— Господи, какой ужас… — с широко распахнутыми глазами прикрывает рот рукой Хелен.

— После этого я окончательно разочаровался в мире и внушил себе мысль, что хороших людей в нем нет и не будет. С недоверием к людям росло и мое желание отомстить и причинить кому-то боль в ответ. Но опять же мешала трусость. Из-за которой я… Как бы наказывал себя, оставляя глубокие порезы на руках и находя другие способы причинить себе вред. Даже если я мечтал убить всех этих тварей, мне не хватало смелости. Башка у меня еще хоть как-то соображала. Я понимал, что после всего этого последуют ужасные последствия. Что на мою сторону никто вставать не будет. Что никто не будет стоять за меня горой и с кем-то договариваться. Что при малейшей провинности я тотчас пойду в тюрьму. А я туда совсем не хотел. Знал, что на зоне гниды еще хуже, чем в том районе.

Сэмми в этот момент жалобно подает голос.

— Меня злило собственное бессилие. Злило то, что я ничего не могу сделать, пока эти твари делают все что им взбредет в голову. Что они расклеивают по всей школе фотографии, на которых меня имеют во все дырки. Передают из рук в руки кассету с порочащей мое имя видеозаписью, которую каждый множил на кучу копий. А поскольку Интернет в то время уже активно развивался, то наверняка они слили эти «шедевры» на какой-нибудь порно сайт, где надо мной потешаются всякие извращенцы, мечтающие о том, как бы они надругались надо мной таким же образом.

— Прости за очень нескромный вопрос, приятель, а ты вообще нормально себя чувствовал, когда у тебя впервые в жизни был секс с той девчонкой из школы? — осторожно спрашивает Даниэль. — Ну той… Которая тебя потом унизила, сказав, что просто с кем-то там поспорила.

— Рассказать, как все было на самом деле?

— Если хочешь…

— Эта девчонка тоже затащила меня в кровать насильно. Однажды она пригласила меня к себе домой и сразу же предложила выпить. Это был какой-то алкоголь, в который, как выяснилось, она что-то добавила. Я это понял, когда в какой-то момент у меня начала сильно кружиться голова. Кристина делала вид, что ничего не происходит, и продолжала говорить о себе любимой. Она также пила, но при этом выглядела вполне себе нормально. Мне же с каждой секундой становилось все хуже. А когда я почуял неладное, то попытался уйти. Она меня не останавливала, но я все равно не смог уйти. Упал на пол и пытался некоторое время сопротивляться своему состоянию, а эта девчонка помогла мне подняться и повела меня в спальню, приговаривая, что мне надо отдохнуть. Мне было очень плохо, но я помню, как она уложила меня на кровать и начала раздевать. И я вырубился, когда Кристина уже сама была голой. Ну и… Очнулся я только на следующее утро… Совершенно голый, с сильной головной болью и рядом с такой же голой девчонкой. Которая храпела тогда как паровоз. И я сейчас не шучу.

— Ничего себе… — удивленно произносит Терренс.

— Когда я спросил ее, что со мной произошло, она так и не призналась, что подсыпала мне какую-то херню. Но зато с упоением рассказывала о том, как нам было хорошо. С какими прекрасным чувствами она заснула, когда между нами все уже произошло. Пока у меня глаза норовили выскочить из орбит, а в голове была полная каша. И еще дня два-три я едва ползал и что-то соображал. Но зато в день прилюдного унижения эта девчонка взяла свои слова обратно, сказав, что я был совершенно бездарен в сексе, а она не смогла кончить. Сказала, что я не смог доставить ей удовольствие даже после того, как она подмешала мне какой-то сильный наркотик. Что она была очень разочарована и сексом, и размером моего члена. Ох… В общем, облила меня грязью с головы до ног.

— Боже мой… — приходит в ужас Наталия.

— Я чувствовал себя не просто униженным и грязным. В тот день я был страшно зол. Настолько зол, что мечтал кого-нибудь прикончить. И обозлился еще больше, когда меня в очередной раз отымели. Заставили почувствовать себя грязным. После такого я просто шел по улице в городе куда глаза глядят. Добрался почти до центра, когда увидел двух расфуфыренных девок, которые откуда-то шли и бурно обсуждали, как какой-то мужик не смог удовлетворить одну из них. Но потом они попрощались и разошлись, а я решил проследить за той, которую не удовлетворили. Дождался момента, подкрался со спины, заткнул ей рот и… Затащил в какую-то подворотню. Где я ее… Не раздумывая… И в хвост, и в гриву…

— Ты что… — задыхаясь, с трудом пытается сказать Хелен. — Ты изнасиловал ее?

— Изнасиловал, — неуверенно подтверждает Питер и делает глоток из кружки. — Не отпускал ее, пока не сделал свое дело, сколько бы она ни визжала, звала на помощь и умоляла отпустить. А потом пригрозил, что… Убью ее… Если она… Кому-то об этом расскажет. И… Пошел дальше гулять… Чувствуя себя, надо признать, вполне неплохо.

— Ни хера себе… — выругивается Даниэль.

— Ну ты даешь, парень! — удивляется Эдвард. — Не ожидал от тебя такого…

— Я сам от такого не ожидал, — без эмоций отвечает Питер. — Как увидел тех девок, так не мог отделаться от желания как следует оторваться. До жути хотелось оттрахать кого-то так же жестоко, как трахали меня. Надоело наказывать самого себя. Ужасно хотелось наказать кого-то другого. Даже если он ни в чем передо мной не виноват.

— Ты хоть понимаешь, что испортил той девчонке всю жизнь? — спрашивает Терренс. — Расфуфыренная или нет, но она ни в чем не была виновата.

— Хм, думайте, я на этом остановился? — Питер тихо усмехается. — Как бы не так! Поскольку мне ужасно понравилось то чувство, когда ты доминируешь над кем-то слабым, то я начал искать новую жертву уже на следующий день. И удача улыбнулась мне лицом, когда я встретил еще одну фифу, которая разгуливала в короткой юбке в просто идеальном местечке, где я спокойно ее отымел.

— Господи, Питер… — с ужасом во взгляде качает головой Ракель.

— Не буду скрывать, моими жертвами стало большое количество девушек. Я ловил и насиловал любую сучку, которая попадалась мне на пути. И получал от этого удовольствие. Удовольствие от того, что наконец-то не я молю о пощаде, а меня об этом просят. Это было главной причиной, по которой я продолжал калечить жизнь девушкам, ни капли об этом не жалея.

— И ты не боялся, что кто-нибудь тебя поймает? — ужасается Анна. — Не боялся, что одна из девушек могла заявить на тебя в полицию?

— Первая девка, к моему счастью, ничего не стала делать. Хоть тогда был вечер, она все же могла рассмотреть мое лицо, как и я – ее. Но во второй раз я уже подготовился и позаботился о том, чтобы меня не узнали, найдя в каком-то магазине маску, которая полностью закрывала мое лицо. В людных местах почти никогда не светился и выбирал только тех, кто гулял где-то в безлюдных. Иногда вырубал своих жертв, чтобы спокойно отнести их в более укромное местечко. Ох… — Питер резко выдыхает. — Короче, я был эдаким малолетним преступником. Которого так никому и не удалось поймать.

— Твою мать, Роуз… — с широко распахнутыми глазами качает головой Даниэль. — У меня… У меня слов нет!

— В такие моменты я чувствовал себя счастливым. Не жалким дерьмом. Потому что я контролировал ситуацию. Меня умоляли сжалиться. Умоляли отпустить. Все эти девки… Да и парни, что говорить… Они все склонили передо мной головы. Все валялись у меня в ногах. Грязные, униженные, разбитые… Такими, какими я и хотел их видеть. Каким хотели видеть меня. Парни и вовсе были зверски избиты. Я дубасил их до тех пор, пока они не падали без сил на землю. И лишь тогда я бросал их там. Вот и получилось так, что… Днем грушей был я, а под покровом вечера наставало мое время. Как говорится, кто не спрятался, я не виноват.

— Что-то ты начинаешь меня не на шутку пугать, мужик…

— Теодор всегда подбадривал меня в эти моменты. Мы потом сидели и долго обсуждали то, как все те людишки склоняли передо мной головы, стояли передо мной на коленях и отсасывали. Или как я ставил их раком и долбался в них так жестко, насколько это возможно. С какой яростью я стачивал руки в кровь, разукрашивая морды каких-нибудь жалких мудаков, которые пытались дерзить, но были бессильны перед моей мощью.

— Все-таки пошел по дорожке своего папаши! — шумно выдыхает Эдвард. — Все-таки ты тоже стал преступником. Преступником, который причинял людям боль.

— Тогда мне вообще не было стыдно. Мне это было нужно. Ибо я устал терпеть все эти нападки и чувствовать себя дерьмом. Шлюхой, которую имеют все подряд. Тело содрогалось от одной только мысли, что в любой момент случится что-то ужасное. Оно продолжало подсказывать мне, что-то эти чувства мне уже знакомы. Но я все еще не понимал, что со мной происходит. Почему у меня начиналась истерика от одной только мысли о сексе. Почему орал как потерпевший. Почему задыхался. Почему меня постоянно мучили дикие боли внизу живота.

— С одной стороны, тебя можно понять, — задумчиво говорит Терренс. — Но с другой, я никак не могу это принять.

— Я предупреждал, что вам это не понравится.

— Господи, и скольким же людям ты вот так загубил жизнь? — с опаской спрашивает Хелен.

— Их было много. Очень много. Не столько, скольких убил Маркус, конечно. Но я изнасиловал немалое количество. Я их особо не запоминал – помню хорошо только первых нескольких. Но все они либо очень вызывающе одевались и говорили очень противным голосом, либо издевались над кем-то слабым. Кем-то, кто не мог ответить им так же, как я не мог ответить тем, кто выбрал своей жертвой меня.

— И сколько времени ты продолжал вот это все? — уточняет Даниэль.

— Долго. Очень долго. Продолжал это делать даже в тот момент, когда мы с тобой уже познакомились.

— Что? Когда познакомились?

— Я недавно признался тебе и парням, что однажды переспал с Марти. Так вот, это тоже было не совсем по взаимному согласию.

— Ты что ее… Тоже изнасиловал?

— Угу… — неуверенно кивает Питер. — В какой-то момент мне осточертело то, что она постоянно надо мной издевалась и смеялась, делая своей грушей для битья. Короче, я не выдержал, запер на замок дверь комнаты своей квартиры, куда она в тот день пришла, чтобы передать кое-какое сообщение Альберта, и набросился на эту девчонку. Зажал ей рот, приставил к горлу что-то острое, что мне удалось найти под рукой, и пригрозил, что убью ее, если она издаст хоть писк. Я не планировал насиловать ее – просто хотел припугнуть. Но поскольку она не собиралась успокаиваться и продолжала поливать меня грязью, я… Раздел ее, завалился на нее и… Сделал дело. Без прелюдий. Сразу же. Только тогда она поняла, что влипла, и начала кричать, плакать и умолять ее отпустить. Но было уже поздно. Я не собирался так просто позволять ей уходить. Она до того меня достала, что я умирал от желания довести начатое до конца. И… Выставил ее за дверь как котенка всю в слезах, полуголую и с растрепанными волосами после того как все закончилось. Ну и шмотки ее тоже полетели за дверь.

— Ты поступал с другими так же, как поступали с тобой, — заключает Ракель.

— Да… И продолжал этим заниматься, потому что мне становилось легче. Легче от того, что я мучил всех этих людей. Да, в какой-то момент я начал понимать, что веду себя ужасно. Но увы, я уже ничего не мог с собой поделать. Не мог остановиться. По крайней мере, потому, что ко мне продолжали относиться как к какому-то дерьму.

— Я помню, что Марти на какое-то время от тебя отстала, — вспоминает Даниэль. — И держалась как можно дальше. А если ей пришлось стоять рядом, то всегда шарахалась.

— Я до сих пор не знаю, рассказала ли она обо всем своим родителям. Но раз они меня не прикончили, значит, эта девчонка испугалась. Испугалась, что я реально ее прикончу, если она раскроет рот. Как я и обещал.

— Такое чувство, будто ты имел любую девчонку, которая вставала у тебя на пути, — отвечает Наталия.

— Не любую. Только всяких наглых и самовлюбленных сучек, которые своим поведением очень напоминали мне Кристину и ее подружек. Серых мышек я никогда не трогал. Да и к нормальным мужикам не прикапывался. Моей целью были только отбитые стервы и бессердечные мудаки. Только на них я отрывался по полной. Только им я причинял такую боль, которую они бы запомнили на всю жизнь.

— А Рэйчел ты случайно не насиловал? — настораживается Даниэль.

— Нет, Рэйчел я не трогал. Хотя не буду отрицать – у меня было такое желание. Просто повалить ее куда-нибудь, спустить штаны и сделать свое дело. Просто так. Но я сумел остановиться по двум причинам. Во-первых, она всегда относилась ко мне хорошо и была очень мила и добра ко мне. Иногда даже защищала, если, например, Марти заходила слишком далеко. Это меня обескуражило и заставило понять – я не хочу ей вредить. Ну а во-вторых, я испугался ее отца. Побоялся, что он подвесит меня за яйца или лично их отрежет. Ты же знаешь, что Альберт за свою дочь был готов разорвать любого. Вон как разнес Терренса, когда он ее отшил. Да, она тогда всем нам приврала, но сам факт – Рэйчел была под надежной защитой своего отца. А я не хотел еще больше проблем, чем у меня было.

— Погодите, а разве эта Марти никогда не давала намеки на то, что она была изнасилована Питером? — недоумевает Анна. — Кто-то должен же был что-то заметить! Должны были быть какие-то подсказки!

— Да, я замечал странности, но тогда сваливал все на то, что они постоянно собачились как кошка с собакой из-за ее наглости и эгоизма, — объясняет Даниэль. — Мне никогда и в голову не приходило, что Питер мог вот так с ней поступить. Наоборот… Я думал, она ему нравится, но он не хотел это признавать.

— Нет! — возражает Питер. — Уж что, но эта сучка мне никогда не нравилась! Она меня только бесила. И тогда Марти получила то, на что напрашивалась.

— Это было очень жестоко с твоей стороны, — отмечает Анна. — Да, она была стервой, но это не давало тебе право вот так с ней поступать.

— Знаю, Анна, я перегнул палку. И я только недавно начал жалеть обо всем этом. О том, что испортил жизнь стольким людям. Это… Это чудо, что никто до сих пор не заявил на меня в полицию. Что меня не арестовали и не вынесли приговор. Чудо, что Марти никто не поверил, когда она все-таки заявила во весь голос, что я ее изнасиловал. Я никак не ожидал этого, но люди начали меня защищать. Даже если я своим поведением оттолкнул практически всех, когда они пытались со мной подружиться. Не знаю… Наверное, помогло то, что в какой-то момент я все-таки взял себя в руки, подошел к каждому, извинился за грубость и попытался как-то загладить вину. Попытался наладить хоть какой-то контакт. Сумел если не подружиться, так хотя бы быть с большей частью в хороших рабочих отношениях.

— Знаешь, я и сам очень удивлен! — восклицает Даниэль. — Ты ведь тогда успел перессориться почти со всеми ребятами в студии просто так. Но даже после такого все неожиданно встали на твою сторону, когда Марти обвинила тебя в изнасиловании, но не смогла никак это доказать. Даже сам Альберт офигел от такого выкрутаса, хотя он тем более никогда не питал к тебе нежных чувств.

— Наверное, Питер рядом с Марти казался всем невинным ангелочком, — предполагает Терренс. — Видно, эта девчонка уже так всех затрахала, что никто и не думал ее защищать. Увидели, что она зашла уже слишком далеко в своем стремлении вознести себя до небес и доказать людям, что она само совершенство.

— И в тот момент мне не было стыдно, что люди меня защищали, — признается Питер. — Я радовался. Радовался, что они, сами того не зная, помогли мне избежать проблем, когда выставили Марти лгуньей и заставили ее извиняться передо мной. Вставать на колени и просить прощения за клевету. Прямо как как-то меня точно так же заставили извиниться перед Гарретом. Наверное… Наверное, это тот момент, которого я все то время ждал где-то на подсознательном уровне. Я мечтал, чтобы моя жертва однажды вот так же валялась у меня в ногах и просила прощения. Мечтал увидеть хоть кого-то на своем месте.

— А до этого подобного не было? — спрашивает Наталия.

— Нет, до этого ни одна моя жертва не вставала передо мной на колени и не извинялась. Марти стала первой. И в тот момент я как будто почувствовал удовлетворение. Почувствовал… Что желание насиловать начало слабеть. Само по себе. Словно… Я добился чего хотел. И я… Отомстил за себя. За всю боль, что пережил. Да, я тогда все еще не помнил, что со мной сделал Гаррет, но из-за случая с Марти у меня в голове произошла какая-то вспышка. Возникло чувство, будто что-то такое уже было. Было какое-то дежавю… Лишь сейчас я понимаю, что действовал в той или иной степени так же, как и тот мужик. Как все те парни и девчонки. Я… Я копировал их поведение. Говорил те же слова. Был в их шкуре. И только в этом случае чувствовал себя хорошо. Я больше не хотел любви и заботы. Я хотел мести и страданий. Для других.

— Надеюсь, ты хотя бы детей не трогал? — неуверенно спрашивает Эдвард. — Не причинял им вред?

— Нет, детей я не трогал. Никогда. Для меня всегда было дикостью то, что взрослый человек может вытворять такие ужасы с беззащитным ребенком. На месте которого был я сам.

— Ну а когда Марти встала перед тобой на колени, ты все еще продолжал это дело? — спрашивает Терренс.

— Начал делать это все реже и реже. Хотя после того дня удовольствия мне это уже не приносило. Скорее, это было дело привычки. Я привык выходить практически каждую ночь на так называемую охоту и выискивать жертв, которым не везло оказываться со мной на одной территории. Днем я никогда не занимался этим – только в темное время и в тех местах, где никто не смог бы мне помешать.

— Ответь, пожалуйста, на один вопрос, который меня очень волнует, — низким голосом неуверенно говорит Хелен. — Ты изнасиловал хоть одну девушку после того, как мы с тобой начали встречаться? Спускал ли ты штаны хоть перед одной?

— Нет, Хелен… — уверенно качает головой Питер. — Когда мы с тобой начали встречаться, я уже даже и не думал об этом. Никогда. Ни разу.

— Я хочу услышать честный ответ.

— Это честный ответ. Я тебе не вру.

— Ладно… — Хелен бросает напряженный взгляд в свою кружку с чаем, которую в какой-то момент берет со столика. — А когда ты сделал это в последний раз?

— В последний раз это произошло года три-четыре назад. Конкретный день вспомнить не могу, но в тот период мы с Даниэлем уже неплохо так сдружились. Точнее… Я решил все-таки дать ему шанс… Решил довериться… И мы с тобой уже познакомились. Можно сказать, я… Хотел остановиться ради тебя. Не хотел тебя разочаровывать. Не хотел, чтобы ты считала меня монстром. Хотя и понимал, что рано или поздно ты могла узнать правду.

— Надеюсь, у тебя не было мысли сделать это с нашими девчонками, — выражает надежду Терренс. — Если была – клянусь, я тебя придушу.

— Нет-нет, парни, не беспокойтесь. Я никогда даже и не думал трогать ни Ракель, ни Анну, ни Наталию. Девчонки с самого начала прекрасно ко мне относились и были очень добры и милы. У меня не было никаких причин на них агриться.

— А я? — округляет глаза Хелен. — Ты хоть раз хотел сделать это со мной?

— Насильно – никогда. Только тогда, когда ты начала мне нравиться как девушка. Тогда – да, мне было трудно не думать о том, что я хочу тебя.

— А когда мы с тобой переспали по пьяни, ты все еще насиловал девушек? Или в тот момент с этим было покончено?

— Я был близок к завершению. Уже хотел остановиться и стать лучше.

— Что? — сильно хмурится Даниэль. — В смысле, переспали по пьяни?

— Да было дело, — пожимает плечами Хелен. — Однажды я очень сильно поругалась с дедушкой и бабушкой, ушла из дома, позвонила Питеру и спросила, можно ли мне к нему приехать. Он согласился, а я по дороге заехала в магазин и купила бутылочку красного вина. Которое мы вдвоем и уговорили. Из-за чего мы опьянели и… На следующее утро проснулись в одной кровати не только с адской головной болью, но и абсолютно голые. И сразу догадались, что между нами что-то такое было.

По всей комнате раздается неодобрительный гул, пока Сэмми окидывает всех вопросительным взглядом.

— Вот это поворот! — восклицает Терренс.

— Ну ничего себе какие дела! — удивляется Даниэль.

— Эй, ты никогда нам не рассказывала! — возмущается Анна, легонько пихнув Хелен локтем в бок.

— Мы тогда еще были друзьями, — скромно признается Питер. — По-моему, прошло где-то полгода с момента нашего знакомства. Но мы перебрали с алкоголем и переспали. Я не отказался выпить, когда Хелен показала бутылку вина. Наоборот, мне показалось, это был хороший способ хоть немного снять стресс, которого в моей жизни было выше крыши.

— Нормально! — восклицает Эдвард. — А почему мы только сейчас об этом узнаем?

— Если честно, мы не очень любили вспоминать тот случай, — признается Хелен. — По крайней мере, я старалась о нем забыть. Когда мы были друзьями и думали, что между нами ничего не может быть. А когда проснулись утром, то и вовсе разругались. Да так, что потом несколько месяцев не разговаривали. И неловко было общаться, и дедушка Роджер заболел примерно через неделю после того случая. Было просто некогда. После его смерти прошло немного времени до того, как мы с Питером все-таки встретились. Точнее… Он подошел ко мне, когда я сидела на скамейке и плакала.

— Так вот почему… — догадывается Даниэль. — Вот почему Роуз несколько месяцев не хотел про тебя говорить и не общался с тобой.

— Ага, она сама пришла ко мне домой с бутылкой вина, явно будучи не против того, чтобы напиться в стельку, а я в итоге оказался виноват в том, что мы переспали, и наполучал за это кучу люлей! — возмущается Питер.

— По делу, милый мой! — вставляет Хелен. — Ты начал ко мне приставать и пытался поцеловать. И пялился на мою голую грудь, пока я спала.

— Не мог удержаться, пока рядом лежала красивая обнаженная девчонка.

— Да уж, даже не пришлось затаскивать девчонку в подворотню… — задумчиво произносит Эдвард. — Она сама пришла к тебе домой. А там осталось лишь споить ее, повалить на кровать, раздеть и вытащить своего дружка, который намеревался возвращаться из кругосветного эротического путешествия после того, как повидал и попробовал немало.

— Очень смешно, мистер Остряк! — изображает пальцами кавычки Питер.

— Ой, ну все, чувак, просто признайся, что ты наконец-то исполнил свою мечту отыметь свою подружку в хвост и в гриву, — медленно выдыхает Терренс. — И плевать, что она была в тот момент пьяна!

— Эй, я не пытался затащить ее в постель! — Питер отводит взгляд в сторону. — Просто так получилось… Не знаю как, но получилось. Сами же знайте, что от алкоголя всегда сносит крышу. Тем более, она уже начала тогда мне нравиться. Я больше не воспринимал ее как просто подружку и видел в ней женщину. Красивую сексуальную женщину.

— А я потом целый месяц молилась о том, чтобы не забеременеть! — заявляет Хелен. — Мы переспали как раз тогда, когда у меня была овуляция. И я каждый день делала тесты на беременность и следила за тем, чтобы бабушка с дедушкой их не нашли. Если бы они об этом узнали, то точно прикончили бы меня! Так усердно оберегали меня от парней, чтобы я не принесла им в подоле как моя мать, но все равно прозевали момент. Однако к счастью, меня пронесло – никакой беременности не было.

— Если бы ребенок и родился – мы бы воспитывали его вместе. Я бы не сбежал так, как твой отец от твоей матери.

— Да, но в тот момент я не была готова рожать. Мне было всего двадцать два. Я только-только устроилась на хорошую работу и начала зарабатывать деньги. Хотела начать жить самостоятельно, без контроля стариков. А ребенок перечеркнул бы все мои планы.

— Ну, с учетом всех похождений нашей ночной бабочки, я нисколько не удивлюсь, если он заделал всем тем девчонкам кучу детишек, которых они воспитывают в одиночку, — предполагает Эдвард.

— Да уж, мы-то думали, что он у нас такой весь невинный и никем не тронутый цветочек, которого надо всему учить, — добавляет Терренс. — А он тем временем отымел половину района, в котором жил.

— Вообще-то, я имел тех, кто жил в центре города, — уточняет Питер. — Там я ни с кем не был знаком, а в моем родном районе знал едва ли не каждую собаку. Да, в том районе процветала преступность, алкоголизм, наркомания, грабежи и насилие. Но если кому-то одному все спускали с рук, то меня не щадили. Меня вон чуть не сожрали, когда я со злости попытался изнасиловать и ту самую Кристину. И моя попытка убежать от них закончилась тем, что один из тех отморозков столкнул меня с высокого обрыва. Они думали, что я погиб, а меня унесло течением реки, которая была под обрывом, и ушли довольные. Я же каким-то чудом умудрился не разбиться и вскарабкаться наверх. Я не раз падал. Никто не пришел помочь. А я мог сдаться и сдохнуть, чтобы все это прекратилось. Но я хотел выжить просто со злости. Хотел отомстить всем этим сукам за свою боль. Мечтал в один прекрасный день подойти к ним, достать пушку и выстрелить каждому в башку. Это желание и помогло мне изо всех сил карабкаться наверх.

— Думаю, если бы мы не знали, что с тобой сделали все те жестокие люди, вряд ли бы ты услышал от нас слова поддержки, — предполагает Ракель. — А так причины всего этого нам вполне ясны.

— Я не хотел вредить всем подряд. Любому, кто встанет у меня на пути. Только тем, кто обижал слабых. Тем, кто вел себя вызывающе и пытался кого-то изнасиловать или как-то обидеть. Любому, кто так или иначе напоминал мне моих обидчиков.

— Надеюсь, на насилии ты все-таки остановился и не пошел на массовые убийства, как Маркус, — выражает надежду Даниэль.

— Нет, убивать я никого не собирался. Хотя всегда носил с собой ножик, который иногда пытался угрожать и припугнуть кого-то. А когда меня провоцировали на убийство, у меня начинали дрожать руки. Я умирал как хотел кого-то зарезать или пристрелить. Но мне не хватало смелости. Хотя мне самому угрожали убийством неоднократно. И взрослые, и сверстники.

— Кстати, а что произошло с тем мужиком, который так над тобой надругался? — спрашивает Терренс. — Он еще жив? Или уже откинул копыта?

— Когда я только уехал из того района, он еще был жив. Вполне себе здоровенький и бодренький. Как будто ни одна хворь его не брала.

— Как говорится, дерьмо не тонет.

— Хотя некоторое время назад я ездил в тот район и поговорил там с одной женщиной, которая рассказала мне, что Гаррет несколько лет назад умер при ужасных обстоятельствах. Насколько мне известно, его переехал поезд, когда он переходил через рельсы и был под какой-то херней: то алкоголь, то ли наркотики, то ли все вместе. Он получил кучу несовместимых с жизнью травм. Пострадал половой орган, который просто разорвало на куски. Да и позвоночник был сломан. Даже если бы Гаррет как-то и выжил, то это был бы уже нежилец.

— Да ладно?! — широко распахивает глаза Эдвард.

— Это были слова его сына, который занимался похоронами этого человека и получил на руки заключение о причине смерти, где все подробно написали.

— Так этому мудаку и надо! — хмуро бросает Даниэль. — Лучшего наказания для этого сраного педофила и не придумаешь! И сдох, и яйца разорвало на хер!

— Когда я разговаривал со своей соседкой, то еще не помнил про Гаррета. Но теперь, зная о нем и его смерти, мне так или иначе стало легче.

— Эй, а когда ты ездил в свои родные места? — переспрашивает Хелен. — И зачем?

— Да вот перед встречей с парнями в кафе! Это было совершенно спонтанное решение. Просто сел в тачку и поехал туда. Прогулялся там, увидел, насколько все запущено… Увидел несколько алкашей и наркоманов… Среди них были некоторые мои сверстники, которые меня, однако, не узнали. Но которые плотно подсели на иглу и бухло. И нашел свой дом, который совсем зарос грязью и паутиной. В мое отсутствие мать успела ненадолго вернуться туда и стырить парочку вещей. Которые она наверняка продала ради бутылки спиртного. А потом она снова пропала. Как мне сказала та самая женщина, которая меня сначала не узнала, и думала, что я воришка.

— А что хоть за женщина?

— Да соседка моя! Бриттани Лайонс. Жила через несколько домов от меня. Я был уверен, что она уже умерла, ибо ей уже и так было очень много лет. А она до сих пор жива и ей уже девяносто пять. Женщина хорошая, иногда я прибегал к ней на ночевку, когда у моей матери была белая горячка. И приходил к ней, когда болел. Хотел просто попросить какое-нибудь лекарство, ибо сам не мог позволить себе купить его, но это заканчивалось тем, что она выхаживала меня до полного выздоровления. Она, конечно, могла предпринять скромные попытки меня защитить, но ее никто не слушал. А Бриттани и не хотела ни с кем ругаться. Решила, что лучше будет помалкивать и заниматься своими делами. Да и у нее есть дочь, которая несколько раз пыталась забрать свою мать в город, где она так и не смогла освоиться. Так что ее еще и периодически не бывало в том районе.

— Может, она рассказала что-то интересное? — спрашивает Анна.

— Да нет… Сказала, что все потихоньку помирают. Там и правда осталось не так уж много людей. Дома загнивают и пустеют, а на сам район власти явно уже давно забили. Он словно клеймо, про которое все стараются не вспоминать. А кто хотел – уже давно смотался из того места и начал жизнь с чистого листа.

— И все?

— Все. Я немного рассказывал ей про свою жизнь. Как устроился после того, как уехал оттуда. Обсудил ситуацию с Маркусом, узнал, что ее дочь была подругой Джулии… У которой хранился дневник этой женщины. Который я забрал с собой и однажды решил почитать.

— Дневник твоей матери? — округляет глаза Наталия.

— Там она в подробностях рассказывает о своей жизни вплоть до самой смерти. Джулия писала не только о детстве, но и о своей жизни с Маркусом. Который в какой-то период стал очень ревнивым и устраивал ей серьезные истерики из-за веры, что она ему изменяет. Она даже порывалась уйти от него, но потом у них все наладилось. А потом Джулия узнала, что ждет ребенка, которого она очень хотела. Уже знала, что назовет его Теодором… Очень его любила… И была готова рожать, даже если она знала, что может умереть от аневризмы аорты. И Джулия как будто чувствовала, что не переживет роды и оставит ребенка отцу. Поэтому она написала письмо, в котором обращалась к своему сыну. То есть, ко мне. Я прочитал его и… Это было очень трогательно. Да и вообще, меня тронуло все то, что написано в дневнике. Потом могу дать вам почитать, если будет интересно.

— Думаешь, она была хорошей женщиной? — интересуется Ракель.

— Судя по тем записям, я думаю, что да. Неуверенная в себе, скромная, в какой-то степени несчастная женщина. Которая никогда не улыбалась на фотографиях, когда позировала с Маркусом.

— И как ее только угораздило влюбиться в такого отморозка, как Маркус? — недоумевает Даниэль.

— По ее словам, она была восхищена тем, как он защищал ее от нападок мальчишек, которые над ней постоянно издевались. Мол, это ее и покорило и заставило взглянуть на него не как на сводного брата, а как на мужчину.

— Погоди, так получается, твоя соседка знала правду? — заключает Анна. — Знала, что Джулия – твоя настоящая мать, а не Корнелия? Знала, что Маркус Лонгботтом – твой отец?

— Знала. Все то время. Но никто не сказал мне об этом ни слова. Хотя как я уже говорил, когда Корнелия перебирала с выпивкой, она все-таки могла оборонить некоторые подозрительные слова. Мол, она меня даже не рожала, на кой черт я забрала у тебя у того мужика, из-за тебя от меня ушел муж, если бы я не принесла тебя домой, у нас все было бы хорошо… Даже упоминала имя Теодора Лонгботтома. Мол, меня на самом деле зовут именно так, а она поменяла мне имя. Правда тогда я вообще не воспринимал эти слова всерьез. Думал, что у нее мозги отсохли от выпивки, а она несет черт знает что. Хотя надо было. Надо было расспросить ее о том, что все это значит. И добиться от нее ответа о том, кто мой отец.

— Она заставляла тебя думать, что твоим отцом был ее муж? — спрашивает Эдвард.

— Нет, она ни разу не назвала его моим отцом – только Джеффри, только своим мужем. Которого она ненавидела за то, что он ее бросил и закрутил роман с какой-то молодухой. Впрочем, я не особо вникал во все эти мелочи. Меня волновало только одно – как выжить в этом гребаном мире. Как жить дальше… Продолжать ли позволять людям втаптывать меня в грязь и резать себя с мыслью, что я заслужил боль. Отомстить им и встать на путь криминала. Или сдаться в этой борьбе и наложить на себя руки.

— Скажи, Питер, а ты раньше уже пытался покончить с собой? — осторожно спрашивает Терренс. — Или в тот день, когда мы с Даниэлем нашли тебя в твоей квартире, был первым?

— Нет, не первым… — качает головой Питер, окинув всех коротким взглядом. — Я уже пытался покончить с собой ранее. Еще ребенком. Когда меня изнасиловал Гаррет. Когда мать обесценила мои страдания и послала меня на хер. Когда люди набросились на меня и заставили встать на колени и извиняться перед этим мужиком за вопиющую клевету. Когда Гаррет сделал это со мной еще пару-тройку раз.

— Я не удивлен, — признается Даниэль.

— Была у нас в районе длинная речка, к которой я однажды прибежал весь в слезах. Долго там сидел и пялился в одну точку. А потом что-то щелкнуло у меня в голове – я же могу со всем этим покончить. Ну и… Прыгнул с мостика… Опустился под воду и… Не стал даже сопротивляться… Вода попадала в уши, в нос, в горло… Дышать было нечем… Так продолжалось недолго. В какой-то момент сознание покинуло меня… Но… В следующий момент я пришел в себя уже на суше. Откашливался водой. Пока надо мной было… Испуганное лицо Корнелии… Это она меня спасла. Она вытащила меня и откачала.

— Ого, неужели у нее недолго проснулись материнские чувства? — удивленно спрашивает Эдвард.

— Возможно… Тем более, тогда она была еще трезвая, не успела бухнуть. Увидела, что я тонул, бросила своих собутыльников и побежала спасать меня.

— Надо же… — задумчиво произносит Хелен.

— После того момента мы даже стали немного ближе друг к другу. И… Я поверил, что у меня наконец-то появилась мама. Что мы наконец-то будем семьей. Она даже на какое-то время бросила пить! Что еще больше меня обрадовало. Я… Наконец-то почувствовал себя любимым. Почувствовал, что нужен ей. И… Это было прекрасное чувство. То чувство, о котором мечтал всю свою жизнь. Пусть оно и длилось недолго, но тогда это был, наверное, самый лучший момент в моей жизни. Ведь у меня была мама. Был любимый человек, который не плевал на меня.

— А на этот раз она поверила в историю с изнасилованием? — спрашивает Даниэль.

— Мы не говорили об этом. Потому что воспоминания о том случае стерлись из моей памяти. Я… Я сказал матери, что и правда оболгал Гаррета. Наврал, что просто хотел привлечь к себе внимание. Что мне правда очень жаль… Согласился с тем, что поступил омерзительно. А она была довольна тем, что я «честно» в этом признался и после этого больше не возвращалась к этой теме.

— Но ты ведь должен был помнить, почему решил пойти на речку и утопиться!

— После того как я все забыл, моя память изменила некоторые события. Я помнил не то, что произошло на самом деле, а то, что она мне внушила. Например, я не помнил, что перед первым сексом Кристина подсыпала мне в алкоголь какой-то наркотик. Я думал, что все произошло по взаимному согласию, на трезвую голову. Но что секс был неудачным. Я был уверен, что не врал, когда говорил вам об этом. Ну… Или… Скажем… Я помнил не о том, как прыгнул в речку, чтобы покончить с собой намеренно, а о том, как упал туда случайно. Я до последнего думал, что просто играл с мячом, пока находился у края мостика, и прыгнул в воду, когда он туда упал. Но я якобы не умел плавать и… Начал тонуть, зовя кого-то на помощь.

— А на самом деле ты умел? — уточняет Терренс.

— Да, немного умел. А вместе с фальшивым воспоминанием появился и страх перед водой. Точнее, перед нырянием. Плаваю я всегда с удовольствием. Я мог спокойно зайти по пояс в воду и поплыть. Но у меня начинался приступ паники, если мне нужно было нырять. Сердце билось как сумасшедшее… Дышать становилось нечем… Голова кружилась… И я не понимал почему.

— Но как мы видим, это не помешало тебе прыгнуть в воду, когда тот отморозок попытался утопить Хелен, — подмечает Эдвард.

— А разве у меня был выбор? — пожимает плечами Питер. — Никто бы не сделал это за меня! Хотя буду честен, поначалу я и правда испугался. Голова закружилась, руки вспотели, хотелось убежать… Но Сэмми все-таки привел меня в чувства, и я нашел в себе силы прыгнуть. Правда приступ накрыл меня с новой силой уже под водой. И мне пришлось вынырнуть, чтобы успокоиться и собраться. Но… Наверное… Если бы не этот песель, я бы… Точно не стал ничего делать. И потом винил бы себя в ее гибели.

Сэмми жалобно скулит и обвивает лапкой руку Питера, на которого все еще смотрит с грустью во взгляде, лежа рядом с ним на кровати.

— Тем не менее ты большой молодец, — бросает легкую улыбку Хелен. — Ты проявил настоящее мужество. Боялся, но все равно переборол себя.

— Нет, молодец не я, а Сэмми, — возражает Питер. — Если бы он не заставил меня пойти за ним, я бы не стал даже суетиться. Я был ужасно зол из-за мыслей о твоем предательстве. И злился на этого пса, который мало того, что не отставал от меня, не переставал лаять и рычать, так еще и больно поцарапал мне живот.

— Надо признать… — кивает Даниэль. — Если бы не пушистый, твоя подружка стала бы кормом для рыбок, которые там плавали.

— Поэтому я не вижу причин себя хвалить. Ведь я не сделал ничего достойного. Ничего для того, чтобы ее защитить. Из-за меня Хелен чуть не стала жертвой Маркуса и его прихвостней. Я не смог ее защитить. Не смог сделать так, чтобы она избежала всего того, что ей пришлось пережить.

— Ты сделал все, что было в твоих силах, приятель, — отвечает Эдвард. — Ты не сидел на месте и пытался принять меры, а не надеялся на какое-то чудо.

— Нет, это вы сделали что были в ваших силах. Ты рвал и метал, когда Наталия попала в беду по вине Майкла и Юджина. Терренс не бросил Ракель, когда ей угрожал Саймон. А Даниэль не побоялся бодаться с Джулианом и Норманом, которые чуть не отправили Анну на тот свет после того, как постоянно ее избивали. Вы, ребята, и правда большие молодцы! А я лошара! Лошара, которая обосралась по полной программе. Которая все прозевала. Ничего не уберегла.

— Да, но ты ведь не отказался бросить Хелен, когда Маркус приказал своим людям похитить ее, — отмечает Ракель. — Ты не надеялся на парней, на полицию, на мистера Джонсона… Не ждал у моры погоды. Ты тоже пытался искать какие-то варианты. Пытался узнать, где скрывали твою девушку, чтобы поехать туда и забрать ее оттуда.

— Да, тебе было очень плохо – мы все это видели, — добавляет Наталия. — Парням тоже было плохо, когда мы с девочками были в беде. Но ни один из вас не позволил эмоциям заставить вас сдаться. Вы все действовали.

— Действовали все, а героями стали только трое, — с грустью во взгляде отвечает Питер. — Я таковым не стал. И никогда им не был. За мной ничуть не меньше грешков, чем за моим папашей.