— Никто не идеален, Питер, — отмечает Хелен, поглаживая Питера по щеке. — Все мы в той или иной степени грешники. Все совершили что-то ужасное.

— Я совсем не рад, что теперь знаю правду. Не рад, что знаю, кто мой отец. Не рад знать, как он хотел со мной поступить. Не рад, что память все-таки вернулась ко мне. Ведь я этого не хотел. Не хотел вспоминать то, что окончательно меня сломало. Уж лучше бы я и дальше жил с тревогой, болью и приступами паники, природу которых никак не мог объяснить, чем вспоминать то, из-за чего мне до сих пор ужасно хочется выстрелить себе в голову.

— Я тоже не люблю о многом вспоминать. Есть вещи, которые я с удовольствием вычеркнула бы из памяти. Которые я бы поменяла, если бы у меня была такая возможность.

— Ну знаешь, уж лучше у кого-то воровать, чем насиловать невинных людей, которые ничего тебе не сделали, вымещая на них все свое зло и желая самому почувствовать доминирование над слабыми и услышать, как они умоляют тебя пощадить и отпустить.

— Ты уже все знаешь? — округляет глаза Анна.

— Что все? — слегка хмурится Даниэль.

— Разве ты все ему рассказала? — удивляется Наталия.

— О чем вы говорите, девчонки? — недоумевает Терренс.

— О том, что вам, парни, следует знать, — спокойно отвечает Хелен. — О том, что я уже пыталась вам сказать в тот день, когда якобы погибла, но… Не успела.

— Ты разве у кого-то воровала? — уточняет Эдвард.

— Да… Это долгая история… И… Не самая приятная…

— Мы никуда не торопимся, — пожимает плечами Даниэль и бросает короткий взгляд на окно. — Вам всем придется остаться здесь как минимум до завтра. Ибо ураган все еще не заканчивается. Так что можешь говорить.

— Ладно… — Хелен ставит свою чашку на столик. — Давайте и правда покончим с этим сейчас, чтобы потом не возвращаться.

— Значит, ты была воровкой? — уточняет Терренс.

— Когда я была маленькая, то страдала от клептомании. Это когда тебе постоянно хочется что-нибудь украсть, даже если тебе оно вообще не нужно. Когда воруешь просто потому, что тебе это доставляет удовольствие. — Хелен нервно сглатывает. — Все началось с игрушки, которую обронил какой-то мальчик. Мне она очень понравилась, и я подобрала ее и решила оставить себе. Но бабушка тут же забрала ее у меня, догнала маму того мальчика и отдала игрушку ей. А меня после этого жестко отчитала. Мол, брать чужое – плохо. И в тот момент во мне словно зародилась буря. Я ужасно разозлилась из-за того, что у меня ее забрали. Так рассердилась, что тайком от нее подобрала и положила себе в карман какой-то браслет, который потом потеряла какая-то девушка. И мне ужасно это понравилось. Понравилось то, что я почувствовала, когда совершила кражу. И после этого начала таскать все, что плохо лежало. У меня начиналась ломка, если я за день не украду хоть какую-нибудь вещь. Пусть даже и резинку или заколку. Причем иногда это происходило неосознанно. Я не успевала опомниться, как уже стояла с какой-нибудь вещью в руках. Которую, однако, не возвращала на место, а клала к себе в карман.

— И девчонки, как я понимаю, знали об этом? — спрашивает Даниэль.

— Узнали в какой-то момент. Точнее, после того, как произошла одна очень неприятная история.

— И твои дедушка с бабушкой знали о клептомании? — уточняет Питер.

— Знали, — кивает Хелен. — И постоянно меня за это отчитывали. Но я все равно продолжала воровать. Я натаскала отовсюду столько вещей, что в моей комнате уже не было места. Все было забито тем, чем я впоследствии ни разу не воспользовалась. Вещи лежали мертвым грузом. Но и выбрасывать их я тоже не спешила. Приходила в бешенство, когда бабушка или дедушка пытались что-то выбросить.

— У них ты тоже воровала? — спрашивает Эдвард.

— Постоянно. То у бабули какие-нибудь украшения из шкатулки стащу, то дедушкины часы, то еще что-то. Они потом перерывали весь дом и даже ругались, а я всегда молчала и не признавалась, что взяла их. Даже когда в итоге эти вещи находились в моей комнате. Я врала и делала вид, что они сами забывали их там.

— И тебе что, не было за это стыдно? — удивляется Терренс. — Не стыдно было брать чужое без спроса?

— Я жалела уже потом, когда совершала кражу. Чувство вины меня пожирало изнутри, но я никогда не сознавалась в воровстве и не возвращала ни одну из украденных вещей. Из-за чего я страдала от повышенной тревожности и плохого сна. Ситуацию ухудшал еще и прессинг со стороны деда с бабой, которые, как вы уже знайте, держали меня в ежовых рукавицах и контролировали каждый мой шаг. Это была одна из причин моей клептомании. И я даже и не думала с ней бороться.

— Но ведь насколько я знаю, клептоманию можно вылечить, — отмечает Терренс. — Разве они не водили тебя ко врачу? К психиатру? К психологу? Еще куда-то…

— Поначалу они и думать не хотели, что это была своего рода зависимость. Что я была словно наркоман или алкоголик, которому требовалось все больше и больше. Я начала с кражи мелких вещей, но мои аппетиты постепенно росли. Ибо и я не признавала проблему, и бабушка с дедушкой думали, что смогут выбить из меня всю дурь жестким воспитанием. Хотя из-за их вечных запретов и тотального контроля мне хотелось красть все больше и больше. Я испытывала какой-то зверский, неистовый голод. Просто жить не могла без воровства!

— Ты обворовала своих друзей и знакомых? — спрашивает Питер.

— Нет, всех подряд. Каждый раз, когда приходила в гости к друзьям. Каждый раз, когда дедушка с бабушкой брали меня с собой в гости к своим знакомым и коллегам по работе. Я подолгу обхаживала их квартиры до того, как замечала какую-нибудь вещицу и решила выжидать момент, чтобы тихонько ее стырить. Хотя утаскивать с собой что-то крупное мне не удавалось. Я могла в лучшем взять что-то мелкое или немного побольше, что без проблем помещалось в мою руку и мою сумку. А если кто-то что-то подозревал, я опять же делала вид, что понятия не имею, о чем идет речь.

— А из магазина ты что-нибудь выносила?

— Выносила. Не один раз. Так наловчилась, что меня никто не подозревал и не ловил. Камер в магазинах в то время еще не было. Поэтому меня никто не мог отследить, а сотрудники не могли за всеми присмотреть. Помню, как бабушка с дедушкой причитали о стыде и о том, как им, честным и порядочным работягам, боязно туда возвращаться. Ну а мне тогда вообще было до лампочки, что они там говорили. Стыда я не испытывала и думала только лишь о том, как удовлетворить жажду. Которая росла после каждой их лекции.

— И что… — задумчиво произносит Питер. — Ты таскала все это домой и складывала в комнате?

— Да. И возвращать все это я даже не думала. Не потому, что хотела что-то себе присвоить. А потому, что было боязно слышать осуждения еще и от других людей. Я притворялась для всех ангелом и вела себя так, будто не понимаю, о чем идет речь. Переводила стрелки на других и намекала, что в воровстве виноваты они.

— Ладно… — задумчиво произносит Эдвард. — А девчонки откуда об этом знают? Ты им говорила?

— Не совсем… — неуверенно отвечает Хелен, слегка прикусив губу и крепко сцепляет пальцы рук. — Получилось очень некрасиво… Тогда мне не было стыдно, а сейчас хочется сквозь землю провалиться.

— Ты что, обвинила их в воровстве, чтобы скрыть свои преступления? — широко распахивает глаза Терренс.

— Можно и так сказать. — Хелен шумно выдыхает. — В школе до поры до времени о моей зависимости никто не знал, ибо я тщательно ее скрывала. Хотя и не могла отказать себе в удовольствии подворовать у ребят. И однажды за одной такой попыткой меня поймала Эшли. Ну… Та самая, которая устроила Наталии и Ракель травлю.

— И что? — вставляет Питер.

— О воровстве тогда очень много говорили в школе. И Эшли грозилась рассказать учителям, что это моих рук дело. Поначалу я отнекивалась и делала вид, что не понимаю ее. А потом эта девчонка начала трясти у меня перед носом моей же сумкой, из которой она вытащила то, что я успела украсть. Заколки, блокноты, маркеры, ручки, брелки, косметика… Часы, браслеты, кольца, цепочки… Много всего… Тогда я поняла, что меня уже прижали к стенке, и начала умолять Эшли никому ничего не говорить. Была готова на все, лишь бы она меня не сдала. Мне пришлось долго ее уговаривать. И Кристенсен все-таки согласилась молчать. Хотя и с некоторыми условиями. Если говорить коротко, то она пользовалась моей болезнью и заставляла воровать уже с выгодой для себя и ее друзей.

— И что, она реально молчала? — удивляется Даниэль. — Или все-таки кто-то знал?

— Ее подружки. Она в какой-то момент им все рассказала. И те тоже начали вынуждать меня совершать для них какие-то кражи. Не только мелкие и невинные. Бывали и куда более серьезные. Так Эшли и ее команда однажды шантажом заставили меня украсть кое-какие документы из кабинета директора. Задания для теста, к которому они не были готовы, ответы к ним, и еще кое-что. И когда я воровала по их приказу, то это не доставляло мне радости. Наоборот, я только больше злилась. Но бунтовать нельзя было, ибо я находилась в безвыходном положении. Так что приходилось воровать для Эшли и дальше. Хотя и от воровства для себя я не отказывалась. И слава богу, эта девчонка и ее подруги держали слово и не выдавали меня. Они закрывали глаза на мои преступления.

— И долго ты была у них на побегушках? — спрашивает Эдвард.

— Очень долго. В школе уже серьезно заговорили о воровстве, которое приобрело катастрофические масштабы. Учителям в какой-то момент надоели вечные жалобы учеников и родителей на кражи и тот факт, что их самих обворовывали. Они были настроены решительно настроены поймать вора. Обещали всякие привилегии тому, кто выдаст преступника. Ребята этим пользовались и придумывали всякие истории, которые, однако, они никак не могли доказать. Пока я продолжала свои злодеяния, воруя для себя, воруя для Эшли и ее подружек и выслушивая нотации дедушки и бабушки, которые требовали, чтобы я пошла к учителям и во всем им призналась. И я не хотела останавливаться. Как бы тяжело ни было. Я уже не могла себя контролировать. Хотя мне уже стало мало таскать мелкие вещи – хотелось чего-то солидного и крупного. Удовлетворение от этого я, увы, не получала, а злость во мне только росла.

Сэмми в этот момент тихонько подает голос.

— А однажды Эшли в голову пришла безумная идея – воспользоваться хаосом и выдать преступника. Я сначала испугалась, что она все-таки сдаст меня. Но она меня успокоила и сказала, что хочет повесить вину на Ракель и Наталию. Эшли собиралась выставить их воровками. Чтобы их выгнали из школы и отправили под суд. И для этого мне нужно было совершить кражу дорогостоящих вещей. Кражу кольца и браслета нашей директрисы. С бриллиантами. Эшли знала, что этот комплект стоил баснословных денег. И знала, что иногда директриса оставляет эти вещи в своем кабинете в ящике стола. Так что… Мне нужно было пробраться туда и… Стащить их вещи…

— И ты согласилась на это? — широко распахивает глаза Терренс.

— Согласилась. Я украла ключи от кабинета у школьной охраны, тихонько туда попала и украла эти вещи. Я тогда едва успела схватить браслет и кольцо, спрятать их, уйти из кабинета и вернуть ключи на место. Потом пошла к Эшли и показала ей эти вещи. Она довольно улыбнулась и сказала, что я теперь должна подбросить их в сумки Наталии и Ракель, пока никто не видит. Что я и сделала. Правда вышло спрятать эти вещи лишь в сумке Наталии. Ракель тогда по какой-то причине сильно опоздала. Поэтому ей мне не удалось ничего подкинуть.

— Это правда, Наталия? — переводит на Наталию взгляд Эдвард.

— Правда, — с грустью во взгляде кивает Наталия. — Те браслет и кольцо действительно нашли в моей сумке.

— Все это происходило в начале учебного дня, — признается Хелен. — А уже к ближе к обеденному перерыву директриса подняла всех на уши, заявив, что у нее украли бриллиантовые браслет и кольцо, которые она оставила в кабинете. Она тогда потребовала собрать всех учеников и сотрудников на школьном дворе и объявила, что каждого будут тщательно обыскивать. Каждый должен был вывалить все, что было у него в сумке. Большая часть возмущалась. Но что поделать, если директор приказал?

— И ты все вывалила? — спрашивает Питер.

— Да. К моему счастью, я еще не успела ничего украсть. Так что в моей сумке тогда ничего не нашли. А вот когда обыскали вещи Наталии, то в ее сумке и нашли кольцо и браслет, которые я ей подбросила. Из-за чего и было объявлено, что именно она оказалась воровкой. Что она все это время воровала у других их личные вещи.

— Я была в шоке, когда из моей сумки достали эти вещи, — нервно перебирая пальцы, признается Наталия. — И поначалу даже не поверила, что их достали из моей. Думала, что могла перепутать сумки. Мол, у кого-то была похожая. Но нет… Это была моя. И меня обвинили в том, что я обворовала не только директрису, но и всю школу.

— Ахренеть… — с широко распахнутыми глазами качает головой Эдвард. — У меня нет слов…

— Я тут же начала все отрицать и клялась, что ничего не брала. Говорила – я не понимаю, как эти вещи попали ко мне в сумку. Рыдала, кричала, умоляла мне поверить… Но… — Наталия нервно сглатывает, украдкой вытирая слезу под глазом. — Никто не поверил. Меня объявили воровкой. И взрослые, и дети тут же набросились на меня с обвинениями и оскорблениями. Все требовали вернуть то, что я у них украла. Директриса причитала: «Как ты, Наталия, могла? Хорошая девочка из хорошей семьи, а так себя ведешь!» Я честно говорила, что меня подставили. Что это была не я. Но она лишь громко рявкнула на меня и заявила, что немедленно вызывает полицию и моих родителей в школу. А Эшли, которая выглядела ужасно довольной, потребовала, чтобы меня где-нибудь заперли. Мол, так она никуда не сбежит и не украдет у людей еще больше. Директриса согласилась. Двое парней из старших классов по ее приказу схватили меня под руки и затолкали в кабинет, где меня на ключ заперла директриса. Я плакала, умоляла меня выпустить и поверить мне, но… Никто не выпускал меня до приезда полиции.

— Наверное, это был первый раз, когда я действительно сильно пожалела о том, что делаю, — неуверенно признается Хелен и шумно выдыхает. — Мне было очень больно смотреть на то, как Наталия пытается оправдаться. Признаюсь – был момент, когда я хотела выйти из толпы и сказать, что это была я. Но Эшли словно прочитала мои мысли, крепко схватила меня за руку и посмотрела на меня так, что я даже подумать об этом побоялась. Потом она и ее подружки отвели меня в сторону и потребовали, чтобы я даже не смела раскрывать свой грязный рот. Сказали, если сделаешь это – дорого поплатишься. Вот я и послушала ее. И была в таком напряге, что словно обезумела, когда увидела сумку, которая валялась возле мужского туалета. Я обыскала ее, пока никто не видел, и положила в свою половину из того, что там было. Положила бы все, но услышала вдалеке чьи-то шаги и пулей свалила оттуда.

— В тот день я действительно пришла в школу с сильным опозданием, — рассказывает Ракель. — Думала, что меня будут ругать, но все были слишком заняты другими вещами. Заняты очередной кражей. Пришлось очень постараться, чтобы что-то узнать. Но когда мне язвительно сказали, что воровкой была моя горячо любимая подружка Наталия, я не хотела в это верить. Даже когда узнала, что в ее сумке нашли кольцо и браслет директрисы. В отчаянии я тут же побежала в ее кабинет, ворвалась туда без стука и начала кричать, что моя подруга не виновата, что ее кто-то подставил, что она не могла ничего украсть. Но та женщина отказалась меня слушать, говоря, что воровку поймали у всех на глазах, и она лично видела, как ее украшения вытаскивали из сумки Рочестер. И не разрешила мне пойти к ней, сказав, что она будет заперта в одном из кабинетов до приезда полиции и ее отца с матерью.

— Я тоже не верила, что Наталия была воровкой, — заявляет Анна. — Была до последнего уверена, что ее подставили. Подозрение сразу же пало на Эшли. Я видела, что она стояла веселая и чем-то очень довольная. У меня не было сомнений – это девчонка подставила Наталию, украв из кабинета директора те украшения и подбросив их в сумки моей подруги. На Хелен я тогда не думала, потому что никто не знал о ее клептомании. Хотя она и правда очень сильно нервничала, шаталась, нервно смотрела по сторонам, кусала губы и ногти и постоянно трогала то лицо, то шею, то еще что-то.

— Вы изначально думали, что Эшли все это время обворовывала школу для того, чтобы потом обвинить в этом Ракель и Наталию? — уточняет Терренс.

— Да, у меня была такая мысль. Ведь она была готова на все, чтобы превратить жизнь девочек в ад. Хотя я и не думала, что эта девчонка зайдет настолько далеко и обвинит невинного человека в воровстве.

— Неужели все поверили, что Наталия реально была воровкой? — удивляется Питер. — Неужели никто не заступился за нее, кроме Ракель?

— Я пыталась сказать, что даже если в сумке Наталии нашли украшения директрисы, это еще ничего не значит. Но к моим словам никто не отнесся всерьез. Мол, как ты можешь говорить такое, когда сама все видела. Да, я видела. Но я даже под прицелом пистолета не поверила бы, что моя подруга была на такое способна.

— А на меня так вообще набросились, когда я решительно встала на ее защиту, — признается Ракель. — Требовали заткнуться, не вмешиваться… Я пыталась в одиночку хоть кого-то образумить и сказать, что Наталия не виновата. Но ничего не вышло. Все были на стороне Эшли и директрисы. Все, кроме меня и Анны. Даже больше, многие начали врать, что видели, как Наталия что-то вытаскивала из чужих карманов и сумок. Посоветовали и меня прошерстить. Мол, я могу быть ее сообщницей и помогать ей. Но меня, однако, обыскивать не стали, ибо были уверены, что вор наконец-то пойман.

— Какой ужас… — с ужасом во взгляде качает головой Даниэль. — У меня нет слов…

— Я недолго просидела взаперти, — едва сдерживая слезы, рассказывает Наталия. — В какой-то момент те же самые парни пришли, опять взяли меня под руки и потащили в кабинет директора, где уже стояли сотрудники полиции. Меня тут же начали запугивать и рассказывать о перспективе быть арестованной и осужденной, допрашивали, пытались добиться от меня признания… Я все еще стояла на своем и со слезами говорила, что ничего не крала. Клялась всем чем только можно: своим здоровьем, здоровьем родителей, здоровьем бабушки… Однако директриса настаивала, что я обокрала ее, трясся перед всеми браслетом и кольцом. И это повторили несколько человек, которых привели в кабинет в качестве свидетелей. Все они говорили, что я воровка. Типа они видели, как я тайком взяла ключи у охранников, открыла ими кабинет директора и вынесла оттуда украшения. А мои слова о том, что меня подставили, никто и слушать не хотел. Мол, не можешь доказать – заткни рот и склони голову.

— После приезда полиции я снова пошла в кабинет директора и повторила свои слова о том, что Наталия не виновата, — признается Ракель. — Но меня не стали даже слушать и грубо выставили за дверь, пригрозив отстранением от занятий или и вовсе исключением из школы. Говорили даже, что и правда могут проверить меня вдоль и поперек, думая, будто я была сообщницей своей подруги. Мне лишь мельком удалось увидеть, как она заливалась слезами, тряслась и сидела вся съеженная и испуганная, пока все эти люди рассказывали ей об угрозе ареста и пытались выбить из нее признание вины.

— Мама с папой тоже очень быстро приехали в школу. И к моей огромной радости, они не поверили директрисе. Они были на моей стороне. Даже больше скажу, родители пришли в бешенство от того, что меня посмели обвинить в воровстве. Их не убедило то, что браслет и кольцо нашли в моей сумке – директриса повторила это несколько раз. Как и другие ученики, которые присутствовали на допросе. Наверное, это был первый раз, когда я увидела папу в ярости. Он без всякого стеснения обматерил директрису и подверг такой жесткой критике, что она аж вжалась в стул, сидела вся бледная и испуганно хлопала глазами. На ребят он также набросился с критикой. Мама тоже была не в себе. Она так вообще чуть ей глаза не выцарапала и не набросилась на нее с кулаками. И ученикам от них досталось. Сотрудники полиции пытались их успокоить и пригрозили, что заберут родителей в участок и выпишут огромные штрафы или посадят в изолятор. Но их это только больше разозлило. Они были настроены защищать меня до самого конца и четко и ясно давали понять – мы свою дочь в обиду не дадим и не поверим, что она может быть воровкой. За что я всю жизнь буду им безмерно благодарна.

— И тебя все-таки арестовали? — спрашивает Терренс.

— Меня забрали в участок для дальнейших разбирательств. А директриса заявила, что поставит вопрос не просто об отстранении меня от занятий на неделю-две, а об исключении из школы. Родители поклялись, что так просто все это не оставят и перевернут школу с ног на голову, если с меня не снимут обвинения и не найдут настоящего преступника. Только… Вероятность этого была очень мала. Вы ведь знайте, как ко мне тогда относились благодаря стараниям Эшли. Никто не думал меня защищать. А попытки Анны и Ракель что-то сказать в мою защиту было сравнимо с каплей в море. С попыткой немого человека что-то выкрикнуть. Их не слышали. Меня не слышали. Я была как никогда близка к угрозе пойти под суд. И родители бы меня никак не спасли.

Сэмми в этот момент очень жалобно скулит.

— От меня требовали вернуть все украденные вещи и сделать чистосердечное признание в преступлении, если я хочу хоть немного облегчить себе жизнь. — Наталия издает тихий всхлип. — Но я не могла! Потому что я была не виновата! И у меня не было ни одной вещи, которые были украдены у других. Так или иначе сотрудники полиции сказали, что не будут меня арестовывать ввиду моего несовершеннолетия, но за мной закрепляют статус подозреваемой и отправляют домой под ответственность родителей. И сказали, что мое дело передадут в суд. Будет проведено тщательное расследование. Сказали, если мою вину докажут, то мне придется предстать перед судом и услышать обвинительный приговор. И после этого я несколько дней сидела дома, ибо от занятий меня все-таки отстранили на неопределенный срок. Сидела в комнате и плакала, снова и снова давая родителям клятву, что я ни в чем не виновата. А они обещали, что не перестанут бороться за справедливость и не дадут им обвинять меня напрасно.

— О, черт, Наталия, бедняжка… — с ужасом во взгляде проявляет сочувствие Питер.

— Эти дни стали для меня настоящим мучением, — признается Ракель. — Не только из-за того, что я была одна, но еще и из-за того, что ко мне начали относиться еще хуже. Называли сообщницей Наталии и твердили, что меня тоже нужно проверить. Говорили, что я такая же воровка, которую тоже нужно отстранить от занятий или и вовсе исключить. Чтобы «не мозолила глаза своей уродливой рожей», как они говорили.

— Да уж, у вас в Кингстоне творился беспорядок ничуть не лучше, чем в том районе, где жил Питер… — задумчиво говорит Терренс. — Такие же бессердечные отморозки и бессовестные сучки.

— Однако стоит признать, что в какой-то момент начали шептаться, что Наталия может быть не виновата. Нет, не потому, что ее пожалели. Просто воровство не прекратилось. Пару дней было спокойно, а потом вещи снова стали пропадать у детей и взрослых. Тогда в школе начали проводить обыски каждый учебный день по несколько раз. Что вызывало волну громких возмущений.

— Это была я, — добавляет Хелен. — Я продолжала красть вещи, чтобы снять стресс, который меня добивал. Но из-за всех этих проверок я уже не клала их себе в сумку. Я прятала все в других местах, где ребята потом их и находили. А чтобы меня не подозревали, я всегда делала вид, что у меня тоже что-нибудь пропало. И находила свои якобы украденные вещи там, где сама их и спрятала.

— У меня и самой частенько пропадали вещи, — признается Анна. — Сначала мелочевка наподобие заколок, резинок и расчесок. Потом украшения и головные уборы. А когда у меня украли мобильный телефон, которые мне купили после долгих уговоров, моя семья меня чуть не прибила. Мол, я бестолочь, которая должна внимательно смотреть за своими вещами. Которой ничего покупать ничего дорогого. Они прекрасно знали о воровстве школе, но предпочитали винить меня, если что-то пропадало. Было, конечно, жутко обидно.

— А спустя несколько дней после отстранения Наталии от занятий ко мне подошла какая-то девочка и сказала, что меня срочно вызывает директор школы. И у меня почему-то неприятно сжалось сердце. Оно часто забилось. Было нехорошее предчувствие. Которое крепчало от того, что Эшли никак не могла успокоиться. Она радовалась, что почти избавилась от Наталии. А теперь хотела взяться за Ракель. Моими руками она также хотела подбросить ей что-то ценное в сумку. И Эшли уже знала, что именно. Шикарный кулон с сапфирами из серебра. Его носила заместитель директора. Он стоил бешеных денег и был ее самым любимым украшением, которое на ней видели едва ли не каждый день.

— Интересно, а откуда у директора школы и ее зама были такие дорогие украшения? — недоумевает Эдвард. — Бриллиантовый браслет, бриллиантовое кольцо, кулон с сапфирами… Это же все стоит бешеных денег!

— Они не были богатыми, как вы могли подумать. Это подарки обеспеченных родителей, которые как бы подкупали их. Из-за чего детей этих людей буквально носили на руках. Эшли была одной из них. Ее родители постоянно подкармливали учителей вот такими дорогими подарками: то украшения дарили, то какие-то путевки за границу, то шубы, то еще что-то… Они даже оплатили дорогущую операцию ее племяннику, который был чем-то серьезно болен.

— А, ну понятно! — восклицает Даниэль. — Кто делал дорогие подарочки, тот был королем и мог делать что хотел. А кому не повезло быть родиться с золотой ложкой во рту, тот мог сколько угодно жаловаться, но на его жалобы закрывали глаза.

— Да нет, большая часть учителей были нормальными. Некоторые очень хорошо относились к Наталии и Ракель и пытались как-то их защитить. Но вот директриса и ее зам – да, были очень падки на дорогие подарки. Если кто-то жаловался на их любимчиков, то они всегда закрывали глаза. Девочки не раз жаловались им на Эшли, но те делали вид, что в ее поступках нет ничего плохого. Мол, учитесь решать проблемы сами.

— Это правда, — кивает Ракель. — Конечно, жестокой травли с их стороны не было, слава богу. Но на их покровительство я уж точно не могла рассчитывать, ибо мы с дедушкой едва концы с концами сводили. А родители Наталии хоть и не были бедными, но они считали низостью подкупать учителей. Хотя им неоднократно намекали на то, что стоит подумать о каких-то «взносах», если они хотят, чтобы их дочке было нормально, а ее оценки были не ниже «хорошо».

— А моих дедушку с бабушкой уважали за то, что они работали учителями, — добавляет Хелен. — У меня и девочек они никогда не преподавали. Да и в какой-то момент решили пойти работать в другую школу. Хотя в моей школе они были на хорошем счету за качественное преподавание материала и за годы своей работы получили огромное количество грамот и наград.

— И чем все закончилось? — спрашивает Терренс.

— Ох… — Хелен тяжело вздыхает. — В общем, мы с Эшли уже почти договорились подставить Ракель. Я сказала, что вернусь к ней, когда поговорю с директором. Мы уже решили, что она отвлечет заместителя директора, а мне нужно будет найти способ незаметно снять с ее шеи кулон и остаться при этом невидимой. Я понятия не имела, как проверну это дело, и очень сильно из-за этого нервничала. Но отказаться не могла, ибо Эшли грозилась немедленно меня сдать и сказать, что Наталия все-таки не виновата.

Хелен замолкает на секунду, рассматривая свои руки.

— Впрочем, ей это не понадобилось… Когда я пришла в кабинет директора, там был какой-то парень из старшей школы. Как оказалось, он пришел к этой женщине и сказал, что Наталия ни в чем не виновата, а настоящая воровка – это я. Уж не знаю, что он ей там наговорил, но она ему поверила. И начала допрашивать меня. Я тут же начала обороняться и все яростно отрицать. Мол, с чего вы взяли, вы что, я такая же жертва, как и все, как я могу что-то украсть. Говорила, вот у меня мол тоже украли кое-что… Но парень продолжал стоять на своем. Он рассказал, что сам видел, как я обчистила ту сумку, о которой уже вам рассказывала. И сделал несколько снимков на телефон, которые показал директору. На них было видно, что это была я. Он был довольно близко, а я даже этого не заметила. Думала, что в суете никто ничего не заметит. Но нет…

— То есть, тебя все-таки поймали? — заключает Даниэль.

— Поймали. Хотя я до последнего все отрицала. И парень не отступал. Он начал демонстрировать снимки, на которых видны и другие мои преступления. Сказал, что нашел немало свидетелей, которые могут подтвердить мою вину. Каким-то чудом он уговорил их прекратить врать и сказать правду. По приказу директора он привел сразу несколько парней и девушек, которые хоть и неуверенно, но признались, что воровала не Наталия, а я. А один из парней осмелился обвинить Эшли в сообщничестве и настоял, чтобы ее тоже проверили. Мол, он слышал, как мы с ней обсуждали все эти кражи и то, как Кристенсен упомянула о моей клептомании. Ох… В общем, меня сдали с потрохами. Отпираться было уже бесполезно. И я все-таки решила признать свою вину. Признаться, что за всеми этими вещами стояла я одна.

— И что же заставило того парня доказать невиновность Наталии? — интересуется Эдвард.

— Я точно не знаю, но говорят, она вроде бы нравилась ему. Можно сказать, он был по уши влюблен. И… Возможно, это правда. Ведь этот парень очень яростно защищал Наталию. Куда яростнее за нее стояла лишь одна Ракель.

— Правда я про этого парня и его симпатию изначально ничего не знала, — признается Наталия. — И я даже не была с ним знакома. Хотя когда я узнала, кто мне помог, то потом разыскала его в школе и искренне поблагодарила. И после этого даже общалась с ним какое-то время. Мы очень быстро подружились, но после моего ухода на домашнее обучение наша связь оборвалась: у него началась своя жизнь, а у меня – своя.

— В общем, после моего признания вины директриса снова вызвала полицию и потребовала, чтобы мои дедушка и бабушка немедленно приехали. Также она позвонила мистеру и миссис Рочестер и приказала им явиться в школу вместе с Наталией. Я же все это время просидела в кабинете директора под ее присмотром. Она читала мне нотации, кричала, оскорбляла, унижала, недоумевала, как я до такого докатилась. А я спокойно сидела на стуле и молча ее слушала, с ужасом думая о том, что со мной будет. К чему приведет моя зависимость от воровства.

— Родители были настроены снова ругаться с этой женщиной и намеревались забрать меня из школы и перевести в другую, не испугавшись того, что до нее очень долго добираться. А я как твердила, что не виновата, так и продолжала. Все эти дни я только и делала что плакала. Даже есть практически перестала. Из-за чего очень сильно похудела. Но когда мы приехали в школу, директор начала рассыпаться перед нами в извинениях и сказала, что произошло недоумение. Мол, ко мне теперь претензий никаких нет, а настоящей воровкой была Хелен Маршалл.

— Когда мы все об этом узнали, то были, мягко говоря, в шоке, — признается Ракель. — Ведь Эшли была главной подозреваемой. Мы и подумать не могли, что во всем виновата Хелен. Которая, однако, все равно действовала по приказу этой девчонки.

— Надо было видеть лица бабули и деда, когда они узнали, зачем их так срочно вызвали в школу, и увидели полицию в кабинете директора, — задумчиво говорит Хелен. — Эта женщина объяснила им всю ситуацию, а сотрудники полиции сообщили, что у меня будут серьезные проблемы. Моя вина в воровстве доказана. Дело собирались передавать в суд. Теперь мне уже никак нельзя было отвертеться от наказания. И я не отвертелась. Как бы усердно бабушка и дедушка ни пытались все уладить и едва ли не богом клялись, что заплатят ущерб из своего кармана, если я не верну украденные вещи и где-то их посеяла. А после того, как они прилично так надавили на меня, я со слезами пообещала, что верну краденное. Все до последней резинки. Я ничего не выбрасывала. Все было у меня дома. Мне и самой было в радость избавиться от того, что лежало мертвым грузом и напоминало о моей клептомании.

— И ты вернула? — спрашивает Питер.

— Да. Под пристальным присмотром сотрудников полиции, дедушки и бабушки я собрала все вещи в несколько больших пакетов и привезла их в школу. Директриса организовала специальный уголок. Каждый мог прийти и без проблем забрать свое. И в конце концов меня отстранили от занятий в школе и посадили под домашний арест. А вскоре мне пришлось предстать перед судом. Слава богу, надолго он не затянулся. Ввиду смягчающих обстоятельств мне назначали достаточно большое количество часов общественных работ, курсы по коррекции поведения и выплату морального ущерба всем пострадавшим. А поскольку их было много, то сумма получилась баснословная. Из-за чего дедушке с бабушкой даже пришлось занимать деньги у каких-то своих знакомых и потом еще год или два отдавать долг с того, что зарабатывали.

— Ну а с меня полностью сняли все обвинения, — говорит Наталия. — Клейма подозреваемой в краже на мне больше не висело. Директор искренне извинилась передо мной и моими родителями и разрешила мне и дальше посещать школу и ходить на занятия. Правда после того случая мама с папой перевели меня на домашнее обучение. Как я уже говорила, они хотели забрать меня оттуда, но все же передумали после извинений директора и сотрудников полиции.

— А еще мне назначали обязательное обследование у психиатра на наличие психических заболеваний в связи с моим признанием, что я воровала лишь для того, чтобы снять стресс. Не понадобилось много времени, чтобы поставить мне диагноз – клептомания. После чего меня отправили на лечение. Которое проходило под строгим контролем правоохранительных органов. Отказаться я никак не могла. Хотя тогда я не признавала это болезнью и была уверена, что смогу справиться сама. И дедушка с бабушкой до последнего не верили. Но лечиться все-таки пришлось. Была целая куча сеансов психотерапии. Мне даже выписывали какие-то лекарства для снятия симптомов тревожности. Из-за чего я потом ходила все время сонная, как овощ, которому на все плевать. Заставляли вести какие-то дневники… Поначалу я всему этому сопротивлялась, но постепенно начала понимать, что так будет для меня лучше. Да и если бы я не прошла курс терапии, то у меня были бы проблемы куда посерьезнее.

— И ты все-таки избавилась от этой болезни? — заключает Терренс.

— Да, я вылечилась. И мне все-таки позволили закончить обучение в школе. Тем более, что оставалось совсем немного. Поначалу меня все сторонились и постоянно одаривали недобрыми взглядами. Но постепенно люди начали меня прощать, понимая, что я воровала не потому, что этого хотела, а потому, что была больна. Тогда уже и Ракель, и Наталия перешли на домашнее обучение, а против Эшли начало идти все больше и больше людей. И кстати, она никак не ответила за то, что подстрекала меня к воровству и выдвинула идею подставить Наталию и Ракель. Наверное, деньги ее родителей опять сыграли свою роль. Хотя ребята была очень из-за этого возмущены. Возмущены, что она вообще ни за что не ответила. А поскольку взрослые не хотели решать проблему с этой девчонкой, то все объединились и сделали так, что ее родители сначала забрали ее из школы, а потом и вовсе уехали с ней в другой город.

— Теперь я понимаю, почему твои дедушка с бабушкой всегда были так строги с тобой, — задумчиво говорит Питер.

— Они стояли все красные от стыда, пока директриса объясняла, в чем меня обвиняют. Бабуля задыхалась от слез и в какой-то момент реально упала перед всеми на колени, а дед смотрел на меня исподлобья. Так, будто говорил: «Вот придем домой – я отхлестаю тебя ремнем!». Что, собственно, и произошло. Они еще никогда не были со мной так строги. Раз сто повторили, как им было стыдно. Боялись представить, что о них подумают, если кто-то узнает, что из внучка – воровка. Наверное, мне меньше бы досталось, если бы я сказала, что начала встречаться с каким-нибудь мальчиком и – о боже мой – поцеловала его.

— А они все-таки признали, что ты была больна? — спрашивает Эдвард. — Или по-прежнему считали это дурью, которую надеялись выбить из головы кнутом?

— Бабушка признала, а вот дедушка до последнего был уверен, что это просто дурость, а психотерапия, которую мне назначали, была лишь пустой тратой времени. Радовался лишь тому, что она была бесплатная. Он верил, что сможет перевоспитать меня постоянным прессингом и тотальным контролем. Хотя психолог сразу сказал, что это была одна из причин, которая подтолкнула меня к воровству. Да и я сама чувствовала себя ужасно от того, что мне не давали свободы. Пока одни гуляли с друзьями, веселились и влюблялись, я же была с утра до вечера загружена учебой и была под чутким присмотром, а за любые посторонние мысли тут же следовал крик и ремень. Мне ничего нельзя было делать! Кроме как подчиняться деду с бабкой. Я всегда чувствовала себя какой-то белой вороной. Знайте, как было стыдно, когда они сами отвозили меня в школу и забирали. Всегда. Каждый день. Не дай бог, я задержусь и чуть дольше поговорю с девочкой или мальчиком – все, скандал! Надо мной уже даже смеяться начали из-за этого… Мол, взрослая девчонка, а дед с бабкой все водят за собой ее за ручку и знают наизусть все ее расписание. И то же самое продолжалось и во время учебы в университете. Я ни разу не шла домой одна или с подружками. Которым я ужас как завидовала. Родители их так не контролировали. А кто-то и вовсе приезжал из других городов и жил в какой-нибудь гостинице.

Хелен с грустью во взгляде тяжело вздыхает.

— Да что там… Даже когда я устроилась на работу, дед забирал у меня всю зарплату и куда-то ее прятал. А по моему требованию никогда не давал мне ни цента. Хотя я все равно умудрялась что-то оставить себе, когда мне ее прибавляли. А в какой-то момент решила накопить на аренду квартиры. И у меня почти получилось. Когда у меня на руках было достаточно средств, я нашла по объявлению квартиру, посмотрела ее и была готова внести оплату за несколько месяцев вперед. Но однажды дед нашел в моей сумке не только скрытые мною деньги, но и договор, который я хотела почитать, чтобы узнать все нюансы перед подписанием. И тогда он устроил мне огромный скандал. Что, кстати, и стал причиной, по которой я ушла из дома и пошла в гости к Питу в тот день, когда мы выпили и переспали.

— Не зря говорят, что даже у плохих поступков есть веские причины, — уверенно говорит Терренс.

— Кстати, забыла сказать, что в школе уже несколько раз пытались поймать вора, но каждый раз обвиняли не того. То есть, Наталия была не первой. И очень многих из них подставляла я сама, по своему желанию, подбрасывая им краденные вещи. Те оправдывались, но тоже не могли доказать свою невиновность. Дело несколько раз было объявлено закрытым после того, как им выносили достаточно строгий приговор. Кто был совершеннолетним на момент учебы, того помещали под стражу. А кто нет – сидел под домашним арестом, отстранялся от занятий или и вовсе исключался из школы. Ну и… Общественные работы им тоже назначали. И метка о судимости им присваивалась.

— То есть, они понесли незаслуженное наказание? — уточняет Питер.

— Да. Некоторых отбывших наказание я пару-тройку раз встречала, и они проклинали меня за то, что по моей вине у них теперь испорчена вся жизнь. И… Как я поняла… Они каким-то образом вышли на Маркуса и его друзей. Которые прекрасно обо всем знали.

— Маркус все знал?

— И он знал, что я промолчала об этом. Так что этот человек надеялся настроить тебя против меня, рассказав о том, как по моей вине клеймо преступника незаслуженно получили несколько человек, а одна девчонка чудом избежала той же участи.

— А много хоть людей пострадало?

— Человек десять – точно. Или пятнадцать…

— То есть, ты фактически испортила жизнь пятнадцати людям, которые теперь носят звание бывших преступников?

— Я и сама его ношу. И когда я начала искать работу, то у меня из-за этого были большие проблемы. Ведь в моем личном деле была пометка о моей судимости. Пусть даже на тот момент я была несовершеннолетней. Мне дали несколько отказов именно по этой причине. Лишь потом я узнала, что в моем случае можно запросить уничтожение записи при предъявлении документов, подтверждающие успешное завершение лечение у психиатра и психолога. И я на протяжении долгого времени боролась. В конце концов метку все-таки убрали. И через некоторое время я нашла работу по своему профилю. Слава богу, хоть в университете спокойно отучилась. Однако в стипендии из-за моей судимости мне все же отказали, несмотря на то, что я была одним из лучших студентов.