбиты глаза. Всего избивали 9 человек, а солдат было, взбунтовавших больше 2^х рот. Как потом рассказывали, самых зачинщиков судили, а всех остальных отправили без срока на фронт. Да это зрелище было страшное. Хорошо что в это время мой муж был на фронте, а то всё возможно было бы. Но вот пришло время мне родить своего бедного сыночка 2^го. Роды были легкие, после роддома я прожила на этой квартире месяца 2, а потом перешла, на более дешевую. О муже редко редко получала вести с фронта.

На фронте было тревожно. А у нас здесь в тылу, тоже было не радостно. Появились какие-то банды. К нам в Борисоглебск приехал довольно большой отряд моряков. Город был на военном положении. Начались аресты буржуев. Мне удалось по большому счастью поступить работать кассиршей в так наз. Советскую столовую. До прихода моряков-матросов в этой столовой кушали жители города. Столовая была расположена в 1^м подъезде, уже не помню, какой-то самой большой гостиницы. Когда пришел отряд матросов, то в 1^м подъезде гостиницы так и оставалась столовая, а во втором подъезде был расположен комендант и вообще начальство моряков. Сами моряки были все унизаны гранатам и по 1—2^мя наганами. В столовой только они стали кушать. Они завтракали, обедали и ужинали. Денег не платили, а я должна была как кассирша подыматься к казначею и у него брать талоны книжечки для кормления отряда, и на каждом талоне и корешке должна была писать на какую сумму кушал тот или другой матрос. Они имели права кроме положенного горячего брать 2^ое и 3^е по своему желанию и потому в талонах и на корешках была разная цена. После ужина я должна была тщательно проверить все талоны и корешки дневного расхода питания отряда. А утром должна была сдать в хозяйственную часть эти талоны. С каким я страхом подымалась за этими талонами на 3^й этаж, так как на каждой площадке этажа стояли вооруженные матросы и по пролету. Были очень часты такие случаи, что только отряд расположится кушать, как по зданию гостиницы начнет стрелять и пулемет и ружейные выстрелы, это банда обстреливала. Тогда отряд бросал еду и мчались на сражение с бандитами. А мы все, служащие, падали на пол и прятались в простенках.