— Не выводи меня из себя, мудила, — сквозь зубы цедит Питер, покраснев от злости и сжав руки в кулаки. — А иначе сильно пожалеешь.

«Я не стесняюсь говорить правду. Ты бездарен в сексуальных делах и не умеешь удовлетворять девчонку. Всеми оргазмами Хелен ты обязан мне. Я помог тебе не облажаться. В противном случае она бы уже давно нашла себе того, кто был бы настоящей секс-машиной, а тебя так и держала бы в друзьях.»

— Ты несешь какую-то дичь.

«Ты прекрасно знаешь, что нет. Прекрасно знаешь, в какой момент тебя клинит так, что ты теряешься и не знаешь, что делать, когда ложишься с девчонкой в постель. Когда она, бедная, умоляет тебя взять ее, а ты смотришь на нее так, будто просишь о помощи и ждешь, что она сама все за тебя сделает.»

— Рот закрой!

«Понимаю-понимаю, ни одному мужику не нравится слышать, что он бездарен в сексе, а его член меньше мизинца на ноге. Но тебе нечего переживать, ведь у тебя есть я. Пока ты не доберешься до корня проблемы и не проработаешь ее, я даю тебе шанс почувствовать себя половым гигантом, овладев твоим телом и сделав всю работу. И как видишь, мои усилия были не напрасны. Хелен всегда оставалась довольной.»

— У меня нормальный размер члена и есть достаточно опыта в сексе, чтобы оставить девчонку счастливой.

«Жаль только, что она так и не успела отсосать нам с тобой. Не успела поработать ротиком и поласкать член своими нежными пальчиками и язычком. Хотя я не уверен, что она стала бы это делать, ведь твоя девчонка была относительно скромной. Нужда раздеваться приводила ее к некому стрессу. Не забывала слова бабки и деда о том, что это грешно и стыдно. Хотя всем известно, что мы рождаемся голыми. И если бы взрослые не стыдили ребенка за наготу, то он рос бы с мыслью, что это совершенно нормально. Пацан бегал бы, трясся своим членом, а девочки – сиськами.»

— Странно, что с такими мыслями ты приходишь ко мне не голым, а в одежде, — сквозь зубы цедит Питер.

«Голого себя ты и так видишь каждый день, когда принимаешь душ или переодеваешься. И к тому же, я не девка и не могу тебя возбудить своими причиндалами.»

— Оторвать бы их тебе по самое основание, чтобы, сука, было ахереть как больно.

«М-м-м, какие мы кровожадные… — Теодор ехидно усмехается. — А говоришь, ты не убийца. Еще какой убийца. Но ты либо еще этого не понял, либо понял, но усердно отрицаешь с желанием быть для всех хорошим.»

— Чувствую, что если ты еще немного покапаешь мне на мозги, то я точно возьмусь за пушку.

«Ты уже взялся за нее, когда безжалостно пулял по своему отцу и его друзьям. Когда хотел закопать своих дружков собственными руками.»

— Я этого не хотел!

«Да, это я тебя заставил. Воспользовался твоим уязвимым состоянием после того, как твоя подружка сгорела и взорвалась. Но поверь, придет день, когда ты сам за нее возьмешься. Когда мне не придется брать над твоим разумом контроль.»

— Этого не будет!

«Да, а давай поспорим? Поспорим, что я снова заставлю тебя делать то, что мне вздумается!»

— Здесь убивать некого. Так что можешь расслабиться.

«Ну почему же? Есть соседки, которые сейчас сидят на скамейке на улице и во всю тебя обсуждают, говорят, какой ты мерзкий и невоспитанный мудак. Есть те кошаки, которые и меня самого до чертиков заебали. В конце концов есть ты сам. У тебя столько вариантов! Выбирай не хочу!»

— Заткнись!

«Ладно, уговорил, мы не будем трогать тех, кто ничего тебе не сделал. Кто тебя знать не знает и живет себе спокойно. Но мы просто обязаны разобраться со всеми теми мудаками, которые добавили масла в огонь и еще больше ухудшили твое психологическое состояние. Мало того, что я сижу у тебя в голове и прихожу, чтобы напомнить о той части души, которую ты отвергаешь, так еще и вся эта шалупень из школы тебя совсем зашугала.»

Теодор презрительно усмехается.

«Они бы сто пудов со свету тебя сжили, если бы знали, что ты с ранних лет страдаешь от галлюцинаций и видишь то, чего на самом деле нет.»

— Поэтому я вынужден прилагать усилия, чтобы никто не догадался об этом, — отвечает Питер. — Чтобы никто не догадался, что порой мне хочется впасть в истерику из-за того, что ты вытворяешь.

«Все сразу все поймут, если увидят, что ты разговариваешь сам с собой и пытаешься отбиться от меня какой-нибудь палкой. Много ума не надо, чтобы догадаться о том, что кое-кому нужно сильное лекарство.»

— Если избавлюсь от тебя – все пройдет.

«Я не уйду. Пока не выполнишь все условия.»

— Я не могу их выполнить!

«Не мои проблемы. А раз тебя все устраивает, то ты так и будешь у меня в рабстве. Будем считать, что твой отец продал тебя мне, и я тобою повелеваю.»

— Какая-то жалкая иллюзия не будет мною командовать, — угрожает Теодору пальцем Питер. — Слышишь, не будет! Я не стану тебе подчиняться! НИКОГДА! СЛЫШИШЬ! НИКОГДА!

Теодор достает из кармана своей кожаной куртки пистолет и резко направляет его на Питера, сначала заставив его затаить дыхание и резко отпрянуть назад с широко распахнутыми глазами, а затем выдохнуть, одернуть футболку и гордо приподнять голову.

— Ты меня тоже не можешь убить! — решительно заявляет Питер. — Так что мне по хер на твою пушку!

«Ах да, пардон, не подумал… — задумчиво произносит Теодор и убирает пистолет обратно в карман. — Ну что ж… Раз я не могу убить тебя голыми руками, то буду, как и всегда изводить психологически. Играть с твоим разумом как мне вздумается. Уж это мне вполне под силу.»

Теодор начинает решительно надвигаться на Питера, который в этот момент с учащенным дыханием пятится назад.

«Все прошлые попытки заставить тебя покончить с собой были неудачными, но в этот раз все точно должно получиться. Ни ты не натворишь глупостей, ни твои дружки ни о чем не узнают.»

— Нет… — дрожащим голосом произносит Питер. — Пожалуйста, не надо…

«В чем дело, Питер? Обоссался что ли? Внезапно жить захотелось? И по хуй, что твоя девчонка погибла? Думаешь, что проживешь без нее?»

— У меня есть группа… Парни без меня не смогут… Группа распадется…

«И что? Распадется – ну и хер с ним! Никто горевать не будет! И про ваши полторы песенки народ скоро даже не вспомнит.»

— Я дал им обещание! Мы обещали друг другу осуществить свои мечты!

«Мучить себя только ради какого-то жалкого обещания? Улыбаться всем этим малолеткам, пока в душе творится хаос?»

— Пожалуйста, Теодор…

«Рано или поздно ты все равно сломаешься. Придет день, когда тебя найдут уже мертвого после повешения или принятой дозы таблеток. Так что зачем так долго мучить себя, когда можно покончить с этим дерьмом сейчас?»

Теодор приподнимает лицо Питера за подбородок и уставляет в его воспаленные глаза свой холодный взгляд.

«Жизнь без любимой девушки в этом жестоком и несправедливом мире, где все хотят причинить тебе боль, станет твоим ночным кошмаром, Питер. Ты будешь несчастен и одинок. Никто не протянет тебе руку помощи. Люди снова и снова будут тобою пользоваться. Потому что это твоя судьба. Судьба Питера Роуза, которую ты получил после получения нового имени.»

Питер ничего не говорит и лишь нервно сглатывает, с неохотой понимая, что Теодор в той или иной степени прав.

«Единственный способ изменить все – убиться. Убить в себе Питера Роуза. Уступить место Теодору Лонгботтому, который сумеет исправить все твои косяки и прожить свою жизнь так, как и было решено сверху.»

На глаза бледного Питера вновь наворачиваются слезы, а его самого начинает слегка потрясывать.

«Тем более, так ты сможешь воссоединиться с Хелен. Она тебя ждет. Ждет, когда ты отправишься вслед за ней.»

— Мне очень плохо без нее… — тихим, дрожащим голосом отвечает Питер. — Она была лучшим, что происходило в моей жизни.

«Вот поэтому надо сделать так, чтобы вы были вместе.»

— Мне страшно… Смерть – это… Это ужасно…

«Опять боишься и не можешь решиться?»

Питер замолкает и начинает рыдать пуще прежнего, заставляя Теодора обреченно выдохнуть.

«Ладно, придется опять дать тебе смачный пинок под зад, раз ты такой слабохарактерный мудак, — спокойно говорит Теодор. — Все приходиться делать за тебя…»

После того как Теодор щелкает пальцами руки в воздухе появляется небольшое черное пятно, при виде которого Питер мгновенно распахивает глаза. И которое словно вонзается ему в грудь, проникая все глубже под кожу. Всхлипы прекращаются, с лица исчезают любого рода эмоции, взгляд становится стеклянным, напряжение покидает тело, а разум буквально больше не принадлежит ему и оказывается под полным контролем его несуществующего двойника.

«Ну что, теперь лучше? — хитро улыбается Теодор. — Никакого страха, никакой нерешительности?»

— Пустота, — монотонно произносит Питер, уставив ничего не выражающие глаза в одной точке. — Абсолютная пустота.

«И опять мне не пришлось прилагать никаких усилий! Кажется, что если бы с тобой работал гипнотизер, то ты бы мгновенно впал в транс.»

— Кто знает…

«Так что, хочешь воссоединиться с Хелен? Ты не видишь смысла в жизни без нее?»

— Хочу. Хочу быть с ней. Не хочу жить без нее. Она самое ценное, что у меня было. Самое ценное, что отняла гнида по имени Маркус.

«Тогда я радостью тебе в этом помогу. Пойдем со мной.»

Теодор первым покидает комнату, а Питер на автомате следует за ним, в очередной раз чувствуя себя так, словно находится под гипнозом, а все происходящее вокруг кажется чем-то нереальным. Для него не существует никаких иных звуков, кроме голоса его копии, за которой покорно следует по коридору медленными, но уверенными и спокойными шагами, добравшись таким образом до ванной комнаты. Теодор как ни в чем ни бывало проходит сквозь стену, а Питер без эмоций на лице открывает дверь, заходит в посещение и нащупывает выключатель, с помощью которого включает свет.

«Вот мы и пришли! — сообщает Теодор. — Все что тебе нужно находится здесь.»

Теодор жестом подзывает Питера к себе, а тот послушно приближается к нему, стеклянным взглядом смотря в одну точку.

«М-м-м, помнишь, как здесь однажды чуть не закончилась твоя жизнь? — ехидно улыбается Теодор, осмотревшись вокруг. — Помнишь, как все могло закончиться гораздо раньше, если бы ты, идиот, не додумался позвонить своим дружкам, которые в итоге приперлись сюда и вызвали скорую?»

— Я жалею о том, что сделал это… — без эмоций отвечает Питер. — Жалею, что дал им знать о своих планах. Ведь с моими мучениями было бы покончено еще тогда.

«Но в этот раз все иначе. Никто не помешает тебе сделать задуманное. — Теодор закидывает руку вокруг шеи Питера, у которого резко закружилась голова и пробежали мурашки по коже. — А в этот раз у тебя еще более сильная мотивация – воссоединение с мертвой девушкой.»

— Ты прав… Надо с этим кончать…

«Флаг тебе в руки! Дерзай! Вперед!»

Теодор подталкивает Питера в спину, а тот на ватных ногах в полубессознательном состоянии медленно ковыляет к раковине, над которой висит ящик с зеркалом, и на некоторое время залипает на свое отражение. На отражение измученного стрессом и сильно похудевшего парня с лохматыми белокурыми волосами, красными воспаленными глазами и впалыми щеками, на которых остались мокрые слезы от слез.

«Не будь трусом и слабаком! — восклицает Теодор. — Будь мужиком! Держи слово!»

Наверное, если бы Питер был в порядке, то он бы однозначно ужаснулся от своего внешнего вида. Но сейчас его взгляд совершенно пустые, а на лице нет ни одной эмоции. Он ведет себя так, будто ему все равно на все. Никакого страха, никакого агрессии, никакой жалости, никаких сожалений. Пустота. Бесконечная пустота, которую теперь уже невозможно ничем заполнить.

«Если тебе все еще тяжело решиться, то вспомни, как Хелен погибала в том огне. Вспомни, как ты был вынужден просто стоять и наблюдать. Как твои дружки не сделали ничего для того, чтобы ее спасти.»

Всматриваясь в свое отражение, Питер начинает тяжело дышать и крепко вцепляется руками в раковину, когда ему в голову лезут воспоминания о том, как потерял свою девушку по вине ужасного человека. Из-за чего слезы снова катятся по его щекам, а мысль о том, что жизнь более не имеет никакого смысла и уже никогда не станет лучше, становится все сильнее.

«Она мертва, — шепчет Питеру на ухо Теодор после того как подходит к нему поближе. — Хелен больше нет. Ты уже не сможешь ее вернуть. Не сможешь стать счастливым. Потому что она была твоим единственным смыслом жизни. Ты любил ее до безумия, но плохой дядя посмел отобрать у тебя любимую.»

— Я хочу умереть… — дрожащим, низким голосом произносит Питер. — Не хочу больше жить… Не хочу жить в мире, который отторгает меня как что-то инородное.

«Не бойся смерти. Да, тебе придется немного помучиться, но после нее наступает темнота. Бесконечная темнота, что забирает тебя в свои объятия. На душе будет очень-очень легко. Никаких тревог и печалей. А у тебя будет шанс воссоединиться с любимой и познакомиться с мамочкой, которая погибла из-за того, что родила на свет тебя.»

Питер еще некоторое время стоит у зеркала и смотрит в глаза своему отражению, сфокусировав все внимание лишь на биении собственного сердца и голосе Теодора. Начавший в какой-то момент тихонько напевать несколько жутковатую песенку, от которой у Роуза поневоле пробегают мурашки по коже. Слова не совсем разборчивые, но в голосе проскакивает все больше чего-то зловещего и напряженного.

«Ну же, Питер, тебе же сказали, что делать! — с ехидной улыбкой восклицает Теодор. — Сделай это, если не хочешь, чтобы тебе было плохо. Ты же знаешь, что со мной шутки плохи.»

Эти до боли знакомые слова заставляет Питера почувствовать приближение панической атаки, услышать свое учащенное сердцебиение в голове, понять, как у его вспотевают ладони и еще крепче взяться за раковину из-за головокружения и слабости в ногах. Дышать с каждой секундой становится все сложнее и сложнее, все происходящее вокруг кажется чем-то сюрреалистичным, а чувство, что он вот-вот умрет, все больше накрывает его с головой.

«Я надеюсь, ты никому не расскажешь о том, что произошло. Верно ведь? Да? Ну смотри у меня, мальчик, если кто-нибудь узнает об этом, то я тебя убью. Найду и прирежу. Разорву на кусочки. Ты дорого поплатишься за свой длинный язык. Как поплатились еще несколько болтливых созданий, которые не услышали меня и все рассказали. Надеюсь, хоть тебе мне не придется отрезать твой длинный язык.»

Питер резко склоняется над раковиной с мыслью, что его вот-вот вырвет, но несмотря на рвотные позывы, ничего не происходит.

«М-м-м, раз тело так бурно реагирует, значит, оно помнит, — задумчиво говорит Теодор. — Помнит, что произошло…»

Намеки Теодора становятся для Питера еще одной веской причиной совершить ужасное. Не в первый раз. И даже не во второй. Его упорно начинает преследовать чувство, что подобное происходило и раньше, но по каким-то неизвестным причинам он оставался в живых и продолжал страдать.

«Ну да ладно, чего это я! Ты же вроде помирать собрался! Уходить вслед за своей ненаглядной. А раз так, надо все-таки довести дело до конца.»

Теодор приближает лицо к уху Питера с желанием что-то прошептать:

«И не позволить очередной попытке провалиться.»

Пока Теодор крепко сжимает его лицо в обеих руках, тяжело дышащий Питер еще немного рассматривает свое отражение в зеркале до того, как дрожащей рукой медленно открывает ящик над раковиной и достает оттуда пластиковую коробочку с несколькими лезвиями для бритья, что лежат аккуратно в рядочек. Взяв ее обеими руками, мужчина словно околдованный рассматривает их все. Залипает на разноцветные блики, что появляются под яркими лампами в ванной комнате. Проводит по каждому лезвию кончиками пальцев, буквально чувствуя, как они подчиняют его себе и заставляют взять одно из них и либо оставить на своих руках пару-тройку легких ран, либо вонзить острие поглубже и сделать все, чтобы случилось ужасное и непоправимое.

И спустя некоторое время после колебаний и сопротивления Питер все же берет в руки одно из лезвий, кладет коробочку на раковину и уставляет свой стеклянный, не моргающий взгляд на этот предмет. С одной стороны, ему ужасно не терпится поскорее сделать дело и со спокойной душой покинуть этот жестокий мир раз и навсегда, пользуясь тем, что никто не знает о происходящем. Но с другой, Роуза почему-то все еще терзают сомнения. Что-то упорно вынуждает его остановиться, когда он медленно, но верно подносит лезвие к запястью, на котором все еще красуются следы некоторых его прошлых порезов. Когда острие едва касается тонкой кожи и остается в таком положении, поскольку внутри парня начинается борьба, из-за которой он отчаянно сопротивляется тому, что собирается сделать.