Питер так и не смог заснуть после того как прошлой ночью ему приснился, пожалуй, самый ужасный и неприятный кошмар за всю его жизнь. Впрочем, по его синякам под опухшими и воспаленными глазами видно, что он уже давно не знает, что такое здоровый и полноценный сон, а если все же засыпает, то лишь на какое-то время. Про нормальное питание этот парень также не вспоминает и перебивается лишь какими-то перекусами, что не всегда могут быть сытными и полезными. Из-за чего его порой мучают боли в животе, чувство слабости и головокружение, но он полностью это игнорирует. Все его мысли только лишь о Хелен. О ее смерти, которую он никак не смог предотвратить. И о том, кем является на самом деле. На какой стороне остаться. Какую из двух своих личностей стереть раз и навсегда. Галлюцинация в виде его полной копии по имени Теодор все больше заставляет Питера думать о тех вещах, о которых долгое время предпочитал не вспоминать, хотя и не уверен, что готов возвращаться к тем вещам, что доводят его едва ли не до истерического состояния. Но между тем прекрасно понимает, что и правда должен понять, по каким причинам не имеет возможности нормально жить.

Впрочем, потеряв смысл жизни после гибели своей возлюбленной, Питер уже не хочет ни за что бороться. Сидя в крутящемся кресле напротив письменного стола и рассматривая многочисленные фотографии, которые находятся в альбомах, в галерее на его смартфоне и в ноутбуке, он всерьез мечтает о том, чтобы какая-то невидимая сила забрала его с собой, чтобы мог воссоединиться с Хелен и быть с ней целую вечность. Слезы наворачиваются на глаза, пока он вспоминает все самые светлые моменты, которые они пережили вместе не только в те времена, когда они были друзьями, но и в те, когда их уже связывали романтические отношения. А на душе снова будто бы кошки скребутся, когда в голову лезут воспоминания о том, как он мог быть несправедлив к своей второй половинке и причинять ей боль своими неприятными высказываниями и обвинениями без доказательств.

— Мне так стыдно, дорогая… — шепчет себе под нос Питер, рассматривая одно из селфи, на котором они с Хелен широко улыбаются в камеру и выглядят очень счастливыми. — Стыдно за те моменты, когда я был несправедлив к тебе. Когда я набрасывался на тебя с ложными обвинениями и ждал от тебя ножа в спину. Я знаю, что ты бы никогда так не поступила. Ты уже столько раз доказывала свою верность, а я, мудак, посмел в ней усомниться. Посмел поверить тому, кто просто хотел свести меня с ума.

Питер с грустью во взгляде вздыхает, кончиками пальцев проводя по лицу Хелен на экране смартфона.

— Да, я все еще не могу полностью довериться людям. Не доверяю ни тебе, ни друзьям… Даже себе порой не верю. Но… Я ведь не могу жить так вечно! Не могу постоянно ото всех бегать.

Питер нервно сглатывает.

— Я хочу любить. Хочу быть счастливым. Хочу общаться с людьми и заводить друзей. Хочу им доверять. Но у меня ничего не получается. Не получается понять себя и решить свои проблемы.

Питер бросает короткий взгляд в сторону.

— Хотя… Зачем мне теперь их решать? Зачем делать что-то, когда жизнь лишена всякого смысла? Когда у меня нет ни одной причины оставаться в этом гребаном мире! Который подарил мне одну лишь радость за все эти годы – тебя. Ты единственная, кто мог вдохнуть в меня жизнь. Но что мне делать теперь, когда ты умерла? Что прикажешь делать? Я не хочу жить тебя! Не хочу! Мне не нужна никакая другая девушка! Не нужна!

Питер пролистывает и просматривает еще несколько фотографий с Хелен на своем смартфоне, пока с каждой секундой все больше слез стекает по впалым щекам. А в какой-то момент он резко отключает телефон, откладывает его в сторону, складывает руки на столе и прячет в них лицо, в очередной раз горько рыдая и не сдерживая желание издавать душераздирающие крики без страха, что его соседям это может не понравиться.

— За что мне все это? — низким, дрожащим голосом недоумевает Питер. — Почему именно я? Что я сделал? Почему у меня не получается быть счастливым? Почему счастье уходит от меня, стоит ему меня найти? Какого, сука, хера, у меня отобрали любимую девушку? Единственную, которую я по-настоящему любил! Неужели меня теперь до конца жизни будут преследовать неудачи? Неужели я снова и снова буду терять что-то важное? Терять возможность наконец-то обрести долгожданное счастье?

Питер издает истошный крик, утыкаясь носом в поверхность стола.

— Такое впечатление, будто я много прошу! Как будто у меня какие-то нереальные запросы! Как будто прошу звезду с неба достать! — Питер негромко всхлипывает. — Я же прошу совсем немного! Всего лишь немного искренней любви и заботы. Людей, которые меня бы не обманывали и не предавали. Девушку, которая могла бы вернуть мне веру в человечность и любовь. Веру в то, что не весь мир против меня. Пожалуйста…

Питер безутешно рыдает еще некоторое время, продолжая прятать голову в сложенных на столе руках, дрожа от сильного напряжения и понимая, что ему немного не хватает воздуха. А из этого близкого к срыву состояния его в какой-то момент выводит его собственный голос, который принадлежит его далеко доброй и милой копии по имени Теодор:

«Если бы хотел, то уже давно изменил бы ситуацию к лучшему. Ответил бы на все свои вопросы и жил так, как тебе хочется.»

Негромко шмыгнув носом, Питер отрывает голову от стола, разворачивается в стуле и видит, что его галлюцинация в образе Теодора сейчас вальяжно развалилась на кровати прямо в ботинках, согнув ноги в коленях и разведя их в стороны.

— Опять ты… — хмуро бросает Питер.

«Каждый человек ответственен за свою жизнь, которую могут изменить только лишь они сами, — подмечает Теодор, без зазрения совести выковыривая грязь из-под ногтя. — Никто не станет подтирать тебе попку и делать что-то за тебя. А что делать – ты прекрасно знаешь.»

— Сделай одолжение, свали с моей кровати. Харе пачкать мне ее своими грязными ногами. И ногти чисть в другом месте!

«Серьезно? — Теодор громко и ехидно смеется с широко раскрытым ртом. — Это ты мне сейчас говоришь?»

— Да, идиот, я говорю это тебе! Своей сраной копии, которая меня уже до чертиков достала!

«Расслабься, парень, даже если я и устрою здесь беспорядок, то он останется только лишь в твоем воображении. В твоей больной головушке.»

— Я не больной!

«Да что ты? А разве разговаривать с самим собой – это не есть болезнь? Разве нормально видеть что-то, что не видят другие?»

— Я все еще лелею надежду, что однажды ты наконец-то оставишь меня в покое.

«Тебе уже миллион раз говорили, что нужно сделать для того, чтобы я оставил тебя в покое.»

— Вот надо тебе, блять, появляться тогда, когда мне ахереть как плохо!

Питер встает с крутящегося кресла и подходит поближе к своей кровати.

— Какого хера добивать меня еще больше? Особенно в те моменты, когда я хочу побыть один.

«Даже если ты не видишь меня в те моменты, когда тебе типа хорошо, это не значит, что меня не было рядом, — с хитрой улыбкой заявляет Теодор и складывает руки на животе, параллельно скрестив ноги. — Я всегда был рядом. Всегда жил в твоей голове. Живу в ней с самих твоих ранних лет.»

— Чувак, сделай одолжение, избавь меня от перспективы видеть твою гребаную морду. Дай мне побыть в одиночестве.

«Сказал человек с точно такой же мордой, как у меня. — Теодор ехидно смеется. — Ха-ха…»

— Я буду гораздо симпатичнее, — язвит Питер.

«О да! Судя по количеству девчонок, которое за все это время вешалось тебе на шею с надеждой получить все и сразу, то ты определенно пользуешься успехом.»

— Сомневаюсь, что у тебя их было бы много.

«Куда побольше, чем у тебя, — невинно улыбается Теодор. — Побольше, чем у человека, который влюблялся всего два раза в жизни. В соплячку, решившая использовать тебя как объект спора с друзьями. И в ныне покойную красотку, которую оттрахала целая куча мужиков, пока тебя не было рядом.»

— По-твоему, мне нужно было трясти своим членом перед всеми подряд? Перед любой, кто предложит себя?

«Если там есть чем трясти. Ведь девчонки любят кое-что побольше, чтобы как следует взять в рот. А не всякие маленькие свистульки, которые запросто поместятся в женских ладошках.»

— Блять, до чего я докатился! — закатывает глаза Питер, расставив руки в бока. — Веду бессмысленный разговор с самим собой!

«Вот твои дружки ахерели бы, если бы узнали, что их дружок слегка двинутый. Хотя они и так считают тебя психически нездоровым из-за всех твоих депрессий, отстраненности и попыток избавить этот мир от себя.»

— Я не отрицаю, что не в порядке. Но я не считаю себя больным.

«А знаешь, приятель, все больные так говорят. Они искренне считают себя здоровыми и даже уверены, что это люди вокруг них не совсем здоровы. Что это им надо лечь в психушку.»

— Если бы я избавился от тебя, то сразу решилась бы почти половина всех моих проблем.

«У тебя есть шанс. Прекрасный шанс. Но ты не спешишь им пользоваться. Не спешишь докапываться до истины и делать то, что от тебя требуется.»

— Ты хочешь, чтобы я вообще рехнулся? Хочешь, чтобы у меня случился нервный срыв из-за того, о чем ты так усердно пытаешься мне рассказать?

«А откуда тебе знать, что это вызовет у тебя нервный срыв?»

— Я точно знаю это. Знаю, что мне не понравится то, что я могу вспомнить. Потому что одно лишь упоминание об этом вызывает у меня панику и желание впасть в истерику.

«Но тебе придется это сделать. Как бы ты того ни хотел.»

Теодор сначала принимает сидячее положение, а затем с гордым видом встает с кровати, немного одернув свою черную футболку и подтянув черные джинсы.

«Это твой единственный способ разобраться в себе, решить свои проблемы и подумать над тем, что делать дальше.»

— Это еще один прекрасный способ довести меня до желания покончить с собой, — решительно заявляет Питер. — У меня и так их масса, а к ним прибавится еще один.

«А разве тебя в этом мире что-то еще удерживает?»

Теодор начинает медленно расхаживать вокруг Питера, который не дает тому оказаться у него за спиной.

«Раз ты теперь окончательно потерял смысл жизни после смерти своей подружки, то зачем тебе и дальше портить воздух? Возьми ножик в кухне, пойди в ванную, да изрежь себя как следует. И никому, главное, не говори об этом. А то опять припрутся тебя спасать. — Теодор прикладывает палец к губе. — Хотя… Вряд ли… Вряд ли с тобой кто-то захочет общаться после того как мы вдвоем надрали им жопу. Точнее, как я сделал это в твоем теле.»

— Тебе еще не осточертело быть таким кровожадным? — недоумевает Питер. — Не надоело все время жаждать крови и чьих-то убийств? Откуда в тебе эта любовь к страданиям других?

«Я бы задал тебе тот же самый вопрос.»

— Я не хочу убийств!

«Ой-ой, только не надо строить из себя хорошего мальчика, который жалеет о том, что чуть не отправил своих дружков на тот свет.»

Теодор резко останавливается и пальцами крепко сжимает Питеру челюсть, смотря на него настолько безумным взглядом, что у Роуза все сжимается внутри от страха.

«Раз ты позволил мне овладеть своим телом, значит, у тебя не было никаких возражений. Значит, если тебе дать малейший повод, мы с тобой вполне можем стать отличной командой.»

— Я ахереть как жалею о том, что сделал! — резко отрезает Питер, оттолкнув Теодора от себя. — Жалею, что оттолкнул от себя этих ребят и заставил их думать обо мне ужасные вещи.

«Да ладно тебе, Питер, признай, что тебе понравилось. Признай, что надирать кому-то задницу ужасно весело.»

— Надирать задницу своим лучшим друзьям?

«Ой, брось! Какие они тебе друзья? Они крутятся вокруг тебя лишь потому, что им что-то нужно. Все ищут тех, кто может принести им какую-то выгоду. Никто не станет общаться и дружить с тобой просто так, без какой-либо корысти.»

— Ты так говоришь, потому что у самого никогда их не было. А я знаю, что такое настоящая дружба.

«Верно, у тебя друзей никогда не было.»

— И я могу быть верным другом.

«Поверь, дружок, никому твоя верность не нужна. Все только лишь пользуются твоей добротой и слабостью. И ты так сильно веришь, что тебя окружают хорошие люди, что перестал замечать, как незаметно оказался окруженным подлыми крысами, думающие только лишь о себе.»

— Крысы всегда были, есть и будут. От этого, к сожалению, некуда не деться.

«Верно, так и есть. Ну а какой самый лучший способ себя обезопасить? Правильно! Закрыться в своем коконе и не высовываться!»

— Я не могу просидеть в нем всю жизнь!

«Чего ты боишься больше: одиночества или боли? Разве страх снова и снова получать нож в спину и быть кем-то преданным лучше перспективы оставаться в своем маленьком мирке, где тебя никто не обидит? Где единственным твоим гостем был бы только я.»

— Боль – это неотъемлемая часть нашей жизни, с которой мы рождаемся и умираем. Часть жизни, от которой еще никому не удалось спрятаться.

«Тебя так послушаешь и поневоле подумаешь, что ты какой-то мазохист. Какой нормальный человек захочет по своему желанию жить с болью, страданиями и унижениями?»

— Я привык чувствовать боль за все годы своей жизни.

«А, то есть, для тебя это стало нормальным явлением?»

— Для тебя же нормально убить человека просто так.

«Это мой способ справиться с болью. Способ облегчить ее. Чувство, что твой враг повержен, чертовски согревающее.»

— Или способ вымести зло на невинных людях и отомстить им за боль, унижения и оскорбления. Прямо как в случае с Маркусом.

«Отец правильно поступал. И тебе следует поступить точно также. Главное правило – никакой пощады врагам. Раз какая-то сука посмеет тебя обидеть – рубани ее ножичком по горлу разок. Или просто сверни обидчику шею. В обоих случаях сдохнет моментально.»

— Вот сам и убивай! А я не убийца! И становиться ею не собираюсь!

«Но ты ею станешь. Точнее, уже стал. Не сейчас. Давным-давно. И если я снова вселюсь в твое тело и буду контролировать твой разум, то врагам настанет каюк. — Теодор пальцем слегка одергивает свой черный чокер на шее. — Должен признаться, это мое самое любимое занятие. Но еще уморительнее наблюдать за тем, как я его покидаю, а ты осознаешь, что произошло, и начинаешь заливаться как девка слезами, не понимая, что же на тебя нашло, и что про тебя подумают другие.»

— Если я кого и могу убить, так это тебя, — грубо заявляет Питер. — Потому что ты меня уже заебал за все эти годы! Просто за-е-бал!

«Ты не можешь меня убить, — невинно улыбается Теодор. — Ибо технически я – признак. Нечто, что живет в твоей голове и видно лишь тебе одному. Ты можешь схватить ножницы со стола и попытаться проткнуть ими меня, но со мной ничего не случится. А со стороны это будет выглядеть так, словно ты хочешь проткнуть ими воздух.»

— А-а-а-а-а, да заткнись ты! — раздраженно рычит Питер, схватившись за волосы. — Надоело уже слушать твою ахинею!

«Между прочим, я вполне мог бы помочь тебе пережить боль от потери любимой, если бы вселился в твое тело. Все твои тревоги и печали испарились бы в один миг. А если захочешь, то я и память могу тебе стереть. Ты можешь забыть о том, кто такая Хелен Маршалл и все те уроды, которые не смогли ее спасти.»

— Еще раз повторяю, я не убийца и не собираюсь причинять кому-то боль с целью отомстить.

«Да ладно, парень, я точно знаю, что тебе понравилось быть крутым и пугать всех одним лишь своим грозным видом. Какому глупцу понравится быть размазней, об которую все вытирают ноги. Чертовски круто, когда все испытывают перед тобой неподдельный страх и мечтают спрятаться куда подальше. Потребуется всего лишь несколько попыток, чтобы понять – это то, что тебе всегда было нужно.»

— Зачем ты так усердно настаиваешь на том, чтобы я начал убивать людей? Я не хочу этого! Не хочу никому причинять боль! Это не в моем характере!

«Чтобы ты смог избавиться от той боли, что пожирает тебя изнутри. Раз не хочешь принимать другую сторону и отвечать на многочисленные вопросы, то окей, я буду существовать в твоей голове как отдельная личность. Пусть народ считает, будто у тебя раздвоение личности. Да еще и биполярочка… М-м-м… Комбо!»

— Иди на хер, Теодор! — резко бросает Питер.

«Ты подумай, Питер, хорошенько подумай…»

Теодор подходит к Питеру и приобнимает его за плечи.

«В моих силах помочь тебе справиться с горем. Только дай зеленый свет, и я быстро все организую. — Теодор теребит Питера за щеку. — Я ведь вижу, что ты на грани после смерти своей подружки.»

— Ты прямо как мудак, который предлагает косячок после того как выслушивает проблемы знакомого или приятеля.

«Ладно, для начала можно сгонять в какой-нибудь магазинчик, купить бутылочку дорогого бухла, вернуться домой и выпить ее до дна. — Теодор ехидно смеется. — Ну или можно поиграть в опасную игру и выкрасть ее. И со всех ног удирать от копов и продавцов. Вот было бы весело.»

— Весело было бы тебе, а мне из-за тебя пришлось бы сидеть в тюрьме! — Питер резко отстраняется от Теодора и отходит в сторону. — Хотя я совсем не хотел бы этого!

«Так ты же подыхать хочешь! Жизнь без Хелен не имеет для тебя никакого смысла. Ну так оторвись по полной и пошли на хер все правила и заперты. Воруй, убивай, ори, бухай… Может, тебе это так понравится, что аж жить захочется.»

— Я не вор и не убийца и никогда им не стану! Говорю тебе еще раз, гребаная ты мудила, которая все больше выводит меня из себя!

«Воу-воу, успокойся, принцесса, чего так нервничать?» — приподнимает руки перед собой Теодор и отходит в другую сторону комнаты.

— Потому что ты меня, сука, до чертиков заебал! — Питер проводит пальцем по горлу. — Вот здесь уже сидишь!

«Не надо подавливать в себе негативные эмоции, Питер. Не надо играть роль хорошего парня и врать людям о том, что ты добрый, заботливый, порядочный и верный человек, на которого всегда можно надеяться. Правда у тебя перед глазами. Я – есть правда. Я – есть твое истинное «я». Но ты его всеми силами отрицаешь и пытаешься подавить. Не хочешь принимать. Хочешь играть с самой судьбой и пытаться переписать ее. Хотя за тебя все уже давно решено.»

— Каждый человек волен сам выбирать свою судьбу!

«Если кому-то суждено жить до ста лет, он проживет, даже если будет пить, курить и жрать что попало. А если ты должен сдохнуть рано, то тебе не поможет никакое правильное питание, регулярные занятия спортом и отказ от вредных привычек. Так же и в твоем случае: если тебе суждено быть убийцей и вором, ты им будешь. Рано. Или поздно.»

— Я же сказал, НИКОГДА И НИ ЗА ЧТО!

В порыве злости Питер хватает с письменного стола первое попавшее под руку и с раздраженным криком швыряет это в Теодора. Который с невинной улыбкой продолжает неподвижно стоять на своем месте. Пока брошенная вещь пролетает сквозь его тело и с грохотом падает на пол.

«Смешно! — восклицает Теодор, скрестив руки на груди. — Попытаться убить то, что живет лишь в твоей голове.»

— Просто уйди! — сухо требует Питер, немного тяжело дыша. — Свали отсюда на хер и оставь меня в покое.

«А что ты будешь делать? Рассматривать фотки своей покойной девчонки и рыдать, жалея, что не смог спасти ее сам, и злясь на своих дружков, которые вообще ничего для этого не сделали?»

— Не твое, сука, собачье дело!

«Вау, ни хера себе, сколько фоток вы успели понадедать!»

Теодор подходит к письменному столу и окидывает взглядом пару раскрытых альбомов и смартфон Питера.

«На пару альбомов хватило! И память в телефоне, наверное, практически закончилась из-за многочисленных селфи с этим милым созданием.»

Ехидно усмехнувшись, Теодор повнимательнее присматривается к одной из фотографий Хелен, на которой она позирует на пляже напротив моря в черном бикини, демонстрируя свою стройную фигуру, хотя и выглядя так, будто ей не совсем комфортно в подобной одежде.

«М-м-м… — присвистывает Теодор, слегка прикусив и облизав губы. — А девчоночка-то и правда конфетка. Надо признать, вкус у тебя и правда есть. Хелен Маршалл и правда ахереть как хороша. Фигурка просто отпад, попка классная, а сиськи вообще огонь!»

— Слышь, урод, губу закатай! — грубо бросает Питер, подлетев к Теодору. — И слюни подотри! А то я смотрю, у тебя уже стояк образовался.

«Я бы с толстым удовольствием трахнул эту красотку и засунул свой член в ее киску… — Теодор с похабной улыбкой поглаживает подбородок, сканируя всю фигуру Хелен заинтересованным взглядом. — И поставил ее на колени, чтобы она как следует мне отсосала… Интересно, каким бы был секс с ней? Как быстро я бы кончил?»

Теодор на пару секунд отводит взгляд в сторону и о чем-то задумывается.

«Хотя… Я и так знаю! Ведь я уже трахал ее! Да не раз!»

Теодор переводит взгляд на напряженного Питера, крепко сжимающего руки в кулаки.

«В твоем теле. Она думала, что трахается с Питером Роузом, но на самом деле имела дело с Теодором Лонгботтом. Ибо он ас в сексуальных делах и знает, как довести девчонку до оргазма. А вот моя жалкая пародия знать не знает, что можно засунуть пальчики в ее переднюю дырочку, чтобы ей было хорошо. И ни хера не умеет целоваться. Даже советы дружков не особо помогали ему возбуждать Хелен. Тогда в дело приходилось вступать мне, ибо я просто не мог допустить, чтобы такая красотка ушла неудовлетворенной. Она должна стонать и визжать от удовольствия, и я был в состоянии этого добиться.»