Питер обхватывает горло рукой и медленно выдыхает.
— Но что где-то полтора года назад я начал понимать, что влюбляюсь в эту девушку. По-настоящему. Она привлекала меня не только как друг, а как девушка. Начало просыпаться сексуальное влечение. Я мог запросто пялиться на нее и пожирать взглядом и… Раздевал ее в своих мыслях… И запросто мог пожертвовать чем угодно ради нее. Пошел бы на все, лишь бы сделать ту девушку счастливой. И ничего не потребовал бы взамен. Сейчас я делаю что-то ради нее, потому что люблю ее. И понимаю, что не хочу быть для нее просто другом. Э-э-э… Меня трясет от мысли, что рядом с ней будет другой парень. Серьезно ! Я не знаю, что сделаю, если она вдруг заявит мне, что встретила и полюбила кого-то.
Питер опускает взгляд на сложенные перед ним руки.
— Наверное вы хотите спросить меня, что в этом плохого. Ну может, для кого-то это здорово. Но для меня это была катастрофа ! Я до смерти боялся любить и до последнего избегал этого чувства. Меня трясло от одного только слова « любовь ». Мысль, что я влюбился в свою подругу, приводила меня в ужас. Хотел даже оборвать с ней все связи. Правда, тоска одержала верх, и я не смог сопротивляться желанию видеть ее как можно чаще. Для меня каждая наша встреча была радостью, а каждое прощание и каждая разлука – грустью. И да… Если вы полагаете, что я признался в этом той девушке, то обломайтесь. Она до сих пор ничего не знает об этом. Я продолжаю дружить с ней и бороться со своими чувствами. Правда, безуспешно. Начинаю любить ее только больше с каждым днем…
Терренсу и Даниэлю не составляет труда понять, что Питер говорит о Джессике и Хелен и только что признался в симпатии к темноволосой девушке.
— Это была одна из причин, по которым я продолжал резаться временами. Говорил себе, что такая чудесная девушка не заслуживает моей любви. Она и правда заслуживает только самого лучшего. Ее слезы для меня словно нож в сердце. Я не мог спокойно смотреть на то, как она из-за чего грустит, плачет и переживает. В последнее время я часто вижу ее слезы. Она стала реже улыбаться и смеяться и ищет нелепые оправдания своим слезам и депрессии. Уж не знаю, что с ней произошло, ибо она ничего не говорит. Но та девушка все время плакала при мне с тех пор как увидела, как я режу себе вены. Причем я сделал это у нее дома, в ванной комнате. Помню, как она тогда закричала от ужаса и резко побледнела. Думал, что моя подруга потеряет сознание. Но… Ей как-то удалось собраться и помочь мне обработать порезы… А потом долго спрашивала, почему я это делаю. Но я только лишь сказал ей, что занимался этим еще со старшей школы.
Питер замолкает на пару секунд и качает головой.
— Правда, есть еще кое-что, из-за чего я причинял себе вред… Однажды мы с вами поехали в тур с Лиамом, Заком, Бредом и Нейтом. Толпа тепло приняла нас, когда мы впервые вышли на сцену… Я не мог поверить, что осуществил свою мечту выступать на сцене и от души дубасить по барабанам. Это казалось прекрасном сном, из-за которого мне не хотелось просыпаться. Правда, мне пришлось проснуться… Потому что где-то за несколько дней до окончания тура, пока вы оба куда-то умотали, я заглянул в Интернет… Проверил аккаунты группы, узнал, сколько людей смотрят наши видео… И заодно решил комментарии… Узнать, что про нас пишут… Ответить на какие-то из них… — Питер тихонько стонет и с прикрытыми глазами проводит руками по своему лицу. — Блять, лучше я бы их не читал… Я зашел Twitter и начал искать записи про нашу группу… И вскоре передо мной предстала целая сотня негативных комментариев в мой адрес и адрес нашей группы. Ну это ладно – все люди поголовно не обязаны любить нас. Но я впал в уныние, когда начал читать оскорбительные комментарии про себя. Они писали, что я лишний в группе… Кто-то недоумевал, как меня могли взять в группу… Очень многие называли меня уродом, бездарностью, неудачником… Кто-то даже умудрился назвать меня жирным и заявить, что мне нужно худеть… А кто-то наоборот – посчитал, что я – дохлая вобла, и что мне наоборот нужно потолстеть. Немного полистав упоминания, я увидел много подобных оскорблений… Совершенно не замечал хорошие комментарии, в которых мне бы признавались в любви. Точнее, я намеренно не искал их. Целенаправленно искал только худшие…
Питер с грустью на лице качает головой, уставив пустой, полусухой взгляд в одной точке.
— Это стало для меня настоящим ударом. Из-за которого я хотел сдохнуть. Это полностью выбило меня из колеи. Те комментарии постоянно были в моей голове постоянно, и я все время видел их перед своими глазами… Из-за этого мне было трудно играть на ударных. Однако я пытался делать все возможное, чтобы не подвести свою группу. Думал, что со временем мне станет лучше, но нет… Я все больше мечтал о том, чтобы этот чертов тур наконец-то закончился. Хотел вернуться к себе домой, закрыться там и тихо страдать. Хотя я и так стал более замкнутым и практически не разговаривал с вами и ребятами из « The Loser Syndrome… » Просто не хотел… Пока вы болтались где-то все вместе или отдыхали в свободные от концертов дней, я же показывался только на время выступления. И когда настал день последнего концерта, я выдохнул с облегчением. Ибо мне больше не пришлось объяснять, почему я не хочу ни с кем разговаривать.
Питер на мгновение прикрывает глаза и замолкает, сжав дрожащие руки в кулаки.
— Правда, дома я просидел недолго, ибо мы сразу же приступили к работе в студии, — дрожащим голосом отмечает Питер. — Думаю, вы прекрасно помните тот день, когда мы собрались у меня дома, чтобы поработать над песнями. Так вот… Когда Терренс вышел на пару минут, мы с Даниэлем остались наедине. Поначалу мы нормально разговаривали. Но в какой-то момент он снова начал подшучивать надо мной из-за того, что у меня нет девушки. Я держался и стискивал зубы, делая вид, что меня это совсем не задевает. Однако Перкинс не успокаивался и продолжал, как ему казалось, шутить. И в итоге я не выдержал и психанул. Я не смог сдержать своих эмоций и начал орать на него. Оскорблять его и обвинять в, черт знает, чем, и высказал все, что думал о нем. Со злости проклинал его и желал, чтобы его жизнь пошла под откос…
Питер качает головой, замолчав на пару секунд.
— Долго орал… До тех пор, пока Дэн не начал отвечать тем же. Но это еще ничего… Моей последней каплей стали его насмешки надо мной и заявление о том, что у меня не складываются отношения с девушками, потому что я ужасен в постели и не умею нормально их удовлетворять. Ну я и залупил ему сильную пощечину. Правда, пожалел в следующую секунду, так как получил ответную и услышал, что я больной. Что мне нужно лечиться. После этого я набросился на Перкинса с кулаками и начал бить его. Возможно, что Терренс и заметил бы это, но я вовремя понял, что нельзя было позволять ситуации становиться еще хуже. Я ушел в ванную комнату, чтобы немного успокоиться. И… В тот день я снова порезал запястья. Но не слишком глубоко, а поверхностно. Однако мне не стало легче. Я продолжал чувствовать себя просто отвратительно и все больше понимал, что хочу умереть. Самовредительство уже вошло в привычку. Как бы мне ни хотелось избавиться от соблазна резаться, у меня ничего не получалось. Это что-то вроде наркотика: поначалу кажется, что тебе хорошо, но потом это чувство проходит. Ты употребляешь эту дрянь, потому что нуждаешься в этом. У тебя будет страшная ломка, если твой организм не получит дозу кокаина или героина. И с каждым разом будет требоваться все больше.
Ставшие к этому моменту еще более бледные и ошарашенные Терренс и Даниэль находятся в таком сильном потрясении, что даже при всем желании что-то сказать, они не могут это сделать. Единственное, что парни могут делать, – это смотреть на Питера ошалевшими, широко распахнутыми глазами и винить себя в бедах, что с ним произошли.
— После того случая мне захотелось попробовать что-то новое, — пустым взглядом рассматривать свои руки, говорит Питер. — Нет, на наркоту я не подсаживался… Решил вредить себе другими способами… Один раз обжег себе руку с помощью горячего утюга… Бился головой и кулаками об стенку… Это произошло уже после того дня, когда мы втроем собрались в студии, чтобы поработать там, но у нас ничего не вышло. Ибо Даниэль и я опять начали ссориться, а Терренс недоумевал, что с нами произошло. Даже Джордж заметил это. А поскольку при нем именно я огрызнулся на Перкинса, то он стал винить меня в том, что я саботирую работу группы. Мир между нами был невозможен, и о былой дружбе можно было навсегда забыть…
Питер нервно сглатывает, чувствуя, как его немного трясет от волнения.
— И вот после того случая я решил сходить куда-нибудь вечером и нажраться… Намешал кучу всего и очень быстро перестал что-либо соображать. И… Мне удалось немного забыться и почувствовать себя свободным. В какой-то степени даже… Счастливым … Правда, на следующий день у меня страшно раскалывалась голова… Тошнило… Я выл от того, насколько мне было плохо. А ведь в таком ужасном состоянии мне приходилось ехать в студию и пытаться что-то там делать. И я, конечно, же ничего не делал, ибо страдал жутким похмельем и пил буквально всю воду, которая попалась мне на пути.
Питер снова замолкает на пару секунд, не переставая рассматривать свои туго перебинтованные запястья.
— Однако эта боль не останавливала меня. Мне было плевать на похмелье, ибо выпивка реально помогала мне хотя бы ненадолго выпасть из реальности. И я хотел продолжать чувствовать боль. Ведь я так сильно привык к ней, что уже не мог жить без нее. Хотя и понимал, что она меня убивала. Поэтому очень быстро я приобрел привычку еще и почти каждый день напиваться до полного отключения мозга. В одиночку… Иногда ко мне присоединялись какие-то девки, которых толком и не помню. Хотя я и оплачивал кому-то стаканчик… А с некоторыми из них я просыпался в одной кровати. Голыми. Поэтому могу предположить, что я занимался с ними сексом. Так называемый случайный секс… Ну а после очередной потасовки с Даниэлем мы с вами разбежались по разным углам…
Питер переводит взгляд на окно в палате.
— После этого я перестал выходить из квартиры и отключил телефон. А через пару дней ко мне пришла моя школьная подруга, которая хотела заставить меня делать хоть что-то. Однако мне было ужасно плохо в моральном плане, и я ничего не хотел делать. Моя подруга давила меня и говорила, что я скоро растеряю всех своих друзей. Я долго ее слушал, но вышел из себя, когда она начала говорить то же, что и Даниэль… Напомнила о том, что у меня не складываются отношения с девушками… Считала, что я ужасен в сексе… Ну я тогда очень сильно разозлился и с криками вышвырнул ее из своей квартиры. В тот момент мне было совсем не стыдно, но сейчас я чувствую огромный стыд. Реально сожалею, что я так поступил с ней. Эта девчонка хотела как лучше, а я снова все испортил.
Терренс впервые за долгое время решает что-то сказать. Но стоит ему только раскрыть рот и попытаться заговорить, как Питер продолжает говорить, заставив своего друга отложить желание что-то сказать.
— Какое-то время я тонул в своей депрессии и время от времени резал себя в качестве наказания за то, что живу на этом свете. Но однажды ко мне пришла девушка, в которую я влюблен. Когда раздался звонок в дверь, мне хотелось вышвырнуть того человека. Однако когда я увидел эту девушку, то у меня тут же опустились руки. Я бы ни за что не простил себя, если бы так поступил с ней. Любого мог оскорбить, унизить и даже побить. Но только не ее. Против нее я ничего не мог и не хотел делать. Она разговаривала со мной с такой жалостью, что у меня сердце сжималось. Я очень хотел дать ей понять, что для меня она не просто друг, когда моя подруга обнаружила новые шрамы у меня на руках и спрашивала, в чем дело. Но страх быть отвергнутым и боязнь любить человека останавливали меня. Из-за мысли, что если я раскрою свои чувства, то меня кто-то предаст, я предпочитал молчать о симпатии. Понимая, что однажды эта девушка может кого-нибудь встретить, а мне придется изображать счастье и говорить, что я рад за нее.
Питер делает еще одну паузу, дабы перевести дыхание.
— Долгое время я не отвечал ни на какие звонки. И вот в тот день телефон зазвонил как раз в присутствии той девушки. Я отказался отвечать, но она вызвалась поговорить с тем, кто пытался найти меня. Это был Джордж Смит, который приказать мне приехать в агентство. Я сразу сказал, что не поеду туда, потому что не хотел показываться вам на глаза и боялся, что мы с Даниэлем снова разругаемся в присутствии менеджера. Однако моя подруга лично отвезла меня туда на своей машине, перед этим заставив меня хоть немного привести себя в порядок. Ну и я сделал это исключительно ради нее. Ибо как вы уже слышали, ради нее я был готов на все… И когда Джордж предложил выгнать меня из группы, то я обрадовался. Ведь вы смогли бы найти более ответственного и талантливого человека. Да и мне уже было наплевать на группу.
Питер нервно сглатывает и качает головой.
— Ну а спустя еще какое-то время я уже окончательно убедился в том, что хочу умереть, — слегка дрожащим голосом говорит Питер. — Я понимал, что поступаю, как эгоист, но мне было настолько плохо, что у меня не было другого выхода… Был уверен, что мне никто не поможет… Сначала я отправил сообщение своей подругам и позвонил Терренсу, который тогда был с Даниэлем, чтобы извиниться и попрощаться. Ну и я сделал, что хотел… Изрезал себя, подождал какое-то время и провалился в темноту… С мыслью, что я умер… Однако этого не случилось… И вот я здесь, на больничной койке, с перебинтованными руками… Врачи и медсестры приходят сюда буквально каждый час. Мол, они должны следить за тем, чтобы я ничего не сделал с собой…
Питер резко выдыхает.
— Ну, вот и вся история… Больше мне нечего добавить…
Питер замолкает, склоняет голову и уставляет взгляд на свои руки. В воздухе на долгое время воцаряется тишина, во время которой ошарашенные, жутко бледные Терренс и Даниэль неуверенно переглядываются между собой своими широко распахнутыми, полными ужаса глазами, все еще пытаясь принять то, что они только что узнали. Парни не могут ничего сказать и лишь смотрят на подавленного блондина с огромной жалостью, слабо покачивая головой и понимая, насколько им жалко этого бедного парня. Пока МакКлайф-старший прикрывает рот рукой, Перкинс находит в себе смелости произнести хоть что-нибудь, покачав головой и приложив руку ко лбу:
— Твою ж мать… Поверить не могу…
— О, черт, Питер… — слегка дрожащим голосом произносит Терренс, с ужасом в ошарашенных глазах смотря на Питера. — Я… У меня просто нет слов!
— Я в шоке… Просто в шоке… Черт… — Даниэль прикрывает рот рукой. — У меня это в голове не укладывается…
— Неужели именно школьные годы привели к столь ужасным последствиям?
— Знаю, что прошло уже очень много лет, — тихим, слегка дрожащим голосом отвечает Питер. — Все те люди могли уже забыть все, что тогда было. Но я ничего не забыл и по-прежнему отчетливо помню каждый день. Каждый момент издевательств… Каждый удар по всему тел… Я все помню! И уж точно никогда не забуду то, как та глупая белобрысая шлюха опозорила меня перед всей школой.
— Но почему? — недоумевает Даниэль. — Я знаю, что в любом обществе есть свои изгои, но какого черта они начали так издеваться над тобой ?
— Вам обоим никогда не понять, что значит быть изгоем, над которым все издеваются только из-за того, что вы не похожи на других. Только за то, что я был едва ли не единственным блондином на всю школу, а все парни были темноволосые. За то, что мое мнение противоречило мнению большинства. За то, что я учился лучше всех, хотя и не был типичным ботаном в очках, окруженный учебниками. Ладно бы я с рождения чем-то болел и не был похож на обычного человека. Но я-то совершенно здоров! Я такой же человек, как и они все! Подумаешь, у меня в детстве были практически белые волосы, которые с годами стали чуть потемнее. Подумаешь, всегда был высоким и худощавым парнем, который мог жрать сколько угодно и оставаться в прежнем весе. Что такого в том, что я одевался не как все? Слушал не ту музыку, что слушали все. Не думал так, как все это стадо баранов, которое слушает лишь того, кого выбрало своим негласным вожаком. Я до сих пор не понимаю… Неужели это такая веская причина считать меня пришибленным? Отказываться хотя бы попытаться понять меня!
— А разве ты никогда не пытался постоять за себя? — с грустью во взгляде недоумевает Терренс. — Неужели ты так легко позволял другим издеваться над тобой?
— Да, приятель, почему ты позволил им сделать тебя грушей для битья? — удивляется Даниэль. — Если бы ты доказал, что сможешь с достоинством ответить на их оскорбления, то они тебя не трогали бы.
— Или не издевались бы так жестоко. Потому что понимали бы, что ты сильный и можешь дать сдачи. Те ребята видели, что ты не можешь защитить себя, и у тебя не было защитников. Таков закон – выживают только сильнейшие, кто с самого начала показывает всем, что его лучше не трогать.
— Да, а кто мог научить меня? — с отчаянием интересуется Питер. — Кто? Я всегда был пугливым ребенком, которой не был нужен своей матери! Которая пропадала где-то целыми днями! Она что ли научила бы меня заступаться за себя? Да на кой хрен ей это было нужно? Ее волновало только то, где достать бутылку водки и найти себе собутыльника! Моя мать – алкоголичка! Сколько я помню, не было ни дня, когда она не умудрялась достать бухло. Причем вся школа была в курсе, что моя мать бухает. Она сама орала, что я – ее сын. И это было еще одной причиной, почему меня все презирали. Кроме того, она всегда устраивала дебош в моей школе, когда по моей просьбе изредка разговаривала с директором и учителями. А ребята видели ее на улицах и рассказывали всем, что видели « ту алкашку, мать Роуза, которая приходит в школу и орет как потерпевшая ».
— А отец? Разве отец не мог тебя чему-то научить?
— У меня нет отца. Точнее, я никогда не видел его в лицо. Дома не было ни одной его фотографии. Я точно не узнаю, что это он, если встречу его где-то на улице. Нет у меня и братьев, которые могли бы научить меня постоять за себя. Я всю жизнь был предоставлен самому себе и рос без какого-либо внимания. Кто-то явно бы обрадовался делать что угодно и не выслушивать нотации матери или отца. Однако я не был счастлив от осознания чувства полной свободы. Мне нужно было внимание матери. Ее поддержка и советы. Я мечтал, что однажды стану для нее важнее бутылки водки и всех ее дружков, с которыми она бухала. Но этого не случилось. Я никогда не получал любви от нее. Если мать была трезвая, то вела себя холодно со мной. А если приходила домой в стельку пьяная, то орала на меня, винила во всех смертных грехах, оскорбляла, унижала и порой могла запросто побить какой-нибудь палкой. Правда, трезвой она была очень редко, и поэтому я был вынужден практически каждый день терпеть эти пытки… И недоумевать, зачем она меня родила.
— Неужели она всегда была алкоголичкой? — недоумевает Даниэль. — Если бы она была ею еще до твоего рождения, то у нее вряд ли бы родился здоровый ребенок. Дети алкашей и наркоманов рождаются больными. У них всегда есть проблемы со здоровьем: сердце, легкие, почки…
— Честно говоря, я и сам спрашиваю себя об этом. Но думаю, что она начала бухать уже после моего рождения. Я бы действительно родился больным, если бы мать литрами вливала в себя водку до того момента. Уж не знаю, что могло заставить ее взяться за бутылку… Впрочем, меня это не слишком волнует. Я не хочу даже пытаться понимать эту женщину. Хотя… Я сам едва не пошел по ее стопам, когда начал каждый день бухать и заниматься сексом с едва знакомыми девками.
— Неужели тебя не принимали в школе с самого начала? — интересуется Терренс.
— Да. С самого детства меня считали белой вороной. Я понятия не имею, почему… То ли из-за внешности… То ли из-за того, что я был умнее их всех и получал хорошие оценки… Вроде бы такой же человек, как и все, но изгоем почему-то выбрали меня… Эти люди нормально обращались с парнем, который был откровенным ботаном, чей мир крутился только вокруг учебы и книжек. А меня сделали козлом отпущения.
— И у тебя не было каких-то еще друзей из школы, кроме той девушки?
— Нет. Да и с одноклассницей я начал общаться где-то в классе шестом или седьмом. Но незадолго до окончания школы еще больше сблизились после того, как она поймала меня на самобичевании на школьном дворе. Она не принимала участия в издевательствах. Никогда не издевалась надо мной откровенно… Просто молчала, пока самые главные задиры подстрекали всех… Правда, мне не стало лучше. Ведь ей все равно ничего не удавалось сделать. Я был один, и на мне не на кого было рассчитывать.
— А среди людей за пределами школы? — осторожно интересуется Даниэль.
— Тоже. В том районе Нью-Йорка, где я родился и вырос, было не так уж много детей моего возраста. А если и были, то мы не общались слишком близко. Просто поздороваемся и пойдем по своим делам.
— А как они к тебе относились? — интересуется Терренс.
— Наверное, плохо, — без эмоций пожимает плечами Питер. — Их приветствия были сухими, а улыбки – фальшивыми. Не было откровенного презрения, но я все равно чувствовал холод и не собирался сближаться с ними.
— Но, Питер… Как ты мог так легко позволить всем издеваться над тобой? Да после такого у тебя точно осталась психологическая травма! Точнее, она уже есть, судя по твоему рассказу.
— А что я мог сделать? Вы попробуйте в одиночку справиться с толпой! В которой много двухметровых шкафов, способные сбить тебя с ног, едва дотронувшись пальцем. Говорить что-то было бесполезно… А полез бы в драку – так меня бы отправили в больницу с тремя переломами и сделали калекой. Тем более, я и драться-то нормально не умею…
— Значит, нужно было меняться! — восклицает Даниэль. — Терренс правильно сказал, что таков закон общества – выживают только лишь сильнейшие. Необязательно набрасываться на всех с кулаками. Но нужно было уметь достойно отвечать, чтобы они и думать перестали о том, чтобы сказать хоть одно обидное слово в твой адрес.
— Легко говорить, когда ты – крутой и смелый человек, который не испугается никакого двухметрового шкафа и запросто наваляет ему. А что делать человеку, который боится всего на свете? Который мечтал петь, но до дрожи в коленях боялся выступать перед публикой! Вы хоть знайте, какую огромную работу мне пришлось проделать над собой, чтобы выйти на сцену и выступить на разогреве у « The Loser Syndrome »? А сколько мне пришлось учиться играть на ударных! Я впервые увидел барабаны только на прослушивании и никогда до этого не держал палочки! Был вынужден притворяться, что все знаю, и импровизировать! Я не понимаю, как меня вообще взяли в группу, ибо тогда сыграл просто ужасно!
— Тебя взяли в группу, потому что увидели, что ты можешь играть еще лучше. Они решили дать тебе шанс проявить себя. И спустя некоторое время ты реально поразил всех своей игрой. Плевать, что тогда говорила Марти, ибо она всегда была недовольна всеми нами. Но все признавали, что у тебя есть талант. Поначалу и Альберт это говорил. Это потом у него что-то заклинило в башке.
— В любом случае музыка всегда заставляла быть счастливым, даже если это временный эффект. Я просто не мог жить без хорошего альбома в стиле рок, панк или альтернатив. Такую музыку я люблю с самого детства…
— Охотно верю, — едва заметно улыбается Даниэль. — Ведь ты выглядел счастливым, когда играл на ударных. Играл с большим удовольствием…
— Поначалу это и правда приносило мне удовольствие, — задумчиво признается Питер. — Только недавно я потерял к этому интерес и начал понимать, что если и играю, то только потому, что должен. Та же ситуация и с написанием песен. Раньше для меня это была отдушина. Я чувствовал себя немного легче, подбирая мелодию на ударных и гитаре. Если ты помнишь, однажды я даже записал классную песенку в студии Альберта, но Марти удалила все файлы на компьютере.
— Жаль, что я так и не услышал ту песню. Наверняка она была бы крутой.
— Да, но, Пит, почему ты раньше молчал о том, что с тобой произошло? — недоумевает Терренс. — Ты ведь должен был понимать, что молчание приводит к ужасным последствиям. Я сам через это прошел и видел подобные вещи своими собственными глазами.
— Ты слышал про стереотип, что мужчины должны быть сильными и сдерживать свои эмоции? — без эмоций интересуется Питер. — Вот я и следовал ему. Хотел скрыть свои настоящие эмоции от других, надеясь, что смогу их контролировать и не стану распускать нюни как девчонка. Однако мне становилось только хуже. Никакое самовнушение не помогало. Точнее, помогало только тогда, когда я настраивал себя на то, что всегда был ужасным человеком.
— Да, я согласен с тобой. Но черт возьми… Нельзя молчать об этих ужасных вещах, из-за которых ты едва себя в гроб не загнал! Мужики не деревянные и не бессердечные, как иногда кажется некоторым людям. Мы умеем чувствовать и выражать эмоции. Нам тоже свойственно грустить, переживать и бояться. Это абсолютно нормально. Да, может, мы немного сдержаннее, но это не значит, что у нас нет никаких чувств.
— Я выплескивал эмоции своим методом… С помощью порезов… Когда мне становилось невыносимо, я просто шел в ванную, брал лезвие и резал руки до крови. Или просто кричал во всю глотку и что-нибудь разбивал. Это тоже немного помогало… Хотя и ненадолго…
— Питер, ты хоть понимаешь, что уже зашел очень далеко? Тебе сейчас реально нужна помощь, потому что сам ты не справишься. Пережить такое в одиночку очень сложно. Рядом с тобой должен быть человек, который будет поддерживать тебя в кризисные моменты.
— И ладно, ты и сам понимаешь, что с тобой происходит, — добавляет Даниэль. — В противном случае тебе пришлось бы обращаться к психологам, чтобы они сопоставили факты.
— Тогда я думал, что смогу справиться сам, — признается Питер, крепко сцепив пальцы рук. — И какое-то время мне это удавалось. Во многом благодаря времени, которое я проводил с тобой, Даниэль. Оно неплохо на меня повлияло. Как я уже сказал, со временем мне нужно было притворяться счастливым все меньше. Но те моменты уже были для меня кайфом. Это был первый раз, когда я не чувствовал себя так паршиво. Когда я встретил того, кто реально хотел дружить. Когда я понял, что у меня появился настоящий друг…
— И ты правда никогда не завидовал ему из-за того, что он познакомился с Анной и начал встречаться с ней? — интересуется Терренс.
— Нет, Терренс, ни в коем случае. Я никогда не завидовал ни тебе, ни Даниэлю и всегда желал вам счастья. Просто я чувствовал боль от того, что не мог сам испытать это чувство. Любые разговоры о любви и девушках сильно ранили меня.
— Но, Питер… — с грустью во взгляде неуверенно произносит Даниэль. — Раз ты говоришь, что считал меня своим другом, то почему не намекнул на свои проблемы? Почему открыто не попросил меня закрыть свой рот и прекратить говорить про Анну? Зачем нужно было мучить себя и слушать то, что тебе было неприятно? Я бы все понял, если бы ты попросил об этом!
— Я могу дать один общий ответ на большинство вопросов, которые интересуют вас с МакКлайфом. Мне было страшно показывать свои настоящие эмоции.
— И надо было страдать из-за того, что мы постоянно болтали про Анну и Ракель?
— Если бы я сказал, что не хочу говорить о ваших девчонках, вы бы обиделись, — без эмоций отвечает Питер. — Решили бы, что я не рад за вас и даже завидую. А я не хотел, чтобы вы так подумали. Вот и был вынужден стиснуть зубы и делать вид, что разговоры про любовь никак меня не задевают.
— Питер…
— Черт, не могу поверить… — качает головой Терренс, приложив руку ко лбу. — Поверить не могу, что мы сами подталкивали тебя к столь отчаянному шагу. Если бы не эти разговоры, можно было бы избежать хотя бы части проблем.
— Да, чувак, честное слово, нам и в голову не могла прийти мысль, что это может так сильно ранить тебя, — неуверенно добавляет Даниэль. — Мы делали это в шутку и считали, что в этом не было ничего плохого.
— Все в порядке, парни, — спокойно отвечает Питер. — Вы не виноваты в моих страданиях… У меня и без того было много причин впадать в депрессию. Например, страх влюбиться в кого-нибудь. И тот факт, что я начал влюбляться в свою подругу.
— Мы все понимаем, приятель, — с грустью во взгляде говорит Терренс. — Нам очень жаль, что та девчонка посмела так унизить тебя. Мне бы и самому было ужасно плохо, если бы какая-нибудь девчонка поступила так со мной.
— И мне тоже, — произносит Даниэль. — А уж если бы я еще и был влюблен в эту девушку, то сам бы получил огромную психологическую травму. Мы прекрасно все понимаем. И надеемся, что Кристина ответит за это. Раз она была вынуждена сидеть на диетах из-за склонности к полноте, так пусть разжиреет и потеряет всех своих поклонников.
— Да уж! Хотел бы я посмотреть на нее, когда ее начнут обзывать жирной.
— Это было реально ужасно … — с отчаянием отвечает Питер. — Вы не представляйте себе, насколько мне было плохо… Какую боль причинила мне эта малявка! Эта проститутка, которая прыгала из одной койки в другую уже с тринадцати-четырнадцати лет. Ее мамаша с папашей все ей позволяли и слишком избаловали ее. Удивлен, что их деточка не залетела от кого-нибудь и не припиралась в школу с огромным животом. А то подкинула бы предкам ребеночка и потом продолжила бы сказать по койкам.
— Ее родителям реально по фиг, что тринадцатилетняя девка успела перетрахаться с кучей парней? — удивляется Даниэль.
— Реально! А она всегда говорила, что найдет себе богатого папеньку, чтобы и дальше жить как королева. Кристина сама признавалась, что у нее было два страха: стать нищей оборванкой и лишиться возможности покупать себе что она хочет и растолстеть как бочка и из стройной лани превратиться в неуклюжего слона. У нее были бзики на этой почве. Харпер выносила мозг друзьям и мне, когда она притворялась, что любит меня. И эти люди терпеливо слушали ее. Парни клялись, что разбогатеют, женятся на ней и купят ей все, что она пожелает, а девчонки наперебой давали советы о том, как сохранить тонкую талию.
— Да уж… Хорошая была свита у этой прошмандовки… Парни были ее подкаблучниками, а девки не уставали говорить ей комплименты…
— О, идеальное описание! — восклицает Питер. — Свита прошмандовки! Эти люди делали все, чтобы сделать ее счастливой. По ее указке и друзьями моими притворялись, и ржали надо мной, когда она раскрыла все карты. Представляю, что бы они со мной сделали, если бы я наплевал на все стереотипы насчет мужчин и разревелся у всех на глазах.
— Мы прекрасно понимаем твои чувства, Питер, — уверенно говорит Терренс. — Это действительно ужасно. Гораздо ужаснее, чем услышать от девушки, которую любишь, что-то вроде: « Прости, ты очень хороший и милый, но я не могу ответить тебе взаимностью и считаю тебя всего лишь другом. » Кажется, что девчонка не хочет обидеть тебя и старается говорить это как можно деликатнее. Но на самом деле она причиняет тебе невыносимую боль. Ее можно пережить, но на это нужно очень много времени.
— Уж лучше бы она сразу отвергла меня, чем заставила пройти через такое унижение… Из-за этой белобрысой сучки я никогда не смогу забыть тот позор и до конца своих дней буду бояться заводить отношения с девушками из страха, что они предадут меня так же, как и она.
— Нет, Питер, не говори так! — округляет глаза Даниэль. — Я понимаю, что тебе очень тяжело. Но уверен, что очень скоро тебе повезет в любви. Ты еще встретишь девушку, которой сможешь довериться.
— Нет, Даниэль… — с грустью во взгляде качает головой Питер. — Такой ужас я никогда не смогу забыть.
— Неужели именно из-за этого ты не хочешь признаваться своей подруге в том, что она тебе нравится? — интересуется Терренс.
— Я никогда не скажу ей об этом, — резко отрезает Питер. — Уж лучше я сохраню это в тайне, чем буду бояться, что меня предадут и отвергнут. Если я раскрою рот, нашей дружбе придет конец. А я совсем не хочу терять ее.
— Почему? Неужели лучше молчать и мучатся? Быть для нее всего лишь другом!
— Лучше уж быть другом. Ведь ей вряд ли нужен такой бездарный урод, как я. Она хочет быть с настоящим мужиком, а не с какой-то размазней. Да и наверняка эта девушка уже нашла себе кого-то.
Терренс и Даниэль переглядываются друг с другом, понимая, что им нужно сделать что-то для того, чтобы Хелен и Питер признались друг другу в своих чувствах.
— А если она никого не нашла? — интересуется Терренс. — Если та девушка и сама неравнодушна к тебе?
— Пф, не втирай мне дичь, Терренс! — хмуро бросает Питер. — Мы живем не в сказке! Чудес и волшебства не бывает!
— Значит, по-твоему, лучше молчать в тряпочку и страдать? — удивляется Даниэль. — Бороться с ревностью в случае, если с ней окажется какой-то другой парень!
— Мне все равно, — без эмоций отвечает Питер. — Но я даже под пушкой не признаюсь ей в том, что она мне нравится.
— Ну и зря! На твоем месте я бы не стал молчать.
— Лучше уж я еще раз попробую убить себя, чем пойду на эту пытку.
— Ладно, приятель, раз ты не хочешь это делать, тебя никто не заставляет, — спокойно говорит Терренс. — Тем более, что тебе неприятен этот разговор.
— Ты прав… — кивает Питер. — Мне безумно неприятно об этом говорить… Но еще противнее осознавать то, что кто-то интересуется мной и пытается спасти.
— И мы будем делать все возможное для этого, — уверенно заявляет Даниэль.
— Забейте, парни, я не заслуживаю этого.
— Питер, пожалуйста, не говори так! — с жалостью во взгляде умоляет Терренс. — Ты не должен внушать себе, что ты такой ужасный и не заслуживаешь хорошего. Для нас ты – удивительный человек, с которым интересно проводить время.
— Не надо говорить столь громких слов. За все эти годы я уже услышал достаточно.
— Черт, Роуз, да зачем ты вообще вспоминаешь то, что говорила та шайка? Все, кто над тобой издевался, просто идиоты. Которые не понимали, что слабого надо защищать и поддерживать, а не топить его.
— Я не могу игнорировать оскорбления и унижения так, как ты. Кто-то обзывает тебя, а ты продолжаешь ходить с гордо поднятой головой и говорить всем, что тебе по хер.
— Вот и ты так должен делать: тебя оскорбляют – а ты улыбайся. И я более, чем уверен, что твои одноклассники не смогли добиться ничего хорошего, а та девчонка сто процентов стала жирной бабенкой, которая никому не нужна.
— Действительно, блондин! — поддакивает Даниэль. — Это не ты лузер! Лузеры – они! Все те, кто унижал и оскорблял тебя! Кто наверняка ни черта ничего не добился. В отличие от тебя. Посмотри, как многого добился ты сам! Как многого добилась наша группа! Я уверен, что мы можем добиться еще большего на зло всем нашим недругам и врагам. Ты можешь надрать задницу всем своим обидчикам, если покажешь им, что они глубоко ошибались в тебе.
— Неужели ты забыл, что мы обещали друг другу быть вместе и преодолевать любые трудности? — напоминает Терренс. — Я никогда не забывал этого. Для меня это действительно очень важно. Кроме того, если я чего-то хочу, то привык добиваться этого. Даже если у меня на пути будет куча препятствий.
— Не сомневаюсь, что вы с Даниэлем сможешь добиться всего, чего вам хочется, — спокойно отвечает Питер. — Каждый из вас хочет быть на сцене. И я уверен, что вы сможете добиться этого, если очень захотите. К тому же, у вас есть источники вдохновения и сил – Ракель и Анна. Эти девчонки всегда смотивируют вас на какие-то дела и не позволят сдаться, когда пройдена уже большая часть пути.
— Да, мы хотим добиться успеха, — уверенно соглашается Даниэль. — Но также хотим помочь тебе пережить эти ужасные вещи и забыть о них раз и навсегда. В первый раз мы облажались и не были для тебя хорошими друзьями. Но теперь настало время исправить это. Да, нам будет непросто. И это займет много времени. Однако я и Терренс готовы это сделать. Даже если нам придется пожертвовать группой.
— Что? — широко распахивает глаза Питер. — Нет! Нет! Даже не вздумайте отказываться от своей мечты! Ни в коем случае не жертвуйте группой ради одного жалкого мудака, который развалил ее.
— Однако мы готовы пойти на это, — уверенно заявляет Терренс. — Поскольку тебе нужна помощь, то мы готовы оказать ее. Независимо от того, что нам придется для этого сделать.
— Черт, ребята, вы сумасшедшие! — качает головой Питер, понимая, что ему так или иначе приятно это слышать. — Неужели вы реально хотите помочь мне, человеку, который предал вас?
— Конечно, хотим.
— Терренс, вот скажи… — Питер переводит взгляд на Терренса. — Неужели ты и правда хочешь потратить свои силы, чтобы помочь мне, несмотря на то, что тебе надо думать о свадьбе и будущих детях? Я ведь знаю, ты задолбался решать проблемы группы! Зачем тебе все это? Я не понимаю!
— Но ведь Терренс не может быть зациклен лишь на своей невесте, — отмечает Даниэль. — На этом свет клином не сошелся! У него есть и другие дела и интересы!
— Ну а ты, Даниэль! — Питер не менее удивленно смотрит на Даниэля. — Неужели ты хочешь быть рядом со мной после всего, что произошло? После того как ты услышал только всего обидного! И у тебя тоже есть возлюбленная, которой нужно внимание! Анна не может любить тебя, если ты не будешь проявлять к ней заботу.
— Об Анне не беспокойся. Я всегда найду на нее время. А она сама все прекрасно понимает и не требует быть рядом с ней целыми сутками. И даже если ты и говорил что-то обидное про меня, то это было заслуженно . Ибо я не должен был заходить так далеко в желании пошутить.
— И на фига вам это надо? — недоумевает Питер и смотрит уже на Даниэля и Терренса. — Зачем, парни? Я ведь не заслуживаю вашей помощи! И не должен жить на этом свете! Всем было бы гораздо лучше, если бы я не рождался. Может, моя мать не спилась бы, если она начала бухать после моего рождения. Может, мой отец не пропал бы черт знает куда. Возможно, все было бы хорошо, если бы я не родился.
— Нет, Пит, не говори так, — с жалостью во взгляде умоляет Терренс.
— Вот серьезно, приятель, ты можешь делать все, что хочешь: кричать, бить нас, обзывать и прогонять отсюда, — уверенно добавляет Даниэль. — Но это нас не остановит! Мы ни за что не бросим тебя в таком ужасном состоянии. Тебе нужна помощь – и мы готовы ее оказать.
— Мы уже сделали ошибку, когда до последнего оттягивали визит к тебе домой из страха, что ты не захочешь с нами разговаривать. Но на этот раз ни один из нас не собирается бросать тебя. Настало время показать, что значит для нас дружба, и на что мы готовы ради нее.
— Даже если ты не захочешь принимать нашу помощь и начнешь умолять оставить тебя в покое, мы будем с тобой до последнего. Не бросим и тогда, когда тебе станет легче. Будем твоими друзьями, несмотря ни на что. Речь не о группе. Речь о нашей дружбе. О дружбе, которую мы не хотим терять. Особенно я… Эти четыре года не могут стать всего лишь воспоминанием.
— К тому же, все переживают за тебя! Не мы одни хотим, чтобы ты выздоровел. Ракель, Наталия, Анна, Эдвард… Они постоянно спрашивают, есть ли какие-то новости насчет тебя и группы. Даже моя мама волнуется за тебя и желает тебе только добра. Ты не один, даже если рядом с тобой нет семьи. У тебя есть друзья, которые не бросят тебя в беде. Дружба – это не только шутки. Это еще и взаимопомощь и поддержка, которую должен ты получаешь только от того, кто считает тебя своим настоящим другом. И мы готовы сделать это. Готовы быть друзьями, которые не осудят тебя и помогут чем только смогут.
— Пожалуйста, Питер, позволь нам сделать это! — с жалостью во взгляде умоляет Даниэль. — Все реально хотят видеть здоровым и живым. Мы хотим помочь тебе, только не знаем, как именно. Теперь мы с Терренсом знаем причины такого поведения и готовы дать тебе все, что нужно, чтобы облегчить твое состояние. Не отказывайся от нашей помощи… Пожалуйста… Мы правда желаем тебе только самого лучшего.
Питер призадумывается над тем, что говорят его друзья, опустив взгляд куда-то вниз. Что-то в словах Терренса и Даниэля заставляет мужчину понять, что эти люди действительно выражают желание помочь ему выбраться из бездны. Однако блондину все равно трудно довериться своим друзьям. Не из-за мысли, что они предадут его. А из-за жуткого стыда перед ними.
— Нет… — качает головой Питер. — Нет, я не могу принять вашу помощь, парни. Мне стыдно принимать ее после всего того, что между нами было. После того как я подвел вас. Дело не в страхе, что вы предадите меня. Я верю, что вы хотите этого. Совесть не позволяет мне стать вам обязанным.
— Перестань, Питер! — восклицает Терренс. — Я бы понял, если бы мы откровенно заявили тебе, что ты виноват во всех наших бедах и в том, что наши мечты были разрушены. Но мы ни разу не говорили ничего подобного и не считаем тебя в чем-то виноватым.
— Мы прекрасно поняли твою непростую ситуацию, — добавляет Даниэль. — А зная все это, мы не имеем никакого права винить тебя в чем-либо.
— Я не могу, — с грустью во взгляде качает головой Питер. — Я виноват перед вами…
Питер переводит взгляд на Терренса.
— Перед тобой, Терренс, мне стыдно за то, что ты вон из кожи лез, чтобы спасти нашу группу. Ты – наш лидер. Ты самый старший из нас. Тебе пришлось делать все возможное, чтобы помирить нас с Даниэлем, хотя все твои усилия были тщетны. Ты метался меж двух огней, но держался до самого конца. Ты оставался сильным. Несмотря на опустошенность, которую ты чувствуешь до сих пор. Ты продолжал делать то, что должен, ибо понимал, что кроме тебя этого никто не сделает. И мне стыдно, что только ты один думал о том, как спасти группу. Мы все должны были думать об этом. Но я наплевал на вас и других.
Питер замолкает на пару секунд, опустив взгляд вниз, и виновато, с грустью во взгляде смотрит на Даниэля.
— А перед тобой, Даниэль, я вряд ли смогу искупить свою вину. Ибо поступил как подлый ублюдок и одним махом перечеркнул все, через что мы вместе прошли. Мы столько лет дружили и были неразлучными друзьями… А тут бац – сцепились как буйволы и не могли переносить друг друга! Ладно бы только покричали друг на друга. Но блять… Мы же набросились друг на друга с кулаками! Бывшие лучшие друзья били друг другу лица и слали взаимные проклятия. Ох…
Питер тихо стонет, на пару секунд закрыв лицо руками.
— Если бы я знал, что все дойдет до такого, то лучше бы соврал, чтобы вы не приходили ко мне домой. Наврал бы, что не могу работать из-за плохого самочувствия или что-то вроде… Мне было бы не так стыдно… Но нет! Я все испортил и положил конец группе и своей дружбе с вами обоими!