— Эй, ребята… — скромно произносит Хелен после того, как все отстраняются друг от друга. — Вы уж простите, что все так неожиданно получилось. Что я всех вас напугала и заставила переволноваться.

— Не волнуйся, подруга, все хорошо, — дружелюбно отвечает Ракель и бросает многозначительный взгляд на Эдварда. — Хотя о таких вещах надо говорить заранее.

— Зато какой классный получился сюрприз, — с хитрой улыбкой гордо приподнимает голову Эдвард. — А то все: «Эдвард куда-то влип, Эдварду опять не сидится на месте, Эдвард такой-сякой…»

— Ага, вообще-то, из-за Эдварда у нас тут массовые обмороки чуть не произошли! — хмуро бросает Терренс. — Да, мы этого избежали, но один все-таки упустили.

— Всякое бывает, приятель, — скромно отнекивается Анна. — Что уж теперь…

— Кстати, Анна, ты как сейчас себя чувствуешь? — проявляет беспокойство Ракель, погладив Анну по руке.

— Уже намного лучше. Как будто ничего и не было.

— Эй, красотка, ты только не угробь нам друга! — расставляет руки в бока Эдвард. — Перкинс, конечно, не показывал этого, но он весь аж позеленел, когда ты свалилась без сознания.

— Подтверждаю! — восклицает Терренс. — Наверное, если бы нас не было рядом, он бы впал в ступор и ничего не сделал для того, чтобы тебе помочь.

— Ох, парни, видели бы вы свои бледные и испуганные рожи, когда ваши красотки слишком расчувствовались здесь, — невинно улыбается Даниэль. — Вам самим было в пору совать под нос вату с нашатырем.

— Кто бы говорил, крутыш! — громко усмехаются Терренс и Эдвард, скрестив руки на груди.

— Однако они правы, приятель, — подмечает Хелен. — Ты выглядел таким перепуганным, что тебя самого надо было в чувство приводить.

— Зато теперь мы знаем, что у наших голубков есть кое-что общее, — шутливо отвечает Терренс, встав у Даниэля и Анны за спиной и приобняв их за плечи. — Один у нас падает в обморок при виде крови, а другая – при виде покойников. Ну прямо созданы друг для друга!

— Заткнись, МакКлайф, — с невинной улыбкой говорят Даниэль и Анна.

Сэмми два раза уверенно подает голос.

— Что? — широко распахивает глаза Терренс. — Вон даже Сэмми со мной согласен!

— Прежде чем ржать над другими, советую обратить внимание на себя, — спокойно говорит Даниэль и останавливает взгляд на скромно хихикающем Эдварду. — Тебя это тоже касается, малой.

— Ну ладно вам, ребята, что вы над человеком смеетесь, — устало вздыхает Ракель. — Он испугался по причине. Вот и выглядел зеленым и впал в ступор.

— Неужели ты и правда так испугался? — с грустью во взгляде спрашивает Анна, запустив пальцы в волосы Даниэля.

— Ну а как ты думаешь, принцесса? — удивленно спрашивает Даниэль, обеими руками погладив щеки Анны. — Как я мог оставаться спокойным в тот момент, когда ты упала без сознания на пол, выглядела ужасно бледной и никак не приходила в себя?

— Ох, Даниэль, любимый…

Придерживая одну щеку Даниэля ладонью, Анна несколько раз нежно целует другую.

— Прости, пожалуйста, мой хороший. — Анна сначала проводит рукой по волосам Даниэля, а затем закидывает руки ему на шею и заключает в крепкие объятия. — Я совсем не хотела тебя напугать.

— Просто больше никогда так не делай, — просит Даниэль, водя руками вдоль спины Анны вверх-вниз. — Я и правда сейчас чуть с ума не сошел. И был бы в полном ступоре, если бы не ребята.

— Извини, мне очень жаль.

Сэмми с негромким лаем кладет лапу на колено Даниэля, который с легкой улыбкой гладит его по голове, пока Анна продолжает мило прижиматься к нему.

— Кстати, а что за история с трупом, про которую девчонки упомянули, пока мы пытались пробудить тебя? — слегка хмурится Терренс.

— Да было дело… — задумчиво отвечает Анна. — Не помню, сколько мне было, но вроде бы не очень много. Был в моей компании друзей один мальчишка, который предложил нам отправиться на прогулку куда-то за город. Ну, мы шли-шли, болтали, вкусняшки ели… Потом что-то привлекло наше внимание, и мы пошли посмотреть. Что-то накрытое тряпками… А когда этот парень их убрал, то перед нами предстал человеческий труп. Труп какого-то мужчины. Видно, он лежал там уже давно, поскольку был сильно прогнившим и источал сильный неприятный запах мертвечины. До сих пор помню его…

— Ничего себе… — слегка морщится Даниэль.

— В нашей компании было три девочки, включая меня, и два парня. Тот, который снял тряпки, проявлял к нему нездоровый интерес, а другой отвернулся. Те две девочки бросились бежать. Ну а я сначала истошно закричала, а потом меня и вовсе вырвало. Стало очень плохо: нечем было дышать, голова кружилась, стало очень жарко… И я в итоге провалилась в темноту. Очнулась уже в другом месте в окружении девочек и парня, которому вид трупа не понравился. Они хотели отвезти меня в больницу, но я уговорила их этого не делать. И категорически запретила что-либо говорить моим родителям. Я требовала, чтобы они держали рот на замке.

— И твои родители до сих пор не знают? — интересуется Хелен.

— Нет, они ничего не знают. Хотя спустя некоторое время после того случая мне пришлось поехать на похороны одного нашего близкого родственника. Я думала, что как-нибудь справлюсь, но вид гроба и само пребывание на кладбище наводили на меня панику и чувство необъяснимого страха. И если поначалу я как-то держалась, но когда гроб начали опускать в могилу, то мне стало еще хуже. И в конце концов я потеряла сознание. Но даже после такого я не призналась своей семье в том, что мы с друзьями нашли на прогулке труп, при виде и запахе которого я была в ужасе.

— А разве у тебя не было возможности остаться дома и не ехать на похороны? — удивляется Эдвард.

— Я пыталась уговорить родителей позволить мне остаться дома. Говорила, что мне нужно заниматься учебой. Но вы ведь прекрасно знайте, что меня тогда никто не слушал. Мол, раз сказали ехать, значит придется ехать. Да и старших надо слушаться: они говорят – ты делаешь молча. Вот и пришлось подчиниться. Это был мой первый опыт похорон. Моральную поддержку мне никто не оказывал, не успокаивал. Все только лишь зыркали и требовали вести себя тихо и не позорить людей, спохватившись лишь тогда, когда я лежала на земле без сознания.

— Анна, девочка моя… — с сочувствием произносит Даниэль, покрепче обняв Анну и прижав ее к себе, и целует ее в макушку. — Малышка…

— Вот с тех пор я до дрожи боюсь всего, что связано с покойниками. Вид трупа, его запах, кладбища, гробы, могилы… Я… Я не могу смотреть на все это спокойно. И… Была в ужасе от того, что… Мне придется пережить все это вновь, посетив похороны Хелен.

— Но слава богу, тебе не придется это сделать, — скромно улыбается Ракель. — Я и сама не люблю кладбища. Всегда ухожу из них в подавленном состоянии и стараюсь не задерживаться. Хотя такого дикого страха перед ними у меня никогда не было.

— Даже не знаю, чего я боюсь больше: самолетов, собак или покойников.

Сэмми жалобно скулит и мягко трогает ногу Анны лапкой.

— Не думай об этом, принцесса, — настаивает Даниэль, поглаживая Анну по голове. — Не забивай свою головку подобными мыслями. На похороны подруги тебе, к счастью, идти не придется. А если придется когда-нибудь в будущем, то я буду рядом и ни на шаг не отойду.

— Мы все будем рядом, — с легкой улыбкой уверяет Терренс. — Обещаем.

— Все хорошо, подружка, не переживай, — мягко произносит Хелен, поглаживая Анну по руке.

— Пожалуйста, не говорите моим родителям о том, что я вам рассказала, — с грустью во взгляде просит Анна. — Не хочу, чтобы они знали. Вы ничего не скажете, верно?

— Можешь нам довериться, Анна, — уверенно говорит Эдвард. — Мы ничего им не скажем.

— И про этот обморок тоже не говорите. Им не нужны лишние переживания. Тем более, мне уже гораздо лучше.

— Если для тебя это так важно, мы сделаем как ты скажешь, — обещает Наталия.

— Спасибо огромное, ребята, — дружелюбно благодарит Анна. — Вы лучшие. Самые лучшие на этом свете.

Сэмми два раза уверенно подает голос, а Анна мило целует Даниэля в щеку и смотрит на него нежным, полным любви взглядом. В ответ на что тот, продолжая крепко ее обнимать, трется кончиком носа об ее нос. Тем временем Эдвард и Терренс подходят со спины к сидящим на диване Наталии и Ракель и трогательно их приобнимают, сцепив руки на груди своей второй половины, пока те одаривают своих мужчин широкими улыбками. Ну а Хелен скромно хихикает, когда ретривер забирается на нее и прижимается поближе к ее груди, всем видом говоря, как сильно он хочет любви и внимания от своей хозяйки, по которой все это время ужасно скучал.

***

После бесцельной прогулки по городу и выпитого стакана крепкого напитка Питер возвращается к себе домой. Он выглядит заметно напряженным после того, как в очередной раз разругался с Хиллари и Мартой, которые, как и всегда, проводят время вместе на скамейке у высотного здания, где находится его квартира. Накричав на них, осыпав целой кучей оскорблений и послав их после очередной порции критики его образа жизни, взбешенный мужчина яростно жмет на кнопку вызова лифта до тех пор, пока он не приезжает и не раскрывает двери. А когда за пару секунд до их закрытия в кабину хочет зайти какая-то пожилая женщина, парень достаточно грубо выталкивает его и таким образом едет на нужный этаж в полном одиночестве, закатив глаза, пока слышит оскорбления и возмущение по поводу отсутствия воспитания у нынешнего поколения.

Как только дверь лифта раскрываются, Питер быстрым шагом некоторое время идет по широким коридорам, не замечая никого и ничего вокруг. Ничего не говорит он и тогда, когда ему навстречу идет Кларисса Ларсон, его соседка, которая вежливо с ним здоровается и спрашивает как дела. Не оборачивается в тот момент, когда она с подозрением смотрит ему вслед и слышит, как он что-то бубнит себе под нос низким, грубым голосом. А как только он добирается до двери с номером своей квартиры, Роуз открывает ее с помощью одного из ключей на небольшой связке. Заходит внутрь, запирает ее за замок и прямо в уличной обуви и верхней одежде направляется в свою комнату.

— Блять, как же меня все заебали… — раздраженно рычит Питер. — Как я хочу, чтобы всем было на меня по хер. Чтобы ни одна сука не читала мне нотации, о которых я никогда не просил и не прошу. Сколько можно трепать мне нервы и учить меня жить?

С этими словами Питер небрежно швыряет ключи на письменный стол и камнем падает на кровать, уставив свой взгляд на потолок.

— Я взрослый человек и сам могу решать, что мне делать. Чего вы все прикопались ко мне? Живите вы, сука, своей жизнью! Отцепитесь от меня! Какое вам до меня дело? И жить не даете, и сдохнуть мешайте!

Питер с усталым вздохом проводит руками по своему бледному лицу.

— Ну хоть вообще из дома не выходи… — гораздо спокойнее говорит Питер. — Хоть здесь меня никто не трогает.

В этот момент Питер чувствует, как его лежащий в кармане кожаной куртки телефон издает несколько однократных вибрацией подряд.

— Не считая всех тех, кто уже задолбал слать мне сообщения и звонить. — Питер достает из кармана свой смартфон, быстро пролистывает список уведомлений, смахивает их пальцами и швыряет его в сторону. — Когда же вы поймете, что я не хочу никого видеть и слышать? Когда наконец-то оставите меня в покое? Сука! Вот точно надо вынимать SIM-карту, чтобы никто не звонил! Затрахали уже своими звонками!

«Ну, я бы так не сказал, приятель, — раздается голос галлюцинации в виде Теодора, расхаживающего по всей комнате со скрещенными на груди руками. — Ты просто ведешь себя как девчонка, строящая из себя сильную и независимую личность, которой не нужен мужик. Вот ты притворяешься сильным духом чуваком, которому на хер не нужен этот мир.»

— Он мне не нужен.

«Ты его просто боишься. Боишься показать ему свои чувства и считаешь, что агрессия и нападение – лучшая защита.»

— Ахереть, как быстро у тебя меняется мнение, — хмуро бросает Питер и лениво принимает сидячее положение. — То ты говоришь мне, что все эти люди – зло и нечисть. То утверждаешь, будто я должен перестать от них бегать.

«Извини, но таковы твои мысли. Ты и сам не понимаешь, что тебе нужно. И хочется, и колется, как говорится. С одной стороны, тебе нужны все эти людишки, ибо ты думаешь, что им под силу помочь сохранить твой рассудок. Но с другой, твое недоверие к людям достигло своего апогея, и ты готов отвернуться даже от тех, кто не делал тебе ничего плохого.»

— В глубине души я понимаю, что поступаю глупо, бегая от ребят. Понимаю, что скучаю по ним. Что они мне сейчас очень нужны. Находясь в одиночестве, я схожу с ума и теряю себя.

«Ты обрекаешь себя на то, чего так боишься. Как правило, люди стараются всеми правдами-неправдами избегать того, что вызывает у них панику. А ты идешь против системы, протягивая к себе нечто по имени Страх и во всю с ним сосешься, не желая отпускать.»

— Ох, да какая теперь разница?

Питер встает с кровати и подходит к окну, скрестив руки на груди, и начинает наблюдать за тем, что происходит на улице.

— Если честно, я вообще не понимаю, почему тяну время. Почему все еще живу в том мире, в котором мне нет места. В котором меня ничто не держит.

«Ну почему же ничто? — удивляется Теодор. — Даже если твоей ненаглядной больше нет, это не значит, что у тебя нет никаких обязанностей перед другими. Например, группа. Ты что, реально хочешь ее кинуть? Хочешь подвести своих дружков? Хочешь лишить их возможности осуществить свои самые заветные мечты и завоевать мир своей музыкой?»

— Пытаешься навесить на меня чувство вины?

«Говорю как есть. Если группа распадется, то ты будешь в этом виноват. Тем более, однажды это уже едва не произошло. А все из-за тебя. Из-за того, что ты повел себя как эгоист и думал больше всего о себе. И плевать хотел, чего хотели другие.»

— Если я и продолжу играть, то не буду получать удовольствие. Это будет уже рутинная работа, от которой меня начнет тошнить.

«Мало кто работает там, где мечтал. Люди работают, потому что надо что-то есть, что-то покупать и чем-то платить за жилье. Им нужна денежка. Много денежек.»

— А на хера оно мне? Все равно я больше не вижу смысла в этой жизни. Не за что бороться.

«Твои проблемы с дружками не должны влиять на работу. Раз уж ты взялся за дело, то продолжай его.»

— Я могу продолжить выступать. Могу. Хотя если честно, мне реально по хер на группу. Вообще плевать, что с ней будет. Плевать, распадутся они или нет.

«Так ты потянешь их на дно.»

— Пусть выгоняют и ищут замену.

«Ты ведь помнишь, что говорили ребята? Без кого-то из вас группа будет уже не той! Не будет тебя – не будет группы.»

— Мне жаль, — без эмоций произносит Питер.

«Ох, слушай, Питер, ну тебе самому-то не надоело уже так себя вести? — устало вздыхает Теодор. — Да, у тебя траур, ты страдаешь, я понимаю. Но ты же не можешь жить так вечно. Надо как-то брать себя в руки и жить дальше.»

— Я и не буду жить вечно. Однажды моя жизнь будет оборвана. И я сделаю так, что никто об этом не узнает.

«Ты же не хочешь этого, признай. Ты вообще не хотел, чтобы все так сложилось.»

— Ты прав. — Питер отходит от окна и начинает наматывать круги по комнате. — Я не хотел. Не хотел жить так, как живу сейчас. Но к сожалению, этот мир со мной не согласен. Он отторгает меня.

«Ну так ты повернись к нему лицом, а не жопой. Улыбнись ему и скажи что-то доброе, а не показывай средний палец и не шли всем проклятья и оскорбления. Отношение окружающих зависит от того, как ты с ними обращаешься. Хочешь, чтобы тебя любили– веди себя соответствующе и не выкобенивайся. Тот мужик в баре сказал тебе очень даже верные вещи, которые стоило бы принять к сведению.»

— Любить мир, который меня ненавидит? Который пытается от меня избавиться? Который терпеть не может видеть меня счастливым?

«Ты сам решил, что он тебяненавидит, — подмечает Теодор. — Решил так после того, что с тобой произошло. Причина твоего недоверия к людям заключается в том, что ты когда-то запер на семь замков и не выпускаешь наружу.»

— А стоит мне это отпереть, как все резко изменится?

«Если ты того захочешь.»

— На хера мне что-то вспоминать, если скоро меня не будет на этом свете? Я же не собираюсь всю жизнь вот так страдать. И терпеть нотации своей жалкой копии, которая существует лишь в моей голове.

«Кстати, о жизни на свете…»

Теодор резко останавливается посреди комнаты, подходит к столу, облокачивается на него ягодицами и прикладывает палец к губе.

«А тебя никогда не преследовало чувство, будто ты пытаешься сдохнуть уже не в первый раз? Что в тот раз, когда тебя спасли твои дружки, подобный случаи могли быть и ранее?»

— Чего? — сильно хмурится Питер и резко разворачивается к Теодору. — В смысле, не в первый раз?

«Разве та попытка самоубийства была первой?»

— Да, первой! А до этого я просто себе как-то вредил!

«Ты так в этом уверен, приятель? — загадочно улыбается Теодор. — Уверен, что ранее ничего подобного не было?»

— Такие вещи не забываются! Я прекрасно помню тот день, когда хотел сдохнуть.

«А что если подобное было и раньше? Вдруг у тебя уже давно есть опыт в этом деле? Правда кто-то или что-то тебя останавливает и спасает.»

— На что ты сейчас намекаешь?

«Ни на что! Просто озвучиваю вслух мысли, которыми забита твоя белобрысая головушка. Ты ведь на самом деле каким-то нутром чувствуешь, что все это тебе знакомо.»

— Блять, это какой-то бред! — резко отрезает Питер, схватившись за голову. — Моя галлюцинация заливает мне какую-то дичь… А я, дебил, все это слушаю, да еще и отвечаю тебе. На то дерьмо, которое ты несешь.

«Могу еще раз повторить, что ты должен сделать, чтобы избавиться от меня.»

— Я не хочу ничего узнавать и вспоминать! Сколько уже можно повторять? Не. Хо-чу!

«Придется, Питер, придется, — решительно заявляет Теодор. — Если мне понадобится заставлять тебя еще лет десять-двадцать, то я это сделаю. Я сделаю все, чтобы ты наконец-то услышал голос своего подсознания и выпустил на волю то, что держишь у себя в башке как каких-то пленников.»

— Ты одна из причин, по которой мне очень хочется сдохнуть. Потому что ты уже задолбал меня своим словесным поносом. Особенно бесишь ты меня в те моменты, когда происходит что-то плохое. Когда я, сука, и так хочу повеситься от отчаяния и безысходности. И когда ты провоцируешь меня.

«Ты сам на всех обозлился. Я тут не причем!»

— Ага, между прочим, это из-за тебя меня несколько дней назад забрали в полицейский участок и выписали огроменный штраф за нарушение общественного порядка. И продержали в обезьяннике всю ночь, опустив только лишь под утро.

«Тот мудак реально напрашивался на то, чтобы ему хорошенько начистили фофан! Он получил что заслужил!»

— Мне, походу, осталось совсем немного до того, чтобы реально начать выходить на улицу, чтобы убивать и калечить людей просто так. Прямо как мой папаша в свое время.

«О да, папкины гены реально работают!»

— Я не больной!

«Да? Тогда я существую в реале!»

— Если бы это было так, ты бы уже давно лежал мертвый в земле. Я бы не оставил тебя в живых.

«Окей, парень, и все-таки… Ты что, твердо решил сдохнуть и наплевать на тех, перед кем у тебя есть обязанности?»

— Парни и без меня справятся и будут выступать дальше. А если захотят распустить группу, это уже не мои проблемы.

«Ты так говоришь, потому что находишься в депрессии из-за смерти своей девушки, которую убил твой отец. А пока она была жива и здорова, ты был готов сутками пахать на эту группу. И вроде как хотелось жить. Пусть даже если у тебя была целая куча нерешенных проблем, которые ты предпочитал игнорировать. Но которые и по сей день влияют на твою жизнь.»

Питер ничего не говорит и лишь устало вздыхает, на пару секунд прикрыв глаза с желанием перестать слышать и видеть перед собой Теодора, который теперь не дает ему покоя ни днем, ни ночью и снова сводит с ума. А в какой-то момент его взгляд останавливается на толстой книге, что лежит на краю письменного стола. Дневник его биологической матери Джулии, который он забрал у женщины по имени Бриттани во время их разговора. Пристально посмотрев на него пару секунд, мужчина медленно подходит к нему, берет книгу в руки и рассматривает темно-коричневую обложку, на которой более светлой краской нарисовано толстое дерево с размашистыми ветками.

«М-м-м, хочешь посмотреть, какие секретики твоя мамочка доверяла своему дневничку?» — хитро улыбается Теодор, расхаживая вокруг Питера.

— Интересно ведь знать, какой была ее жизнь, — пожимает плечами Питер. — Может, благодаря этому дневнику я смогу узнать что-то интересное и лучше понять ее и Маркуса.

«Тот случай, когда никто не надерет тебе жопу за то, что ты читаешь чужой личный дневник.»

— Заткнись и смойся куда-нибудь.

Продолжая рассматривая обложку, Питер подходит к своей кровати, присаживается на край, раскрывает первую страницу объемного дневника и начинает просматривать записи, которые Джулия делала мелким, аккуратным и ровным почерком, старательно выводя каждую букву и не позволяя себе допустить ни одной ошибки в словах. Не обращая внимание на Теодора, который напевает себе под нос какую-то надоедливую песенку и наматывает круги по всей комнате, Роуз внимательно читает все, что пишет эта женщина.

Он отмечает, что дневник она вела еще с ранних лет, поскольку в записях упоминается свадебная церемония ее матери с отцом Маркуса. Пишет, что отношения с отчимом у нее складывались прекрасно, и она спокойно приняла его и своего нового брата, также относившийся к ней очень тепло. Хотя порой жаловалась на то, что мать буквально душила своими требованиями, а она сама не решалась возразить, ибо боялась и стеснялась. Немало упоминаний и о том, как Маркус стал для нее самым главным защитником, который не щадил никого, кто смел как-то обижать ее. А обидчиков у Джулии в то время было довольно-таки немало…

«Дорогой дневник, эти задиры сегодня опять меня доставали. Я уже не знаю, куда от них деваться и что мне делать. Все это затевает один из парней – так называемый лидер. Он меня просто ненавидит, хотя я никогда не делала ему ничего плохого. Никогда не делаю. Никому не перечу, делаю все, о чем меня просят, не вступаю ни в какие конфликты и драки. Но это все равно кому-то не нравится. Например, сегодня они не только больно дергали меня за волосы и подставили подножку, так еще и где-то спрятали мою сумку с вещами. Начали обзывать меня плохими словами и в очередной раз посмеялись над моей молчаливостью и скромностью. Господи, сколько же слез я пролила из-за этих людей. На свою маму я уже и не надеюсь, потому что она игнорирует мои жалобы на этих задир. По ее мнению, я им просто нравлюсь, но они не знают, как проявить симпатию, и поэтому вот так себя ведут. Смешно, правда? Я же вижу, что с другими девочками они общаются прекрасно и не задирают их, а меня используют как грушу. Ох, слава богу, меня хотя бы не бьют. Хотя и морально мне очень тяжело все это пережить.

Но теперь у меня появилась надежда на защиту. Потому что меня защитил мой сводный брат Маркус. Он уже давно заметил, что меня что-то беспокоит, но я ничего не говорила. И мне не пришлось ничего говорить, потому что он стал свидетелем того, как те задиры издевались надо мной. Маркус решительно подошел к ним и потребовал оставить меня в покое. А когда те отказались и начали оскорблять его, он без раздумий бросился в драку и так крепко избил самого главного моего обидчика, что тот был в шоке. Конечно, их быстро разняли и отвели к директору школы на разборки. Маркуса даже отстранили от занятий на неделю. Но именно в этот момент я начала еще больше восхищаться своим братом и считать его самым близким человеком. Более близким, чем моя родная мать и Роланд, мой отчим. Маркус – единственный, на кого я всегда могу положиться. Единственный, наверное, на этом свете, кто действительно меня всем сердцем любит.»

Среди записей в дневнике Питер находит подтверждение словам Маркуса о том, как они с Джулией действительно признались друг другу в симпатии и начали встречаться в тайне от своих родителей, которые были решительно против этого союза. О том, как ими было принято решение сбежать из дома и пожениться при первой же возможности. О том, как эта женщина впервые в жизни возразила своей матери и громко заявила о своих желаниях, что были восприняты как оскорбление и попытку устроить бунт.

— Да уж… — задумчиво произносит Питер. — Мать Джулии определенно была авторитарной женщиной. Она буквально контролировала каждый шаг своей дочери и загрузила ее по полной. Удивительно, что сама Джулия не взбрыкнула гораздо раньше. Слишком поздно начала осознавать, что у нее должны быть свои желания и чувства.

Если Питер уже знает про некоторую часть детства и зарождающиеся отношения Джулии с Маркусом, то он проявляет куда больший интерес к записям, в которых говорится о том, каким был брак его биологических родителей. Получает подтверждение своей догадке о том, что все было не так уж мило и гладко, как утверждал сам мистер Лонгботтом.

«Маркус говорил всем, что наши отношения были идеальными, а у нас никогда не бывало проблем. Но на самом деле все немного иначе. Я не могу сказать, что сейчас это так. Да, поначалу все действительно было гладко: он работал, я училась и тоже подрабатывала. Проводили вечера дома, готовили вместе ужин, смотрели телевизор. По выходным выбирались в город… Могли о чем-то поспорить, но как-то быстро все решали и умели договариваться. Но пару дней назад у нас произошел первый серьезный скандал. Мужу не понравилось, что я общалась с парнем, с которым, по его мнению, я заигрывала. Хотя это всего лишь мой однокурсник, с которым у меня очень теплые отношения.

Я честно об этом говорила, но Маркус меня не слышал и твердил, что его не любят, не ценят и не уважают. Мол, я хочу наставить ему рога за спиной. Ох… В общем, это был ужас. Я еще никогда не слышала столько оскорблений с его стороны. И вот мы не разговариваем уже два дня. Я так часто плачу, что мои однокурсники и коллеги начали переживать за меня. А Маркус не просто молчит, так он еще и наотрез отказывается от любой моей еды, которую я готовлю ему на завтрак и ужин. Муж либо ходит голодным, либо сам что-то себе покупает и ест. Ох… Если честно, я уже начала жалеть о том, что решила уйти из дома и выйти за него замуж. Было ли это правильным решением? Может, моя мать была права, возражая против нашего романа?

В последнее время Маркус очень сильно изменился. Он уже не тот порядочный парень, которого я впервые встретила дома у Роланда. Впрочем… Совсем уж милым и пушистым он никогда и не был. Был в его глазах какой-то нехороший огонек… Да и стоило раньше задуматься над тем, с какой жестокостью он разбирался с моими обидчиками. Я была слепа и глупа и не замечала этого, но… Маркус в такие моменты себя не контролировал. И однажды, когда он в очередной раз разбирался с тем задирой, мой муж настолько крепко его избил, что тот минут пять лежал на полу без сознания. И его в итоге увезли в больницу с сотрясением мозга. Я недавно решила все это проанализировать и задалась вопросом, а не опасно ли мне оставаться с этим человеком?»

Питер нервно сглатывает и переворачивает страницу, чтобы прочесть то, что написано дальше.

«Впрочем, другого ожидать и не стоило, когда у него настолько жестокий отец, который брался за ремень при любом удобном случае и постоянно наказывал своего сына. Бывало даже, что и мне доставалось. Особенно после того, как им с мамой стало известно о наших отношениях. В такие моменты Маркус не боялся ругаться с Роландом, а однажды он и вовсе набросился на него с кулаками и чуть не прикончил. Я должна была еще тогда задуматься об этом и разорвать отношения от греха подальше, но… Как бы то ни было, я люблю этого человека. Он многое для меня значит. Или… Мне так кажется?

Можно ли назвать любовью то, что я к нему испытываю? В последнее время я все чаще начала задаваться этим вопросом. Что мне нравится в Маркусе? Только то, что он всегда за меня заступался? То, что стал для меня каменной стеной, за которой я чувствовала себя в безопасности? Человеком, способный решить те проблемы, которые я стеснялась решать из-за отсутствия решительности и громкого голоса? И… Все… Больше я не могу назвать никаких причин. И нет у меня того трепета, о котором мне говорят знакомые влюбленные девочки. Тех самых… Бабочек в животе… Я ничего этого не чувствую. К поцелуям Маркуса я равнодушна, его объятия не вызывают во мне трепет… А в постели никаких фейерверков эмоции с моей стороны нет. Можно сказать, я симулирую, чтобы не обидеть Маркуса, который как-никак старается. Видно, что он меня очень любит, но иногда этот человек меня пугает… Точнее, стал пугать в последнее время. И я не знаю, как мне выпутаться из этой ситуации…»

— Значит, Джулия позволяла себя любить, — заключает Питер. — Никакой любви с ее стороны не было. Попытки Маркуса за нее заступиться был единственным, что ей в нем нравилось. Но он об этом не знал, потому что она боялась его обидеть… Или даже… Разозлить…

Слегка нахмурившись, Питер продолжает читать записи из дневника Джулии:

«Дорогой дневник, вчера у нас с Маркусом произошла очередная ссора на почве ревности. Мой муж вот уже долгое время обвиняет меня в измене, которой никогда и не было. Он что-то себе напридумывал и теперь говорит, что я гуляю с какими-то мужиками и сплю с ними. А все из-за того, что я стала поздно возвращаться домой. Ну а что я могу поделать, если надо решить все проблемы с учебой, а на работе просят задержаться за дополнительную плату? Лишние деньги сейчас не помешают! Но моему мужу это совсем не нравится! Маркус требует, чтобы я едва ли не предоставляла ему полный отчет о своих передвижениях: куда иду, с кем, что делаю, с кем говорю, во сколько приду. Он хочет знать все! Хорошо, я в подробностях рассказала ему примерный план на вчерашний день. Но что-то пошло не по плану, и я вернулась позднее обычного. И поэтому муж устроил мне скандал, назвав гулящей дрянью, прошмандовкой, шлюхой, изменницей…

Никакие мои оправдания Маркус и слышать не хотел. Он настаивал лишь на своей точке зрения. Мол, долго размышлял над ситуацией и наконец-то понял, что его дурачат. Что я, сучка поганая, вожу его за нос и не хочу исполнять обязанности жены. Обвинил в том, что я его никак не ублажаю, не забочусь, предпочитаю вилять задницей перед чужими мужиками. Все это довело меня до истерики. Я плакала и не могла оставаться. Мне было ужасно обидно от того, что мой муж посмел обвинить меня во всем этом и не верил моей правде. Думал, что прав только он, а я вся такая лживая тварь. Я как могла пыталась убедить мужа в том, что люблю его и верна ему, но он словно оглох и требовал от меня признания во всех моих изменах. Признания в том, что вместо работы и учебы я целыми днями провожу время с какими-то парнями и даю всем, кто этого захочет.

Маркус потребовал, чтобы я целыми днями сидела дома и не смела даже выходить из дома. Говорил, что учеба девке не нужна, ибо ее обязанность – заботиться о муже и доме, а деньгами он и сам сможет нас обеспечить. Но я наотрез отказалась, поскольку мне нравилось учиться там, где мне хотелось, и ходить на работу. Да, не всегда было просто, но я была счастлива пообщаться с людьми. Тем более, и однокурсники, и коллеги относились ко мне с теплотой и заботой и поддерживали в трудные моменты. Они всегда говорили мне, что Маркус – не самый лучший партнер для меня, хотя я долго отмахивалась и говорила, что люблю его. Хотя после всех его обвинений я окончательно в этом засомневалась. Засомневалась в том, что хочу и дальше жить с этим человеком и продолжать слышать все те нелепые обвинения.»

— Просто так обвинить человека на основе каких-то своих суждений? — удивленно спрашивает Питер. — Без доказательств? Да уж, у мужика точно крыша поехала…

«Сейчас раннее утро. Маркус демонстративно выкинул приготовленный мною завтрак в мусорку, не съев ни кусочка, сделал себе кофе, выпил его и молча уехал на работу. А я пишу все это в слезах и впервые как никогда всерьез задумалась о разводе. Да, я хочу покончить с этим и жить нормальной жизнью. Возможно, мне придется уехать в другой город ради своей же безопасности, чтобы Маркус со злости меня не прикончил. Он может. Тем более, что у меня появились нехорошие подозрения после того как муж стал приходить домой в рваной одежде и с кровью на ней и руках. И ладно бы, это произошло пару раз – я бы подумала, что он просто с кем-то дрался. Но в последнее время это происходит почти каждый день. Да и взгляд у Маркуса стал каким-то бешеным, ненасытным… Как будто он хочет кого-то убить…

Ох… Не хочу себя накручивать, но… По телевизору в последнее время стали говорить о массовых убийствах жителей города. О трупах, которые полиция находит каждый день. То, как над ними издеваются, поражает своей неимоверной жестокостью. К счастью, кому-то удается уцелеть, и они дают интервью репортерам и сотрудничают с полицией, которая никак не может установить личность убийцы, считая, что это может быть один и тот же человек.

И я начинаю подозревать, что… Ею может быть Маркус. Мой муж. Может, именно поэтому он приходит домой такой взвинченный и весь в крови? Можно было бы рассказать кому-то о своих подозрениях, но я боюсь, что Маркус может расправиться и со мной. Поэтому я вынуждена держать рот на замке. Хотя подозрений с каждым днем становится все больше и больше: то кровь на одежде, то какие-то мелкие вещи, которые я раньше не видела, то ножи в карманах мужа… Да, я уже нашла у него несколько таких, а один из них был весь в крови. От чего мне становится очень страшно. Неужели мой муж – и есть тот самый убийца, который уже бог знает сколько кошмарит людей и убивает тех, кто никак между собой не связан?

Меня спасет только развод. Больше ничего. Если я останусь с Маркусом, то он может прикончить меня. Тем более, что во время обвинений в измене и требовании от меня какой-то правды Маркус пару раз поднимал на меня руку. Выкинул кое-что из моих вещей в окно. Несколько дней назад даже отобрал у меня документы, которые я каким-то чудом смогла отвоевать. Вчера вот порывался отобрать у меня деньги. Пригрозил даже запирать меня дома на ключ, если я так и буду его обманывать. Короче говоря, муж хочет забрать у меня все. Хочет, чтобы я просто сидела дома, смотрела тупо в окно, ждала его с работы и готовила ему вкусные ужины. Живя в постоянном страхе за свою жизнь и молясь о том, чтобы я могла спокойно уснуть и проснуться на следующий день.»