— Эй, ну как ты? — проявляет беспокойство Эдвард. — Тебе лучше?

— Не знаю… — без эмоций произносит Питер. — Я ничего не чувствую…

— Ты ведь мокрый и ледяной, — отмечает Терренс. — Надо срочно вернуться в дом, переодеть тебя в сухое и напоить горячим.

— Я и холода не чувствую. Совсем.

— После всего, что сегодня произошло, это неудивительно, — мягко говорит Хелен, погладив Питера по щеке. — Тебе надо хорошенько отдохнуть.

— Наверное… Мне еще никогда не было… Так на все по хер. Правда. Мне сейчас на все плевать. На все. Из меня как будто выкачали все силы.

— Все закончилось, братик, ты в безопасности, — одобряюще улыбается Анна, погладив Питера по руке. — Ты справился. Ты молодец.

— Послушайте, ребята, давайте поскорее вернемся в дом, — бросив взгляд в небо, предлагает Ракель, пока Сэмми тихонько скулит из-за очень яркой вспышки молнии. — Уже очень темно, а погода меняться не собирается. Надо уходить отсюда, пока мы все тут не замерзли, промокли и простыли.

— Надеюсь, нам будет куда возвращаться после такого урагана, — крепко обняв себя руками, выражает надежду Наталия. — Дай бог, хоть что-то уцелеет…

— Здесь и правда небезопасно оставаться, — соглашается Даниэль. — Надо поскорее возвращаться домой.

— Что-то мы здесь задержались! — бодро отмечает Терренс. — Самое время закутаться в одеяла и пить горячий кофе со сладостями.

— Надеюсь, кто-то помнит дорогу обратно, — задумчиво отвечает Хелен.

— У нас есть Сэмми! — восклицает Эдвард. — Он своим острым нюхом мигом приведет нас куда надо! Правда, приятель?

Сэмми в знак согласия уверенно подает голос.

— Ох, если бы не он, мы бы точно не смогли найти Питера, — скромно улыбается Ракель, потрепав Сэмми за ушки. — Хотя ему было непросто из-за того, что дождь смыл почти весь запах.

— Если честно, я вообще не помню, как здесь оказался, — без эмоций признается Питер, рассматривая свои дрожащие руки. — И… Вообще… Почти не помню ничего из того, что произошло в последние пару-тройку часов.

— Самое главное – что мы все-таки тебя нашли, — скромно улыбается Хелен, погладив щеки Питера обеими руками. — Мы чуть с ума не сошли от мысли, что не сможем это сделать.

— Простите… Мне правда очень жаль…

— Так, все, народ, харе тут сидеть! — решительно берет слово Терренс. — Быстро поднимаемся и уходим! И так все промокли до нитки и дрожат как зайцы! Наплевали на капюшоны и теперь ходим с мокрыми башками.

— Да-да, ну-ка все поднимаемся! — соглашается Даниэль. — Давайте-давайте, девчонки, парни! Вперед!

— Черт, совсем из головы вылетело, что надо было взять что-то теплое для блондина! — ругается Анна, энергично растирая ледяную, покрытую мурашками кожу Питера на предплечье. — Пит весь ледяной и в безрукавке! Да еще и мокрый! И пробыл на улице в таком виде бог знает сколько!

— Не взяли – отдадим свое!

Даниэль без всяких колебаний расстегивает молнию на своей куртке, снимает и помогает Питеру надеть ее, а Хелен тут же надевает ему на голову капюшон. Анна тем временем находит в рюкзаке еще неиспользованный дождевик и вручает его своему возлюбленному, который тут же вскрывает упаковку и надевает на себя эту вещь, радуясь, что это спасет его если не от холода, то хотя бы от дождя.

— Все, ребята, уходим отсюда! — командует Даниэль. — Подъем, народ! Подъем! Парни, девчонки! Сэмми, будешь показывать нам дорогу!

Сэмми два раза подает голос и терпеливо ждет, когда Эдвард и Терренс помогут Анне, Наталии, Ракель и Хелен подняться на ноги, а Даниэль – Питеру, которого он тут же крепко подхватывает, когда у того от сильной слабости резко подкашиваются на ноги. Ему на помощь тут же приходит Терренс, подхвативший приятеля с другой стороны и также закинувший его руку вокруг своей шеи. Эдварда в этот момент под руку берут Наталия и Ракель, ну а Анна с Хелен пытаются согреться в объятиях друг друга и решают идти вперед, когда песик начинает очень уверенно вести всех за собой, точно зная, куда идти благодаря тому, что знакомые запахи еще сохранились в воздухе, несмотря на проливной дождь.

— Быстрее, ребята, за ним! — жестом подзывает Хелен.

— Давай, Сэмми, не подведи! — восклицает Анна. — На тебя вся надежда!

Обратный путь оказывается не менее сложным, чем путь сюда, поскольку на улице успело еще больше стемнеть, проливной дождь продолжает лепить прямо в лицо, а все уже практически забыли, как вообще сюда добрались. Впрочем, пока Сэмми ведет их за собой, заставляя продираться сквозь кусты, проходить через глубокие лужи и вляпываться в грязь, в их памяти всплывают воспоминания о том, что они все-таки проходили через эти места. Освещая себе путь с помощью фонарей и вспышки на телефоне, друзья так или иначе облегчают себе задачу и могут более-менее видеть, куда идут. В небе продолжают сверкать яркие молнии, от раскатов грома буквально содрогается все живое, сильные порывы ветра норовят сбить с ног, раскачивают деревья и рвут листочки, а льющей стеной дождь насквозь промачивает одежду, что становится от этого тяжелой и прилипает к телу.

После всего произошедшего они выглядят уставшими и опустошенными. Каждый шаг дается с большим трудом. Нет сил не то, чтобы попытаться разрядить обстановку какой-то шуткой, а даже просто сказать «бэ». Впрочем, никто не жалуется. Все продолжают следовать за Сэмми, который, однако, тоже не выглядит бодрым и в какой-то момент начинает думать по несколько секунд, решая, в какую сторону пойти. Питер также хранит молчание, едва передвигая ноги и пустым взглядом смотря в одну точку. Мыслей – ноль, эмоций – ноль. Хочется просто лежать где-нибудь пластом словно мешок чего-то тяжелого. Он не замечает холод, не слышит окружающих звуков и равнодушен к тому, что одет в насквозь мокрую одежду. Ему все равно, что Терренс и Даниэль крепко придерживают его с обеих сторон и ведут за собой, прекрасно видя, что у него нет сил передвигаться самостоятельно, пока его руки обвиты вокруг их шей. Парни в какой-то момент пытаются сказать ему что-то одобряющее, но к сожалению, блондин никак на это не реагирует и просто позволяет им вести себя в нужном направлении.

Усталость как рукой снимает в тот момент, когда молния ударяет в расположенное в несколько метрах от них дерево, которое после этого чуть не придавливает Сэмми, вовремя успевший остановиться и отойти с предупреждающим лаем. Сначала вскрикнув и от испуга отскочив назад, все значительно ускоряют шаг, желая как можно скорее выбраться из этого места и добраться до дома, где наконец-то смогут согреться, переодеться в сухую одежду и выпить чего-нибудь горячего. И не на шутку тревожатся, когда песик несколько раз теряется и долго не может понять, куда идти, внимательно всматриваясь во все, что его окружает, и пытаясь уловить в воздухе знакомые запахи. Друзья снова и снова его подбадривают и умоляют не останавливаться и искать дальше, а он каким-то чудесным образом всегда после этого находит дорогу к нужному месту.

И вот после долгого и утомительного пути через лесистую местность, во время которого кто-то либо падает, либо удерживается на ногах с помощью других, вся компания наконец-то выходят туда, где одна дорога ведет на территорию жилого района, а по другой можно без проблем доехать до города. На их лицах проскакивают усталые, но полные радости улыбки, когда они еще немного ускоряют шаг, буквально заставляя себя проделать последние несколько метров для того, чтобы добраться до цели. Мельком окинув все вокруг, друзья отмечают, что все близлежащие дома сильно пострадали вследствие разрушительного урагана, который даже и не думает заканчиваться. Повсюду валяются сорванные указатели, деревянные обломки, деревья, несколько уличных фонарей и часть ворот, а у некоторых автомобилей треснуты стекла и продавлена крыша.

Когда остается совсем немного до заветной цели, их всех практически сбивает с ног мощнейший порыв ветра и отталкивает на пару метров назад. Тем не менее друзья, стиснув зубы, бросают вызов ненастной погоде и яростно ей противостоят. Кто-то даже успевает разглядеть в окне одного из домов лицо кого-то, кто явно пребывает в ужасе от того, что кто-то додумался находиться на улице в тот момент, когда там творится настоящий кошмар. Но вот все не без труда, но все же благополучно добираются до ворот нужного дома. Терренсу приходиться вести Питеру за собой в одиночку, поскольку Даниэль сначала закрывает ворота после того как все заходят на участок, а затем открывает входную дверь с помощью ключей, впускает всех внутрь, через силу запирает ее, оказывая яростное сопротивление ураганному ветру, и включает свет в гостиной, в которой до этого царил полный мрак.

— О боже, наконец-то! — устало стонет Наталия, пропустив пальцы через свои влажные волосы. — Неужели мы все-таки добрались до сюда?

— Ох, моя одежда промокла насквозь… — жалуется Эдвард, пытаясь отлепить от тела мокрые вещи. — Да еще и замерз как хер знает кто…

— Так, народ, быстро все переодеваемся! — командует Даниэль. — Снимайте мокрую одежду и надевайте сухую! Все! И парни, и девчонки! Быстро!

— Давайте-давайте, ребята, быстро все наверх! — тараторит Анна. — Сейчас принесу две корзины, куда вы должны сложить всю мокрую одежду. И карманы все вычистить не забудьте!

— Вытираемся насухо полотенцами и сушим все что можно феном! — восклицает Ракель. — И про Сэмми не забудьте! Он тоже промок до нитки и замерз! Вон как дрожит!

Как только Анна приносит откуда-то две большие корзины для белья и прихватывает с собой сразу целую стопку чистых полотенец, все отправляются на второй этаж по лестнице. А получив от нее и Даниэля корзину и сухую одежду, которую они достают из гардеробной, парни отправляются в одну комнату, а девушки – в другую. Каждый помогает друг другу стянуть с себя всю мокрую одежду и обувь, обтереться полотенцем, просушить кое-что горячим феном и переодеться в другое – свежее и сухое. Облачившись в мягкие теплые толстовки на размер или два больше, широкие штаны и шерстяные носки – и всем в той или иной степени стало намного лучше.

А как только вся мокрая и грязная одежда отправляется в корзины, Анна спускает их на первый этаж, загружает в часть вещей стиральную машинку и несколькими нажатиями кнопок запускает стирку. После чего она вместе с Ракель, Хелен и Наталией берется за приготовление горячих напитков для всех присутствующих в этом доме. Не забывают они и про Сэмми, которого подруги хорошенько обтирают полотенцами и обсушивают феном, ибо он тоже успел промокнуть. А также тщательно моют ему лапы, которые он испачкал, пока ходил по лесу. После чего решают напоить песика свежей теплой водичкой, которую он начинает заглатывать как удав из глубокой миски, как будто его уже давно мучает сильная жажда.

На этот раз Эдвард, Даниэль и Терренс не повторяют прежних ошибок и не оставляют Питера в одиночестве и вместе с ним находятся в одно из комнат. Им даже не приходиться уговаривать его что-то делать, ибо он выполняет их требования без всяких возражений, хотя большую часть времени предпочитает молчать и тупо пялиться в одну точку, не выражая никаких эмоций и по-прежнему выглядя бледным и очень измученным. Тем не менее нельзя не признать, что он немного приходит в себя, как только друзья просушивают его волосы феном, укладывают в кровать, накрывают одним одеялом и накидывают на плечи другое, видя, как сильно он дрожит и насколько ледяная у него кожа, в этот момент выглядящая какой-то синюшней. В сухой одежде тоже чувствуется уже намного лучше, чем в мокрой и тяжелой. Да и получать заботу и чувствовать искреннее беспокойство друзей ему также очень приятно.

— Эй, все нормально? — проявляет беспокойство Терренс, держа руку на плече Питера, пока он сидит на кровати напротив него. — Тебе уже лучше?

— Чувствую себя как выжатый лимон… — низким голосом спокойно отвечает Питер, побольше натягивая на себя одеяло и крепко сжимая его пальцами. — Сил вообще не осталось…

— Если бы ты сказал, что они у тебя есть после всего произошедшего за сегодня, я бы сто пудов не поверил, — заявляет Даниэль, также удобно устроившись на кровати вместе с Эдвардом и Терренсом.

— Наверное, вам и самим сейчас херово?

— Намного лучше, чем тебе, приятель, — бросает легкую улыбку Эдвард. — Намного лучше.

— Мне правда очень жаль из-за всего, что сегодня произошло. Из-за всего, что произошло в последнее время. Жаль, что я доставил вам столько проблем.

— Не будем отрицать – мы реально заебались. И успели сто раз пожалеть, что вообще с тобой связались.

— Я понимаю… Мне правда очень жаль…

— Забей, приятель, все нормально! — подбадривает Даниэль. — Будем жить дальше, как будто ничего и не было.

— Вряд ли получится. Осадок ведь все равно остался.

— Остался. Но в то же время мы тебя прекрасно пониманием.

— Да, Пит, не переживай, пожалуйста, — добавляет Терренс. — Мы обещаем, что никогда не будем упрекать тебя в том, что ты сделал.

— Знаю, я вел себя как… — Питер нервно сглатывает. — Даже не знаю, какое слово подобрать. Хуже, чем… Просто какой-то гребаный мудила.

— Все мы неидеальны, — скромно улыбается Даниэль. — Все косячили.

— Но я, наверное, затмил всех вас. Рядом со мной вы все просто святоши какие-то.

— Знаешь, приятель, если бы я жил такой же дерьмовой жизнью, как у тебя, то и сам бы вел себя так же, — уверенно говорит Эдвард.

— И вообще, это чудо, что ты так долго продержался и не превратился в гниду, — добавляет Терренс. — Не пошел, скажем, по пути своего папаши.

— Не совсем… — неуверенно произносит Питер. — В какой-то момент я начал ненавидеть этот мир и винить его во всех своих бедах. Сначала недоумевал, за что мне все это, и всеми силами пытался быть для всех хорошим. Но когда я понял, что людям по хер, а они продолжали втаптывать меня в грязь, то решил, что это все бесполезно. Ненависть росла. Желание мести крепло. Хорошего во мне оставалось все меньше.

— И что же останавливало? — уточняет Даниэль.

— Трусость. Я ничего не делал из страха. Мне было страшно восставать против кого-то, кто во много раз меня сильнее. Да и если бы что-то случилось, последствий не удалось бы избежать. У меня тогда защитников не было. Никто не смог бы меня прикрыть. Вот и получилось, что месть так и не стала реальностью. Что мое заветное желание осталось нереализованным. Хотя меня ужас как разрывало от того, как сильно я хотел воплотить ее в реальность. Как сильно хотел заставить хоть кого-то страдать так же, как страдал я сам.

— Мы понимаем, — кивает Терренс. — Это было что-то вроде чувство неудовлетворения.

— Верно. И оно сводило меня с ума. Ну а после всех этих издевательств мое доверие к людям окончательно пропало. Я начал видеть угрозу в каждом человеке. От любого ждал подвох.

— И ты решил, что уж лучше нападать первым, надеясь таким образом скрыть свой страх? — спрашивает Даниэль.

— С одной стороны, я чувствовал себя увереннее, когда огрызался. Но с другой… Потом меня ахереть как пожирало чувство вины. Понимал ведь в глубине души, что человек не виноват. Понимал, что обижаю его. Но ничего не мог с собой поделать. Не мог остановиться.

— Понимаю… — задумчиво произносит Эдвард. — Сложно кому-то довериться после того, как над тобой издевались годами.

— С самых ранних лет. С самого начала меня не взлюбили. Я был у всех как бельмо в глазу. И дети, и взрослые меня презирали и ненавидели. Никто не хотел принимать меня в свою компанию. Всем было по хер на мои чувства и эмоции. На мои жалобы. А на все проступки других по отношению ко мне каждый смотрел сквозь пальцы. Я еще был совсем ребенком, но уже был вынужден учиться заботиться о себе сам. Сам… Я еще толком ходить и разговаривать не умел, а уже был вынужден делать все, чтобы не сдохнуть от голода и холода.

— Так вспомни, в каком районе ты жил! — восклицает Терренс. — Там уже одни наркоманы, алкаши, воры и прочая нечисть! Взрослые уже давно упали в пропасть и так там остались, а дети уверенно идут по их дорожке, видя перед собой не самый лучший пример и понимая, что их никто не собирается наказывать за ужасные проступки.

— Это точно! Там всегда процветал криминал. В полиции тоже работали отморозки, которые даже не парились о том, что там происходило. Кражи, похищения, убийства, дебоши, насилие – да, они обо всем знали, но не спешили ничего расследовать.

— Да уж, нашли кому отдавать ребенка – алкашке, которая жила в таких ужасных условиях и пила, не просыхая! — возмущается Даниэль. — Там что, кого получше не нашлось?

— Даже не знаю, было бы ли лучше, если бы меня все-таки продали кому-то за границей, как хотел мой папаша.

— Не думаю. Они могли продать тебя еще более отбитому мудаку. Главарю какой-нибудь секты или запрещенной организации. Промыли бы тебе мозги и заставили совершать преступления. А если бы что-то шло не так – ты бы получал такие люли, какие не получал бы ото всей той своры, среди которой все это время жил.

— Короче, с какого угла ни посмотри, везде написано, что мне суждено всю жизнь страдать и быть грушей для битья, — устало вздыхает Питер, отведя грустный взгляд в сторону.

— Это реально ужасно, но теперь все осталось позади, — отмечает Эдвард. — Со всеми этими отбитыми мудаками покончено. А появятся новые – тебе больше не придется бодаться с ними в одиночку.

— Все осталось позади, а глубокая рана не затянулась. Как не затянулись и все маленькие, что ее окружают. Они все еще кровоточат. Никогда не переставали.

— Ты можешь на нас рассчитывать, — уверяет Терренс. — Только скажи, как можно тебе помочь, и мы все сделаем.

— А что вы можете сделать?

Питер с усталым вздохом еще больше закутывается в теплое одеяло, прижимая ноги к груди.

— Что можно сделать, когда все уже произошло? Когда взрослые и дети продемонстрировали свое омерзительное отношение, которого по крайней мере тогда я уж точно не заслуживал. Будучи ребенком, я никогда не делал ничего плохого. Как бы сильно меня ни обижали.

— Может, тебе станет легче, если ты выговоришься? — предлагает Эдвард. — Если скажешь все, что держал в себе больше двадцати лет? То, что давно просилось наружу и отравляло тебя?

— Выговоришься? — без эмоций спрашивает Питер.

— Тебя никто не заставляет говорить, если ты не хочешь, — отвечает Даниэль. — Если не хочешь вспоминать какие-то подробности – не надо. Но если есть что-то другое, то мы с радостью выслушаем.

— Нет… Наверное… Мне и правда нужно выговориться… Рассказать все как есть, без прикрас.

— Если тяжело говорить, то можно выразить свои чувства как-то иначе, — предлагает Терренс. — Через творчество, например. Через музыку. Можно выразить в ней всю свою боль и поделиться ею с другими.

— Да, но я же не смогу прямым текстом рассказать в песне о том, как меня ребенком изнасиловал мужик.

— Верно, — соглашается Эдвард. — Но многие артисты поднимают острые темы в своих треках и поют о том, что их больше всего волнует. И они часто заходят людям куда больше, чем банальные песни о несчастной любви.

— Может, когда-нибудь я и решусь написать об этом песню. Расскажу о том, как жесткость людей убила мое доверие к людям. Как трусость не позволяла мне до конца довести свое превращение в беспощадную гниду.

— Просто подумай, как тебе будет легче выразить свою боль, и действуй, — советует Терренс. — А мы всегда готовы тебе в этом помочь.

— Пока что я просто хочу обсудить все открыто. Да, будет неприятно. Да, будет страшно. Но я должен. Должен рассказать все то, чего не договорил раньше.

— Еще раз напоминаем, никто тебя не заставляет, — уверенно говорит Эдвард.

— Я сам этого хочу. Хочу говорить об этом открыто. У меня больше нет сил держать эту боль в себе. Нет сил все отрицать и делать вид, будто все произошло не со мной. Я хочу раз и навсегда с этим покончить. Хотя сразу скажу, что вам не понравится многое из того, что вы сейчас услышите.

— Мы уважаем твое решение, — дает понять Даниэль. — Говори обо всем, что считаешь нужным. И если какие-то действия или слова становятся триггером, то сразу же говори.

— Спасибо за понимание.

Пока Питер замолкает, склоняет голову и уставляет уставшие красные глаза в одну точку, дверь тихонько отворяется, а в комнату заходит жалобно скулящий Сэмми. Пес сразу же подходит к блондину, находящемуся под одеялом с облокоченной на спинку кровати спиной, бесцеремонно запрыгивает на нее и прижимается поближе к парню, который с грустью во взгляде гладит его по голове.

— Сэмми, кто тебе разрешал запрыгивать на кровать? — возмущается Терренс. — А ну слезай давай отсюда!

— Да ладно, пускай! — машет рукой Даниэль. — Потом поменяю постельное белье.

— Надо же, девчонки уже и лапы успели ему помыть, — отмечает Эдвард, аккуратно взяв одну из лапок Сэмми и отметив, что она очень чистая. — А то были все в грязи.

— Сэмми у нас большой молодец! — Даниэль пару раз проводит рукой по спине Сэмми и легонько хлопает по животику. — Хоть ему и было страшно, но он все равно пошел искать блондина. Взял себя в лапы и пошел навстречу стихии.

— Он до жути боится молний и грома, — признается Питер. — Всегда прячется под шкафом или кроватью, если на улице что-то затевается. Или просто к кому-то прижимается.

Сэмми в знак подтверждения тихонько подает голос и бросает грустный взгляд на Питера, который в этот момент мягко трепет ему ушки, хотя на его лице все еще нет ни единого намека даже на легкую улыбку. Проходит совсем немного времени до того, как в комнату заходят Хелен, Анна, Наталия и Ракель, несущие в руках подносы с несколькими кружками горячего чая, который они только что для всех приготовили.

— Так, ребятки, ну-ка быстро выпейте горячего! — восклицает Анна. — Мы сделали всем по кружке сладкого чая.

— Давайте-давайте, берите! — восклицает Ракель.

— Пит, для тебя самая большая кружка! — добавляет Хелен. — Тебе надо выпить все это в первую очередь. До последней капли.

— Осторожно, горячо, — предупреждает Наталия.

С этими словами девушки аккуратно подают по кружке чая Эдварду, Даниэлю, Терренсу и Питеру, которые вполне охотно их принимают. После чего они берут оставшиеся для себя и также удобно устраиваются на кровати напротив Роуза, которому Хелен немного поправляет накинутое на плечи одеяло.

— Пей, милый, пей, согревайся, — мягко произносит Хелен. — Сейчас быстро согреешься. В такой-то толстовке, с такими теплыми одеялами…

— Я еще и обогреватель в комнате включил, — сообщает Даниэль. — А то мы тут все успели замерзнуть… У самого вон руки как ледышки.

— Все, народ, можно расслабиться и успокоиться, — уверенно говорит Терренс. — Все живы и здоровы, а мы с вами в домике.

— Да уж, теперь можно не суетиться, — задумчиво отвечает Ракель.

— Ага, посуетимся, когда нам предстоит устранять последствия урагана, — добавляет Хелен.

— Ой, потом с этим разберемся! — машет рукой Даниэль. — Сейчас нет смысла даже рыпаться. Ибо ураган заканчиваться явно не собирается.

— Ну и ладно! — восклицает Эдвард. — В кои-то веки проведем время вместе. А то уже сто лет не собирались.

— Жаль, что обстоятельства, при которых это случилось, не такие уж и приятные, — устало вздыхает Анна.

— Простите, ребята… — с грустью во взгляде тихо извиняется Питер. — Это я во всем виноват… Не надо было выходить из дома… И дураку было ясно, что что-то намечалось. Учитывая, как сильно на улице сначала сильно парило, а потом все больше и больше темнело.

— Это мы не досмотрели… — виновато говорит Хелен. — Мы с девочками были так заняты разговором, что не сразу вспомнили про тебя.

— Да, приятель, прости нас, пожалуйста, — с жалостью во взгляде просит Наталия. — Прости, что не доглядели.

— Нет, девчонки, это мне надо извиняться, — качает головой Питер, осторожно попивая чай из кружки и согревая с ее помощью руки. — За все свои глупости. За все свои безумные поступки.

— Ты как хоть сейчас себя чувствуешь? — проявляет беспокойство Ракель. — Хоть чуточку получше?

— Думаю, процентов на пять – точно. А так чувствую себя очень уставшим. Сил нет ни на что. И… Только сейчас начал осознавать, что жутко замерз.

— Ничего, сейчас согреешься, — уверяет Анна. — Можешь не суетиться. Все равно придется оставаться здесь до завтра.

— Эй, ты только руки не обожги! — предупреждает Даниэль и дует на свои пальцы, которые он слегка обжег об кружку с кипятком. — Чай-то вон какой горячий!

— У меня до того онемели пальцы, что я могу легко держать горячую кружку в руках, — признается Питер. — И совсем не чувствую, как обжигает.

— Поэтому не очень увлекайся, — отвечает Хелен. — И пей не спеша, маленькими глотками. А иначе глотку все себе обожжешь.

Сэмми снова жалобно поскуливает, все еще прижимаясь поближе к Питеру, который вместе со всеми осторожно попивает горячий чай. Хоть Хелен и видит, что пес забрался на кровать без разрешения, в этот раз она решает проигнорировать данный факт и смотрит на это сквозь пальцы. Воцарившуюся на некоторое время тишину нарушают протяжные раскаты грома, а все немного напрягаются, когда освещение в большой и светлой комнате несколько раз мерцает, как будто собираясь отключиться или же сообщает о перепаде напряжения.

— Прошло уже двадцать лет, а такое чувство, будто все произошло вчера, — низким, тихим голосом нарушает паузу Питер, пустым взглядом смотря в одну точку. — Как будто я только вчера пережил самые страшные минуты в своей жизни, был выставлен за дверь как ненужный щенок и побрел по улице в рваной одежде и босиком.

— Питер, милый… — с жалостью во взгляде произносит Хелен, поставив свою чашку на столик рядом с кроватью и погладив Питера по плечу.

— До сих пор не верится, что я стал одним из них… Одним из тех жертв, которых убеждают в том, что они сами виноваты. В том, что спровоцировали. В том, что напросились. Хотя это звучит так абсурдно… Мало того, что я парень… Так еще и был совсем ребенком. Как я мог кого-то провоцировать? Я и знать не знал, что это такое!

— А ты хорошо знал того мужика, который с тобой это сделал? — осторожно спрашивает Терренс.

— До того дня я не был знаком с ним лично. Гаррет Вернон, так его звали. Он жил в районе чуть подальше, но частенько ошивался в моем. Мужичок на первый взгляде безобидный: работал, со всеми хорошо ладил, ни с кем не ругался. Женат он никогда не был, но знаю, что к нему иногда приезжал сын, который давно уехал в город.

— И что он делал там, где ты жил? — спрашивает Даниэль. — У него был были еще родственники?

— Нет… У него там никого не было. А приезжал он туда для того, чтобы понаблюдать за детьми. Я как ни видел его вдалеке, так Гаррет всегда курил и наблюдал за тем, как дети играют друг с другом, дурачатся, бегают… Наблюдал за тем, как они просто шли откуда-то. И… Мне всегда было не по себе от того, как он на них смотрел. Очень… Странно…

— И зачем же ты пошел к нему, раз все это видел и чувствовал, что он плохой? — недоумевает Ракель.

— Был в ужасе после конфликта с матерью. Она тогда перебрала с выпивкой и устроила дома настоящий хаос. Разнесла полдома и принялась за меня. Сначала оскорбляла и унижала словами, а потом и вовсе стала бросаться на меня с кулаками. В какой-то момент даже взялась за нож. Я умолял ее остановиться, кричал и плакал, но она не слышала меня. А когда она схватила еще и что-то тяжелое и хотела ударить меня этим по голове, я в ужасе убежал из дома. Побежал на всех порах куда глаза глядят. Мать какое-то время бежала за мной, но потом отступила. А я все бежал, бежал… Пока не оказался в том самом районе, где жил Гаррет. В районе, который я вообще не знал. Из которого не знал как выбраться.

— А он тебя увидел и подошел, когда заметил, что ты был один и потерялся? — уточняет Наталия.

— Да… Спросил, что я делаю на улице один. Мол… На улице ливень и грозы, а я бегаю… Я сказал, что потерялся и не знаю дорогу домой. И он подсказал. Но когда я хотел уходить, он начал зазывать меня к себе домой. Мол, у него там есть котята. Мол, я могу на них посмотреть, если хочу. Ну и я… Согласился…

— Наверное, если он часто ошивался в твоем районе, то сто процентов знал тебя, — предполагает Эдвард.

— Знал. Гаррет сказал, что частенько меня видел и с интересом наблюдал за мной, когда я попадался ему на глаза. Да и я сам не один раз ловил на себе его взгляды. Взгляды, от которых у меня холод по спине пробегал и перехватывало дыхание. От ужаса, который я не мог объяснить до того дня, как он морально меня сломал.

— И что, никто не знал о его нездоровых наклонностях? — ужасается Анна.

— Никто. Для всех он был милым и невинным мужичком, который и мухи бы не обидел. Хотя говорят, по молодости он баловался травкой и чем-то таким. И когда я пытался обвинить его в том, что он со мной сделал, мне никто не поверил. Ибо я глупый ребенок, а он взрослый мужик. Такой весь хороший и добрый. Взрослые усердно его защищали, а сам Гаррет делал вид, будто был в шоке от моих обвинений. От моих попыток якобы оклеветать его. Я хотел получить от кого-то защиту, но в итоге меня же и сделали крайним. Да еще и заставили на коленях извиняться перед этим человеком. Извиняться перед тем, кто меня изнасиловал.

— Что, вообще никто не поверил? — широко распахивает глаза Хелен.

— Вообще. Ни мать, ни соседи, ни другие дети… На меня набросились с еще большей силой, когда я заявил, что Гаррет похабно рассматривал и других детей. Специально приезжал к нам, садился и часами наблюдал за детьми и подростками. А в тот день, когда я оказался у него дома и осматривался по сторонам, то на одной из полок увидел целую кучу кассет и дисков в прозрачных упаковках. Как позже выяснилось, это была запрещенка. Там были… Ребята… Того же возраста, в котором тогда был я сам… И он однажды заставил меня все это смотреть. А ему было… Хорошо. Так скажем… Гаррет был помешан на этой запрещенке…

— Вот больная сволочь!

— Я пытался сказать всем, что его стоит опасаться. Рассказать, какие кассеты он хранил у себя дома. Но мне не поверили. Мне сказали заткнуться и не позорить себя и свою мать. И прекратить клеветать на старшего мужчину, которого обязан уважать. А мать потом предъявила мне претензии из-за того, что ее обвинили в моем плохом воспитании. Мол, ей сказали, что она должна чаще лупить меня ремнем. Сказала, что она пережила худший позор в своей жизни. А все из-за меня. Хотя это был очередной ее пьяный концерт. Ведь на мое воспитание она забила едва ли не сразу же, как только я впервые смог сам вылезти из кровати и сходить на горшок.

— Господи, иногда меня просто поражает то, насколько жестокими могут быть люди, — тяжело вздыхает Ракель. — Как они могут так обращаться с маленьким ребенком, который беззащитен перед этим миром?

— После того случая я уже начал переставать быть для всех хорошим. Не пытался специально кому-то понравиться. Потому что этого все равно никто не ценил. Червячок уже засел во мне. И чем больше надо мной издевались, тем сильнее он разрастался. Тем больше сдавливал мне горло.

— А ты видел этого мужика после того случая? — спрашивает Эдвард.

— Видел. Поскольку я сразу решил все рассказать и попросить у взрослых защиты, то при первом же столкновении с ним он был очень зол. Гаррет выглядел так, будто действительно решит выполнить свою угрозу убить меня и закопать где-то в лесу, если я скажу кому-то хоть слово. Однако этого не происходило. Видно, побоялся, что народ все-таки поверит мне. Вместо этого он строил из себя невинного ангелочка, недоумевая, за что я так с ним обращаюсь. И пока тему не закрыли, а меня не унизили и не сделали виноватым, он никак меня не трогал.

— А потом?

— Потом я видел его несколько раз. Он все время где-то меня подлавливал и издевался надо мной. То душил, то бил, то угрожал… А пару раз Гаррет и вовсе подкрался ко мне со спины, заткнул мне рот, потащил за собой, привел к себе и домой и… Повторил то, что он уже сделал… При этом больно избивая меня ремнем, руками и ногами. Заставлял смотреть те кассеты, о котором я уже говорил. А когда ему надоедало, он выкидывал меня из дома, и я опять шел домой едва ли не в чем мать родила. Униженный, сломленный и в очередной раз задающийся вопросом, почему ко мне так плохо все относятся.

— У меня просто нет слов… — с ужасом в широко распахнутых глазах произносит Даниэль. — Просто нет слов!

— После всего этого я мог часами рыдать в подушку. Начал бояться каждого встречного. Начал шарахаться от любого, кто мне встречался. Особенно от мужиков. Как видел их – так обходил десятой дорогой. Был так напуган, что перестал со всеми здороваться и пулей пробегал мимо соседей, которые быстро провозгласили меня наглым и невоспитанным гаденышом. Я снова и снова вспоминал о том, что со мной сделал Гаррет. Он начал приходить ко мне в ночных кошмарах, из-за которых я просыпался в холодном поту. Все это сводило меня с ума. С каждым днем я все меньше хотел жить. Я… Я понимал, что не смогу со всем этим справиться. Был слишком слаб, беззащитен и одинок. Мне на кого было надеяться… Я был в этом жестоком мире один. У меня никого не было…

Сэмми тихо подает голос и жалобно скулит, пока Питер еще крепче сжимает в руках свою кружку.

— Но в какой-то момент… Воспоминания стерлись. В одно мгновение. Однажды я проснулся утром и понял, что… Ничего не помню. Не помню, что произошло. Почему мне так плохо. Тело будто бы продолжало помнить. Почему я страдал от сильных болей в животе. Внутри все сжималось. А в голове стало пусто. Я… Я был в замешательстве. Мне по-прежнему было очень страшно, но я уже не понимал почему. Не понимал, как выразить свою боль. Как объяснить свое состояние. Это… Это было так странно… Так страшно… Я… Я точно знал, что со мной что-то произошло, но что… Не знал.

— Значит, именно в этот момент твоя психика и заблокировала те воспоминания, чтобы тебя защитить, — заключает Хелен.

— Наверное… Хотя легче мне от этого не ставилось. Ведь издевательства продолжались. Мать не любила, взрослые презирали, дети были жестоки… Даже дворовые собаки меня избегали. Рядом никого не было. Хотя я так хотел кому-то пожаловаться. Единственный человек, которому я мог обо всем этом рассказать, – это я сам. Поэтому… В какой-то момент я начал представлять рядом с собой самого себя. Но более уверенного, решительного и сильного. Создал себе друга… Друга, с которым разговаривал обо всем на свете часами. Которого я назвал… Теодором…

— А почему Теодором? — слегка хмурится Терренс. — Ты что… Знал, что это твое имя при рождении?

— Нет, я не знал. Но я частенько слышал это имя от матери. Она часто упоминала какого-то Теодора. А когда я пытался узнать, кто это такой, то она отказывалась отвечать. Так, лишь пару раз во время пьянки Корнелия заявила, что это мое настоящее имя. Мол, никакой я не Питер. И… Почему я назвал воображаемого друга Теодором? Потому что это имя не ассоциировалось у меня ни с чем плохим. Оно вообще ни о чем мне не напоминало! Все имена, которые я тогда знал, были связаны с теми людьми, что меня ненавидели и унижали. Вот я и начал называть своего друга Тео… Теодором…

— Понимаем… — кивает Эдвард.

— Поначалу Теодор просто был рядом и молчал. Просто слушал. А потом он начал мне отвечать. Упоминать все то, что было у меня на уме, но то, в чем я боялся себе признаться. Он говорил вслух о всех моих тайных желаниях. О том, как я хочу отомстить всем за свои страдания. Бывали случаи, когда меня унижали, а Тео подговаривал меня сделать им гадость. Но я боялся. Боялся с ними связываться. Боялся еще больше разозлить людей, которые упрекали меня в чем-то, что я уже не мог вспомнить.

— Значит, Теодор… — задумчиво произносит Даниэль. — Был не галлюцинацией? Это был просто воображаемый друг?

— Который был причиной, почему я не рехнулся и хоть как-то мог выживать в этом мире. Мне становилось немного легче, когда я выговаривался Теодору и жаловался ему на несправедливость мира. Когда он подбадривал меня и пытался убедить в том, что я могу быть сильным. Но… Хоть он и был моим другом, иногда Тео действовал как враг. Он говорил гадости про людей, подстрекал к противоправным действиям, убеждал, что этот мир заслуживает моей мести. Что нельзя проявлять пощады и сострадания. Впрочем… Мне было все равно… Самое главное – что хоть кто-то меня слышал. Что хоть кто-то не плевал на мои чувства с высокой башни. Кто крепко обнимал, когда рядом никого не было. Тео не просто жил в моей голове. Я воспринимал его как человека, который на самом деле существует. Как своего потерянного близнеца, который понимал меня как никто другой.

— А кто-то знал, что ты разговариваешь с воображаемым другом? — спрашивает Наталия.

— Да практически все! Меня неоднократно ловили на том, как я разговариваю, как им казалось, сам с собой. Думали, что у меня едет крыша. Что меня надо поместить в психушку. Мол, ненормально смотреть куда-то в сторону, что-то рассказывать, смеяться и обнимать то, чего нет. Они снова обесценивали мои чувства и потребности. Снова выставляли меня чудаком. Наверное, и вы замечали за мной подобное. Я в этом не сомневаюсь.

— Было такое, — кивает Даниэль.

— Из-за этого всего я все больше замыкался в себе и… Проводил все свое время с Теодором. Который, к сожалению, не мог защитить меня, когда я встречался со своими обидчиками. Только лишь говорил мне врезать одному, толкнуть другого, сказать что-то третьему… И это никогда не заканчивалось ничем хорошим.

— В такой ситуации только и оставалось придумывать свой маленький мирок и прятаться в нем вместе с воображаемым другом, который всегда поддержит и утешит, — пожимает плечами Анна. — Который уж точно не уйдет со словами: «Отвали, мне некогда!».

— Можно сказать, именно благодаря Теодору я… Не то чтобы смирился… Скорее, научился не обращать внимание на сигналы, которые мне подавало тело. Не задаваться вопросом, почему я перестал доверять людям, начал бояться мужиков и завел себе воображаемого друга. Жизнь, конечно, лучше не становилась, но… У меня были какие-никакие силы жить и терпеть весь этот ужас.

Питер делает глоток из своей кружки.

— Правда потом меня снова начали насиловать. Уже в подростковом возрасте. Мне было лет четырнадцать, когда группа отморозков из школы поймала меня где-то на улице, вырубила ударом по голове, вывезла за город и привязала к дереву. Они долго надо мной издевались, пока один из них не спустил штаны и… Не сделал то же, что и Гаррет. Параллельно к нему присоединились и другие. И парни, и девки. Они имели меня все вместе. Одновременно. Я кричал, умолял, пытался вырваться. Но это было бесполезно. У меня были связаны руки, а они словно оглохли. Боль в животе, которую я всегда списывал на тухлую просрочку, вернулась и мучила меня с еще большей силой. Предпосылок для нее не было, но я буквально скручивался от того, насколько мне было больно.

Питер бросает короткий взгляд в сторону окна, когда на улице раздается оглушительный раскат грома.

— А когда все закончились… То тоже заставили молчать и пригрозили убить, если я скажу хоть слово. И в этот раз я уже не стал ничего говорить. Понял, что это бесполезно. Подумал, что мне опять никто не поверит. Все опять выставят меня жертвой. Так что и это изнасилование сошло гадам с рук. Как и все те, что были после него. После того как всей школе стало известно о том, что произошло, ко мне буквально выстроилась очередь. Все хотели причинить мне боль. Все меня имели как… Как какую-то гребаную проститутку…