Первым делом я бросился к окну и крепко запер его.

Потом развернулся к Амару.

Встряхнул за плечи безвольное тело, попытался нащупать пульс. Бесполезно.

Он лежал, как мертвец. Но сообщения системы не было, а значит, жизнь все-таки еще теплилась в его теле.

Вот только хорошо это или плохо, сказать было трудно.

Я вдруг понял, не имею ни малейшего представления, как именно из людей получаются юрки и есть ли какие-то внешние признаки этого процесса.

Зато мне вспомнилось, как мы с Егором однажды нашли в пустоши одного из его парней. Тогда нам тоже показалось, что перед нами мертвец. А потом мертвец очнулся — прямо как уборщик на улице. И попытался сожрать нас.

Что, если Амару тоже сейчас на полпути к превращению?

Такой юрка, как он, сам по себе мог стать маленькой катастрофой для большого города.

Я поспешно вытащил медицинский кейс, выхватил из держателя шприц с поддерживающей сывороткой и уколол парня в предплечье. Высчитал согласно инструкции минуту, а потом следом ввел двойную дозу стимулятора.

Амару вздрогнул всем телом, шумно вздохнул — и открыл глаза.

Его все еще мутный взгляд уставился на меня, словно не узнавая.

— Ну давай же, включайся. Приходи в себя! — проговорил я, придерживая его голову обеими руками и вглядываясь в расширенные зрачки. — Давай, покажи мне, что ты — все еще ты. Амару, ты слышишь меня? Эй! Это я, Монгол!

Мальчишка пробормотал что-то в ответ на непонятном мне языке.

— Нахрена ты не закрыл окно? Я же сказал — все запереть и тихо ждать меня! Ну что ты на меня так смотришь? Скажи что-нибудь!

Брови Амару дрогнули. Взгляд, наконец, прояснился.

— Отшельник?.. — проговорил он растрескавшимися бледными губами.

Я облегченно выдохнул.

— Наконец-то.

— Лежи пока. Дай препарату разойтись.

Он послушно замер, только глаза его бегали по комнате, фиксируя детали: закрытое окно, брошенные рядом шприцы из-под сыворотки, тело профессора в дверях гостиной.

На его лице медленно проступило такое искреннее непонимание и удивление, хоть картину рисуй.

И в этот момент он выглядел вовсе не сущностью вне категорий и вне времени. А как самый обычный растерянный пацан.

— Это… действительно ты? — проговорил он, наконец.

— Нет, сука, Санта-Клаус, — буркнул я. — Полежи пока здесь.

Я прошел в гостиную, наклонился над телом профессора. Нашел в одном из ушных проходов интерфейс, аккуратно подковырнул его кончиком ножа, вытащил и спрятал в медицинский кейс.

Так оно надежней будет.

— Ну что, как себя чувствуешь? — спросил я, обернувшись к Амару. — Идти сможешь?

— Наверное, — неуверенно проговорил парень, приподнимаясь. — Только… Куда?

И в этот момент за окном ослепительно полыхнуло неоново зеленым. Ветер ударил в стекло, засвистел, затрещал пробежавшими по прозрачной поверхности стекла крошечными молниями.

— Твою ж мать, — прошипел я.

Пригнувшись на всякий случай, метнулся к пацану и выволок его из спальни в коридор.

Внутри мелкими иголочками пробежала дрожь. Потом еще раз, и еще. Будто кто-то давал небольшой электрический разряд, волной проходящий сквозь тело.

Дышать стало еще трудней.

Мы сели на пол плечом к плечу, вжимаясь спиной в стену и шумно вдыхая всей грудью.

— Вот и все, — проговорил Амару.

— Язык прикуси, — шикнул я на него, вытаскивая из кармана куртки респираторы. — Живо обувайся, надевай куртку и еще вот это!

И уже мягче добавил, пока Амару послушно засовывал босые ноги в ботинки. — Буря — это тебе не понос. Она не начинается в один момент и сразу неудержимо. Давай, живей!

Я снова выглянул в спальню. Неоновое свечение бледнело. Разряды больше не бегали по стеклу.

Напряжение явно спадало, но лишь для того, чтобы вскоре вернуться с новой силой.

И вдруг пол под нами качнулся.

— Живо вниз! — крикнул я, и прежде, чем Амару успел сообразить, что случилось, подмял его под себя, откатившись к несущей стене.

Раздался грохот и звон.

Стекла в комнатах выбило к чертовой матери, и в квартиру ворвался острый запах бури. По противоположной стене пробежала трещина и начала угрожающе расширяться.

Я схватил парня за шиворот и выволок из квартиры.

— Давай, бегом!.. — приказал я, включая фонарь.

Он рванул было вниз, но не устоял на подкашивающихся ногах и буквально скатился по лестнице.

Я подскочил к нему, поднял рывком и, перекинув его руку себе на плечо и придерживая за пояс, потащил вниз, откуда доносился отчаянный детский плач.

Какого черта они все еще в подъезде? Я же сказал мамаше спуститься в подвал!

— Объясни, зачем нам так нестись? — спросил меня Амару, тем не менее стараясь побыстрее переставлять ноги и не висеть на мне. — Все равно же не успеем!

— Ну, это смотря куда, — проговорил я. — Если до края радиуса поражения — то, конечно, нет. А вот до рифта… До рифта тут рукой подать. Пять минут по прямой.

— Чего?.. — уставился на меня Амару, на мгновение позабыв о ногах, и я от неожиданности запнулся и едва не выстелился вместе со своим пострадавшим прямо между четвертым и пятым этажом.

— Ничего!.. — ругнулся я, перехватывая его поудобней и грохоча ботинками. — Живей давай, пока буря окончательно не разгулялась. Потому что вот тогда уже точно будет поздно куда-нибудь торопиться.

И мы рванули вниз, пока чуть не врезались на первом этаже в уже знакомых мне женщину с ребенком.

Женщина нервно нажимала кнопку безнадежно умершего лифта, девчонка жалась к ее ногам, цепляясь за полы пальто и рыдая в голос.

— Совсем дура⁈ Сказал же — в подвал! — рявкнул я на женщину.

— Подвал закрыт, — пробормотала она, тяжело дыша и переводя на меня пустой, немигающий взгляд, как у лунатика. Синева под глазами на фоне совершенно белого, обескровленного лица казалась почти черной. — Я подумала, лифт подойдет… Лифт… Чтобы спрятаться…

Мне захотелось хорошенько встряхнуть ее, чтобы привести в чувство, но это все равно бы не сработало. От паники у нее явно отключились мозги.

Я оставил Амару и метнулся к входной двери.

Выглянув наружу, я едва узнал знакомый двор. Посветлевшее небо превратилось в кипящее зеленое месиво. Оно клубилось, закручивалось сгустками, вспыхивая яркими зарницами. Красное сияние рифта набирало силу. В этом смешении цвета и машины, и крыши закрытых веранд ресторанов, и оставшиеся заплатки ноздреватого, губчатого снега приобрели оттенок чего-то гнилостного и отвратного. По земле время от времени пробегали зеленоватые разряды, но теперь они пульсировали, становясь всё короче. Воздух дрожал и плавился. Вкус металла и озона стал настолько плотным, что его можно было жевать. И тем не менее ветер понемногу стихал, готовясь дать небольшую передышку перед следующим порывом.

Надо подождать еще две-три минуты, и тогда можно будет попробовать высунуться наружу.

Я обернулся к женщине.

— Закрой лицо чем-нибудь и себе и ребенку! Где тут подвал? Я тебе его вскрою.

Конечно, шансы, что они там выживут, были не просто невелики, а практически фантастичны.

Но это все же лучше, чем ничего.

— Нет! — вдруг неожиданно резко выкрикнула женщина и вцепилась в мой рукав. — Не надо подвал! Мы с вами! Мы… Мы идем с вами!

— Что за чушь? — я попытался высвободить руку, но женщина только крепче схватилась за меня. Так, будто от этого зависела ее жизнь. Что, в общем-то, так и было.

Рыдавшая до сих пор девчонка вдруг умолкла, отлипла от матери и подняла глаза на меня.

Выглядела она не лучше матери.

И зачем только я на нее посмотрел…

— Мы с вами!.. — снова повторила мамаша еще решительней. — Вы — мужчины, вы сильные, с оружием! Вы точно сможете выжить!

Шумно выдохнув, я наклонился к женщине.

— Посмотри сюда, — тихо сказал я и ткнул пальцем в металлическое зеркало на дверце лифта. — Что видишь?

— Что ты хочешь отделаться от меня любой ценой, — выпалила женщина. — А я любой ценой хочу спасти дочь!

— Ты не дойдешь. Ты уже стоишь еле живая. А мы — измененные. И не в город сейчас бежать собираемся, а в рифт! Потому что для нас там безопаснее. Но не для вас! Так что единственное, чем я могу тебе помочь… — я снял с себя респиратор и нацепил на ребенка. — Это увеличит ее шансы.

— Если вы идете в рифт, значит, мы тоже идем в рифт! — уже почти злобно выкрикнула мне в лицо женщина.

Я выругался сквозь зубы так, как еще никогда в жизни не ругался при женщинах и детях.

Времени не было. Совсем. Посветлевшее зеленое свечение за окнами снова начинало густеть.

— Делай, что хочешь! — раздраженно рявкнул я наконец, выдернул рукав и, на ходу наматывая шарф на лицо, поспешил к выходу. — Но, если отстанешь — мы не остановимся, упадешь — поднимать никто не станет. А если начнешь истерить и мешать, просто пристрелю.

С этими словами я вытолкнул Амару из подъезда в кроваво-зеленый хаос, и мы побежали. Я — нестерпимо медленно, подстраиваясь под темп Смерти. Он хоть и прихрамывал, тем не менее бежал уже самостоятельно и вполне неплохо для человека без ускорений.

Ветер стих, накапливая силы для нового порыва. Молнии исчезли, только зарницы яркими всполохами освещали небо. Где-то вдалеке выла сигнализация машины и слышались крики.

Я обернулся. И увидел, что женщина все-таки бежит за нами через двор с девочкой на руках.

От мысли, что они потащатся за нами в рифт, у меня аж скулы свело. Два чемодана без ручки. Ни защищаться, ни убегать, ни позаботиться о себе в непредсказуемом быту — ничего же не могут! Что я там с ними делать буду?

Но в следующую секунду мое воображение нарисовало маленькую юрку с острым подбородком и в пижаме в цветочек…

И я содрогнулся.

Сатанеешь ты, Монгол.

Свое из говна вытаскивать научился, и рад этому. А других, значит, тебе волочить обременительно? Хлопотно слишком?

Такими темпами скоро до уровня Локи докатишься. Принцип окна Овертона в действии. Сначала орешь на женщину с ребенком, которые просто не хотят умирать. Потом просто отворачиваешься, чтобы не видеть, как они умирают. В конце концов, не ты же в этом виноват! А там, глядишь, уже и жрать человечину покажется не таким уж страшным поступком. Подумаешь. Чего добру пропадать?

Выругавшись на себя, я сбавил ход, подождал свои чемоданы и подхватил девчонку из ослабевших рук матери.

— Давай сюда, а то еще упадешь, — бросил я сердито, хотя злился на самом деле на себя.

— Спасибо, — только и смогла проговорить женщина в ответ, с трудом переводя дыхание.

Справа остался перевернутый фургон с вывалившимися на дорогу ящиками фруктов. Слева — патрульная машина, припаркованная возле круглосуточного магазина. Водитель и эсбэшник на пассажирском сидении были мертвы.

— А ну-ка уткнись в меня лицом! — строго приказал я девчонке, и та послушно ткнулась мне в свитер респиратором. Ручонки судорожно обхватили меня за шею.

Вот так-то лучше.

И вдруг в этой жуткой тишине громыхнули выстрелы. Потом еще и еще. Я рефлекторно выхватил пистолет из кобуры, одной рукой удерживая ребенка. Звук шел из-за угла, с площади перед универмагом.

Амару обернулся, сбавляя темп. Я кивнул ему, и мы вместе выглянули из-за угла.

Посреди площади двое мужчин в камуфляже с намотанными на лица тряпками отбивались прикладами от юрок. Но это были не те древние и ломовые твари, что шастают по пустошам. А только что обращенные горожане. Женщина в дорогой шелковой пижаме, которая еще совсем недавно, наверное, спала в своей постели, теперь скалила рот, полный новой и острой, как бритва, зубной поросли. На ее оголенных руках проступали костяные пластины. Рядом с дамой в пижаме, хрипя и рыча, полз мужик. В одних трусах, с вывернутой челюстью и такими же костяными наростами на спине и груди.

Мужчины в камуфляже пятились к дверям универмага, отбиваясь от наседающей парочки. У одного из них кончились патроны, и он просто остервенело бил юрку-женщину прикладом по голове. Та скалила акульи зубы, но упорно лезла, пытаясь вцепиться зубами в ногу. Второй пытался трясущимися руками прицелиться в голого мужика.

Я вскинул пистолет и громко присвистнул.

Юрки одновременно повернули ко мне головы, и я уложил их двумя меткими выстрелами. Безжизненные тела рухнули на асфальт, все еще дергаясь и скалясь.

Охранники тоже резко обернулись, но увидев нашу безумную разношерстную группу, опустили стволы.

— Вы откуда? — прохрипел тот, что был без патронов.

— Оттуда, — я мотнул головой в сторону жилого квартала.

— А куда бежите? Где-то эвакуаторы приехали? — спросил второй. — А то у нас там гражданские, десятка полтора. Мы им лица закутали, поддержку вкололи и в подсобке спрятали…

Я устало выдохнул. Воздух обжег горло. Твою дивизию. Только этого табора мне не хватало.

Я посмотрел на зеленое марево. Оно изрядно потемнело, вспышки зарниц становились все яростнее. И снова начинало густеть, наливаться ядовитой силой, сжимаясь в тугой комок.

Нет, подсобка тут явно не поможет.

— Черт с вами! — рявкнул я, принимая решение. — Если хотите, берите своих людей и бегом за нами. Но не обещаю, что все выживут.

— А куда бежать-то?..

— В рифт! — бросил я и поспешил дальше.

И я не сомневался, что они пойдут. Потому что в экстренной ситуации, когда явно все плохо, и непонятно, что делать дальше, любое решительно предложение большинством воспринимается как спасательный круг. Даже если оно неправильное.

Из дверей универмага высыпала толпа: мужик в полосатой пижаме и куртке, бородач в спортивках, старушка в грязно-лиловом пальто и ботинках на каблуках, небольшая компания молодых ребят и девчонок с пирсингом во всех местах, цветными волосами и жуткими футболками с картинками, похожими на творчество Лексы. Пара уборщиков и пара ночных бабочек в сапогах на высоченной платформе, сетчатых чулках, полупрозрачных платьицах и курточках до талии.

Этих мне было жальче всего. Они тряслись, как заячьи хвосты, причем, по-моему, не столько от страха, сколько от банального холода. Лиловые перемороженные колени выглядели так, что просто обнять и плакать.

И мы поспешили дальше.

Разномастная, обезумевшая от страха толпа, которую вел за собой сумасшедший сталкер прямо в пасть к дракону. Бежали, спотыкались, помогали друг другу подняться и снова падали.

Выскочив из двора, мы должны были очутиться на проспекте Голенкова.

Но его больше не существовало.

Теперь, когда мы оказались позади высотных махин, похожих на монументальные человеческие муравейники, мы наконец-то смогли увидеть рифт по-настоящему.

Потому что больше ничего не мешало его обозревать. Вокруг не осталось ни зданий, ни проспектов. Сплошной лунный пейзаж, выжженный сиянием рифта добела и залитый изумрудным светом. И только крошечные осколки прежней роскошной жизни на границе между городом и новорожденной пустошью, которая набирала обороты: куски кованой ограды, битое стекло и дорогие автомобили, превратившиеся в причудливые оплавленные скульптуры из металла и пластика.

От былой роскоши здесь не осталось ничего. Лишь пепел и трупный запах, смешанный с озоном. И разлом, похожий на рваную рану, метра четыре в ширину и метров сто в высоту.

Воздух завибрировал, зазвенел. Волосы на руках встали дыбом от статики.

— Не останавливаемся! — крикнул я, чувствуя, как закладывает уши от нарастающего гула. — В разлом, быстрее!

И мы побежали. Охранники волокли под руки пожилую женщину, которая сломала каблук и теперь с трудом ковыляла по горячему пеплу, в котором ноги вязли почти до щиколотки. Бородач бормотал себе под нос молитву, шлюшки по-сестрински цеплялись друг за друга, не давая упасть.

Амару молча шагал рядом со мной, чуть прихрамывая, и его глаза горели.

Он смотрел только на рифт.

В конце концов, это ведь был первый разлом в его жизни.

Я сунул ребенка матери в руки, подошел к разлому и медленно поднес к его свечению руку — тест на лояльность по-топорному.

Ничего не произошло.

Значит, можно запускать людей.

— Сначала засовываем руку, и, если все хорошо, шагаем внутрь! — скомандовал я.

И в этот момент рифт как будто вздохнул. От него в разные стороны разбежались тонкие зеленые молнии, зацепив одну из девчонок с фиолетовыми волосами и килограммом колец на бровях.

Она вскрикнула и упала, забившись в судорогах.

Старушка вскрикнула, всплеснула руками — хорошо, что один из мужиков в камуфляже поддержал ее.

Пирсингованные девочки и мальчики завизжали в один голос. Одна из проституток перекрестилась.

И все разом поломились в рифт.

А я стоял, смотрел на это и впервые в жизни понимал, что должен был чувствовать Ной.

Ну да ладно. Уж как-нибудь куда-нибудь приплывем

А потом я услышал крик. Громкий, пронзительный.

Я обернулся. Женщина с ребенком, та самая, с первого этажа, стояла на коленях в пяти метрах от входа в рифт. И кричала, схватившись за локоть, ниже которого вместо руки у нее осталась почерневшая культя. Девочка, закрыв лицо руками, плакала.

Только этого не хватало!

— Что с ней? — тихо спросил меня Амару, не понимая, что происходит.

— Проверка на лояльность не пройдена, — ответил я ему по-английски. — Генетический код конфликтует с излучением рифта. Она не войдет внутрь живой.

Женщина смотрела снизу вверх на меня, на Амару. И вдруг ее лицо изменилось. Она перестала кричать. Страх исчез, уступив место какой-то безумной, отчаянной решимости. Она подхватила свою девочку одной рукой, развернулась к Амару и тоже по-английски прошептала:

— Возьмите ее. Возьмите, пожалуйста!

— Что? — Амару отшатнулся, будто она протягивала ему раскаленное железо.

— Спасите ее! — голос женщины сорвался на визг, но в нем была не истерика, а безнадежная мольба. — Она маленькая, не понимает! Подарите ей жизнь! Прошу вас!

Она сунула девочку в руки Амару. Девочка обхватила его шею тоненькими ручонками и затихла, только крупные слезы катились по щекам.

Амару стоял, как громом пораженный. В его расширенных зрачках я видел абсолютное, вселенское непонимание. Он был тем, кого звали Смерть. Чье прикосновение дарило гибель. И сейчас в его руках билась маленькая, теплая жизнь, которую кто-то просил сохранить.

Не убить. Не забрать.

Сохранить.

— Я… я не могу… — прошептал он, глядя на женщину.

— Ты справишься! — прошептала женщина. — Я вижу — ты добрый, не то, что твой товарищ… — зыркнула она на меня.

И в этот момент небо взорвалось ослепительным зеленым сиянием. Всё вокруг исчезло, осталась только зеленая пелена. Уши заложила, кровь ударила в виски…

Я схватил Амару и вместе с ним и ребенком шагнул в разлом.