Ян позвонил мне, когда я выходил из «Золотой антилопы».

Я остановился возле парковки и взял трубку, краем глаза наблюдая за тем, как охрана ресторана отваживает пьяную парочку от своих ворот. Москва горела огнями реклам, редкие прохожие кутались в воротники и шарфы, машины бесконечными вереницами тянулись вдоль улиц, нетерпеливо толпились на перекрестках, спеша навстречу ночным развлечениям. Снег перестал. Ветер стих, и теперь прозрачный морозный воздух стоял, как вода в стакане.

— Ты еще не спишь? — без предисловий спросил Данилевский. Его голос звучал устало, но с нотками удовлетворения.

— Даже пока не собирался.

— А я только что закончил принимать поздравления. Мне кажется, я за всю свою предыдущую жизнь не слышал в свой адрес только засахаренной лести. До сих пор мутит и подташнивает.

Я улыбнулся.

— Хочешь, я тебя обматерю, чтоб полегчало?

Ян рассмеялся — устало и искренне. Так смеются люди, когда с плеч падает тяжелый многолетний груз.

— Интересное решение. Но, пожалуй, воздержусь. Только что мне доложили о ситуации с Флетчером. Я, конечно, просил тебя пошуметь и по возможности задержать его передачу американцам, но то, что ты сделал, превзошло все мои ожидания. Как тебе удалось?

— Да мне как бы… Даже особо напрягаться не пришлось, — хмыкнул я. — Лабораторный анализ на месте подтвердил, что у нас три процента совпадения. Так что… От меня даже никаких телодвижений не потребовалось, — многозначительно подчеркнул я интонацией.

В трубке на несколько секунд стало тихо. А потом Данилевский проговорил:

— Ты удивил меня второй раз подряд. Но… Как это возможно? Вернее, это вообще возможно?

— Понятия не имею. Ты знаешь, у меня проблемы с родословной. Но теперь мне засело в голову перепроверить остальные результаты, о которых ты говорил. Их можно посмотреть у нас в Московской штаб-квартире, или надо лететь в Петербург?

— Нет, все данные синхронизированы, можешь посмотреть у меня в кабинете. Ты думаешь…

— Понятия не имею, Ян. Но нутром чую — что-то там нечисто. Так что я в штаб-квартиру, если будут новости — позвоню.

— Хорошо. Я вернусь в Москву завтра ближе к вечеру, дождись меня там.

— Ладно. Тем более, есть еще один важный вопрос, который мне нужно с тобой обсудить лично.

Закончив разговор, я забрал машину и отправился в штаб-квартиру.

В отличие от нашего Питерского подвальчика, где работа кипела и днем, и ночью, здесь в такое время почти никого не было, кроме многочисленной охраны и дежурных, коротавших ночь в своей каморке. Поднявшись на нужный этаж, я включил свет, и жужжащие, подмигивающие лампы одна за другой осветили весь коридор.

Ощущение, как в детстве. Раннее утро, ты явился в учебный корпус раньше всех. Несколько мгновений темноты — будто мир до момента его сотворения богом. Щелчок — и все как по волшебству появляется, начинает быть. И ты — единственный владыка это «всего». Можно устроиться на широком подоконнике и почитать что-нибудь интересное. Или положить книги под голову, засесть где-нибудь в углу и спокойно еще подремать полчаса. Ну или помечтать.

В кабинете Яна приятно пахло кофе. Запустив все компьютеры, я соблазнился на этот запах и тоже сделал себе чашку в кофемашине, размышляя о насущном.

Какова вероятность того, что у моих предков по мужской линии в качестве хобби было осеменение всего, что движется?

Лично мне казалось, что это какой-то лютый бред.

Открыв справку по прерванной операции, я окинул взглядом масштабы бедствия.

Сумасшедшие цифры. В одной только Москве база нашла мне сто восемьдесят семь человек той же степени родства, что и Флетчер! Видимо, тот, кто проводил исследование, тоже изрядно озадачился результатом и наобум подключил медицинские базы еще нескольких городов: Хабаровск, Петербург, Ростов, Норильск. И везде система отыскала мне родню.

Я соединил все эти списки в один и обратился к базе личных дел, в свое время позаимствованной Данилевским у государственной службы безопасности. Оставил запрос найти в них что-то общее: возраст, место работы, место рождения, национальность — все, что угодно, объединяющее этих людей.

Совпадение нашлось только одно.

Все они были изменёнными.

Извилины в голове зудели и чесались от мыслей. Уставившись на результат, я вдруг подумал: что, если это совпадение вообще никак не связано со мной на самом деле? Каждый раз, когда мы ходим в рифты, наш геном трансформируется. Что, если этот совпадающий элемент — на самом деле какой-то маркер, свойственный всем, кто побывал на той стороне?

Я создал новый запрос. Теперь мне было интересно, какой процент совпадения у всех этих людей между собой.

Результат огорчил. В большинстве случаев они совпадали лишь на уровне «шума», то есть меньше 1 процента. Получается, дело не в рифтах? Нас действительно связывает исходная генетика?

Черт возьми, как так-то?

И тут меня осенило. Я полез в личные дела сотрудников ЦИР — доступ к ним я получил, когда начал собирать лучших представителей из числа старых кадров. И нашел свое собственное личное дело. В котором на странице «контроля мутаций» сохранились мои ДНК-параметры на момент начала карьеры. То есть еще до всех перенесенных изменений. Ввел эти данные и запустил сравнение.

И… ничего не изменилось.

Все те, кого система сейчас навязывала мне в родственники, являлись таковыми еще до моих первых мутаций!

Значит, все-таки дело в изначальной физиологии? Но тогда почему система не нашла для меня ни одного родственника без изменений? Или это просто совпадение?

Тогда я решил для эксперимента поднять личную медицинскую информацию нескольких человек, выбрав их наугад. И найти их параметры до начала изменений.

И запустил сравнение.

Результат меня ошеломил.

«Совпадения отсутствуют»!

Вот тут я схватился за голову.

Так, стоп. С момента рождения и до первого посещения рифта все эти люди генетически не имеют со мной ничего общего. Тогда в какой момент это общее появляется?

И я полез в другие личные дела наших аналитиков. Выбрал десять аналитиков и ввел их данные в разные периоды становления их мутаций, по четыре на каждого. Запустил сравнение с моим нынешним ДНК и пошел делать новый кофе.

Жизнь за окном замерла. Фонари горели все так же ярко, голографические девушки ночных заведений маняще подмигивали, призывно покачивали бедрами и слали воздушные поцелуи. Но все это — впустую.

Четыре утра — время перезагрузки мегаполиса, когда жаворонки по большей части еще не проснулись, а совы — только уснули.

И только такие безумные птицы, как я, хлебают кофе и таращатся в окна.

Впрочем, судя по всему, мне бы тоже не помешало завалиться на пару часов в комнату отдыха. Начинала навязчиво болеть голова. Мое шестое чувство совсем меня измучило, бросая то в жар, то в холод.

Надо бы дать нервной системе передышку.

Насыпав в чашку побольше сахара, чтобы дать себе энергии на последний рывок, я вернулся за компьютерный стол.

И озадаченно уставился на результат, который выглядел как большой крах всех моих пунктирных теорий.

Четверо аналитиков вообще не имели со мной ничего общего ни на каком этапе своих изменений. Следовательно, все-таки далеко не все люди с мутациями являются моими генетическими родственниками.

Шестеро других изначально тоже не имели никаких совпадений со мной. Но обретали его в процессе развития мутаций. Двое получили свои полтора процента после первой же ходки. У четверых оставшихся он нарастал постепенно. Самый высокий показатель оказался у единственной девушки в моей выборке — четыре и восемь десятых процента. У остальных он колебался около двух процентов.

Как же это все трактовать?

Уставившись в виртуальный монитор, я стиснул голову руками.

Головная боль мешала сосредоточиться. С чего вдруг она вообще взялась? Как будто я опять в той комнате с рифтами, перетекающими один в другой безо всяких разломов…

Шестое чувство, которое металось во мне, как тигр в клетке, вдруг замерло.

А потом тишину кабинета разорвал не звук, а… отсутствие звука.

Гул вентиляции, который я перестал замечать, словно споткнулся и захлебнулся на секунду. Воздух стал плотным, вязким, как кисель. Волосы на руках встали дыбом от статического электричества.

Я поднял голову и посмотрел в огромное панорамное окно.

В чернильной темноте зимнего неба, где огни города редели, уступая место темноте промзон и спальных районов-муравейников, разворачивалось нечто невозможное. В вышине протянулись трепещущие полосы света — неоново-зеленые, с отливом в розовый, лиловый, оранжевый. Они пульсировали и переливались, с каждым вздохом расширяясь и протягиваясь все дальше.

А потом полыхнуло белое, ослепительное сияние. Оно ударило сверху вниз, как молния, только в тысячу раз больше и ярче. Силуэты высоток, нагромождения черных труб, огни автомобильной развязки — все это на мгновение утонуло в нестерпимом сиянии.

Не было ни звука взрыва, ни толчка. Пространство вокруг просто сжалось, а через мгновение с бешеной силой расправило пружину. Меня с силой отбросило от стола и впечатало в стену кабинета. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли багровые круги. Кофейная чашка, стоявшая на подоконнике, лопнула беззвучно, разбрызгав темную жижу по белому пластику. Мониторы на столе моргнули и погасли. Следом вырубился свет, и стало абсолютно тихо.

Секунду я приходил в себя, ощупывая ушибленный бок.

Зато головную боль как рукой сняло.

На лбу и висках выступила испарина. Под свитером стало нестерпимо жарко, спина взмокла.

Я рванулся на ноги и бросился к окну.

Город погас. Цепочки уличных фонарей, рекламы, подсветка зданий, окна — все превратилось в невнятные черные силуэты. И в наступившей темноте от земли до неба, как самый огромный небоскреб, вздымался световой столб рифта. Белый кокон вокруг него медленно рассеивался, приоткрывая взгляду очертания самого разлома — ржаво-красного, как застарелая рана. По небу метались зеленые вспышки.

На мгновение я забыл, как дышать.

Зрелище было нереальным и жутким. И вместе с тем — гипнотизирующим.

Я стоял и смотрел, как пылает новорожденный рифт, а в голове пронеслось: хорошо, что Лекса сейчас не в Москве.

Вот так и случается все самое важное и самое плохое. Внезапно. Когда усталый таксист после ночной смены гонит машину в парк, танцовщицы кабаре стирают грим, любовники только уснули в обнимку, город горит рекламами боулинга, натурального мяса счастливых буренок и шампуня без запаха. А ты занимаешься своими делами, которые кажутся тебе очень важными, допиваешь кофе и кажется, что так будет всегда.

А потом — бабах.

И больше ничего не будет по-прежнему.

Я бросился к столу, схватил телефон. Экран не реагировал на прикосновения, залитый рябью помех. Потом изображение дернулось и погасло окончательно. Мертвый кусок стекла и пластика.

— Твою мать, — выдохнул я в тишину, которая звенела сильнее любого взрыва.

Из глубин коридора послышалась ругань и встревоженные оклики дежурных и охраны. Я распахнул дверь.

— Эй, там у вас все в порядке? — громко крикнул я. Из темноты мне в лицо ударил луч фонаря.

— Да мы-то нормально, вы как?

— Живой и здоровый.

— Что вообще случилось?

— Похоже, на окраине Москвы открылся рифт.

— Что⁈ — хором испуганно переспросили охранники.

— У нас чрезвычайное положение, работайте по инструкции! — отозвался я и, закрываясь рукой от света, вернулся в кабинет Яна и поспешно запустил интерфейс.

Таймер отсчета времени все еще тикал.

Значит, все-таки это еще не начало игры. Просто новый рифт в этот раз решил прорасти не где-нибудь в Австралии или в Индии, а прямо здесь, под боком у нашей корпоративной верхушки.

Я запустил чат.

Как же жалко, что у Яна все еще нет к нему доступа!

Потом написал «Вы как?» и отправил сразу в три лички, Анне, Хопкинсу и Амару. С улицы донеслись звуки сирен.

Анна ответила почти сразу.

«Это что, начало игры?»

Я поспешил ее успокоить:

«Нет, просто ЧП. Ты где сейчас?»

«Задержалась в головном офисе. Наблюдаю за армагеддоном из окна».

«ОК, там и оставайся.»

Следующим пришел ответ от Хопкинса.

«Я в порядке, вы сами где? Все нормально? Нужна помощь?»

«Нет, у меня все хорошо, но спасибо, что спросили. Пожалуйста, не выходите на улицу! Похоже, сейчас начнется буря.»

Свернув черный экран, я снова взглянул в окно.

По дорогам, истерично завывая, мчались машины спецслужб: пожарные, служба безопасности, скорая помощь. Потом из-за угла выполз военный внедорожник, и я услышал приглушенный звук голоса из динамика. Приоткрыв форточку, я смог разобрать слова. Горожан призывали сохранять спокойствие и не покидать своих домов.

Понятно.

Я снова закрыл окно, чтобы визг сирен не бил по ушам, и проверил чат.

В главном канале появились первые сообщения о случившемся. Но Амару Сантьяго так мне и не ответил.

Мысленно я представил себе карту. Примерно прикинул, где мы устроили Сантьяго с его опекуном, и где относительно этой точки находится штаб-квартира новоиспечённого ЦИР Данилевского. Потом сориентировался по сторонам света…

Твою мать. Рифт и жилище Амару Сантьяго находились примерно в одном направлении!

И в этот момент, наконец, пришло сообщение:

«В моем перечне способностей есть восемь способов того, как можно убить человека. И ни одного — как сохранить ему жизнь. Профессор умер. Рифт открылся недалеко от нас. На месте большого жилищного комплекса, где под стеклянной крышей цвела карликовая сакура. Но ее больше нет. Только щель в преисподнюю. Я дышу в открытое окно, но легким не хватает воздуха. Снег тает превращается в грязь. И в этой грязи я вижу трупы двух уборщиков в оранжевых комбинезонах. Свет отрубился, но я и так все вижу, как на закате в конце дня — отчетливо и в красных тонах. Интерфейс, который был изъят у Жреца, я спрячу в ухе профессора. Забери их потом. Его интерфейс и мой.»

Что?

Он это всерьез?

Дурак. Мальчишка.

«Немедленно запри все двери и окна и жди меня!» — написал я ему.

Амару ответил:

«Я вижу, как вспышки зеленого сияния в небе становятся все длительней по времени. Как по земле начинают простреливать тонкие зеленые молнии, и каждая из них откликается болью в висках. Это буря, Отшельник. И скоро она выжжет здесь все живое. Я видел такое во сне. Но интерфейсам это никак не повредит. Так что у тебя нет рациональной причины спешить сюда».

Я тихо выругался, чувствуя, как внутри закипает бешенство.

Мелкий идиот!

Я метнулся к сейфу в углу кабинета.

— Напиши сообщение пользователю «Смерть»! — приказал я голосовому помощнику, вытаскивая из сейфа оружие. — Сделай все, как я сказал! Сиди тихо, дыши через раз и даже не вздумай никуда высовываться. Я буду через полчаса! Конец связи!

В тот момент я даже не задавался вопросом, почему мне так надо, чтобы он выжил.

Наверное, можно было бы сказать, что просто он был сильным и потому казался мне ценным. Или что я не мог допустить потерю еще одного ключевого персонажа из нашей четверки накануне игры.

Но на самом деле я об этом вообще не думал.

Просто где-то там был пацан шестнадцати лет с телом мертвого опекуна на руках.

И черт знает, почему, но я чувствовал за него ответственность.

Голова больше не болела, картинка за окном не вызывала мурашки по спине. Вместо всего этого пришла холодная, расчетливая ясность.

Надо было действовать.

Я зарядил пистолет, кинул на шею автомат и сунул в карманы пару респираторов и несколько запасных магазинов.

Рифт открылся в жилом квартале. Это означало тысячи погибших мгновенно и десятки тысяч — в ближайшие часы, если буря накроет город до того, как службы эвакуации успеют сработать.

Следовательно, город накроет паника, хаос и, возможно, первая волна юрок.

Я вытащил из аптечки три самые ходовые сыворотки, упаковал в кейс, защелкнул крышку. На всякий случай. И рацию, чтобы попытаться поймать рабочую волну спецслужб и понимать, что происходит.

Потом сорвал куртку со спинки кресла и поспешил на выход, не обращая внимания на возражения охраны.

В воздухе остро пахло озоном. Мороз резко спал, снег стал пористым и рыхлым.

Я прыгнул в машину. Еще раз взглянул на рифт, виднеющийся из-за высоток.

Он рос. Медленно, но неуклонно, как опухоль. Белое сияние вокруг него пульсировало в такт чему-то, что я не мог слышать, но почти ощущал кожей. Зеленые всполохи в небе становились все ярче.

Буря приближалась.

Я завел машину, вырулил с парковки и втопил педаль газа. Живее, вперед!

Удерживая одной рукой руль, я принялся мучить рацию. Минут пять прыгал по частотам, пока не поймал обрывки переговоров спецслужб.

«…эвакуация юго-восточного сектора, всем постам…»

«…количество жертв пока не установлено, ориентировочно от трех до пяти тысяч…»

«…буря накроет юго-восточный район города ориентировочно через час, всем подразделениям…»

Оптимисты, блин.

Какой нахрен час? Даже я, ничего толком не понимающий в пустошах, нутром чуял — времени в запасе почти не осталось.

Успеть бы.

Я вылетел на улицу и вжал педаль газа в пол.

Город начинало лихорадить.

На темных дорогах вспыхивали фары автомобилей.

Машины спецслужб пытались перегородить дороги, чтобы как-то упорядочить или вообще остановить движение, но автомобили выезжали прямо на тротуары, сбивая выставленные рекламные щиты и погасшие украшения. Черные тени метались по дворам, не понимая, куда бежать.

Где-то впереди уже стреляли.

Тут из-за угла прямо мне под колеса выпрыгнул какой-то мужик в зеленом пальто, и я едва успел ударить по тормозам, чтобы не переехать его к чертям.

Я открыл окно, выматерил его так, чтобы полегчало, и поехал дальше, вслушиваясь в выстрелы, визг тормозов, нарастающие крики и спокойный голос из громкоговорителя, призывающий не паниковать и оставаться в домах.

Удивительно, но небо до сих пор оставалось свободным от вертушек. Даже дронов не было видно. Видимо, тот всплеск, который убил мой телефон, накрыл навигационную систему, и военные пока с этим не справились.

Я вырулил на проспект и наткнулся на СБ-шников. Пара патрульных выскочили ко мне, размахивая руками, пытаясь остановить. Но я только предупреждающе моргнул фарами и, сигналя на всю улицу, не сбавляя скорости устремился к ним, пока наконец парни не поняли, что имеют дело с наглухо отбитым персонажем и не бросились врассыпную.

Я мчался навстречу основной волне. Все бежали от рифта, а я торопился прямо к нему, выжимая из двигателя все, что можно.

Людей и машин на улицах становилось все больше.

Снова послышались выстрелы — это эсбэшники на перекрестке расстреляли трех молодых парней, один из которых успел показать огромную когтистую лапу изменённого.

В рации трещало:

«…поступило сообщение о прорыве! Повторяю, прорыв в секторе семь-цэ! Твари прошли через заслон!»

Точно, они же все активизируются в бури!

Я вспомнил, как мы забивали вентиляционную систему рубленными юрками и содрогнулся.

— Амару, — пробормотал я вслух. — Только не высовывайся. Только сиди тихо.

Если подумать, этот парень в своей жизни толком ничего и не видел, кроме смерти. Потому и сам получил эту роль от Кукольника.

Но если до сих пор она приходила за другими, то в этот раз могла прихватить и его самого.

Рифт вырастал передо мной с каждой минутой. Я уже видел его не как столб света вдалеке, а как огромную рваную рану в реальности, занимающую полнеба. Края разлома пульсировали, извергая грязно-красное свечение.

Я свернул на улицу, ведущую к жилому комплексу, и чуть не врезался в армейский блокпост. Солдаты в защите выставили ограждение, за которым по проспекту одна за другой брызгали растаявшей грязью пехотные машины, набитые гражданскими.

Это началась эвакуация.

— Стой! Дальше нельзя! — заорал офицер, подбегая к машине.

Я опустил стекло.

— Я — личный помощник господина Яна Данилевского по особым делам, и у меня там срочное дело, — сообщил я, кивнув в сторону рифта.

Парни скользнули взглядом по моим номерам, и вдруг один из офицеров за их спинами воскликнул:

— Да это же Басаргин!

Да уж, дожил ты, Монгол. Видимо, во время процесса над Данилевским твоя рожа немало мелькала в новостных лентах. Или это переворот в Петербурге так меня прославил, когда мы с Яном явились на большую сходку, как воскресшие покойники?

— Так точно, — кивнул я.

Офицер подошел ко мне, сунул голову в окно.

— Если вам нужно проехать к эпицентру, лучше вернитесь назад, к Николаевской церкви, и там уже поверните. Здесь сейчас все будет оцеплено и движение встанет.

— Из-за эвакуационного потока?..

— Нет, поток сейчас тоже прижмется к стороне и воткнется в карман, — уголок рта у него злобно дернулся. — Какая-то очередная ять господина Волкова сейчас из Синего Неба поедет, приказано пустить ее по эвакуационному коридору и обеспечить беспрепятственное движение.

— Понял, спасибо, — кивнул я. — Сколько тут до него осталось? Далеко?

— До рифта-то? Километра два до границы предполагаемой пустоши, километров десять — до эпицентра.

— Спасибо.

Я развернулся и рванул с места, оставляя офицера позади.

С момента начала трагедии прошло около получаса. Я опаздывал.

Очертания церкви на фоне алого марева разлома выглядели впечатляюще. Колокола надрывно били. Кучка людей, человек пятнадцать, прикрывая ладонями трепещущий огонек свечи, стояли на коленях прямо на грязной земле. А дальше начинался затор. Автомобили, выезжающие из дворов, мешали движению. Все вокруг сигналили, а какой-то мужик бил другого мужика лицом об капот его машины, перед которой в темной луже крови лежало распластанное маленькое тело. Подросток или женщина — я уже не стал разбираться.

Все равно ничем не мог помочь.

Я оставил машину возле церкви — так, чтобы она не торчала и не мешала проехать даже самому торопливому водителю. Не потому, что я заботился о нем. Просто я бы предпочел иметь неподалеку машину, которой можно воспользоваться, а не разбитое вдребезги корыто. И, придерживая автомат, с ускорением рванул дальше на своих двоих.

Воздух стал тягучим, как патока. Каждый вдох давался с усилием, будто в нем и правда не хватало кислорода. Зеленые молнии время от времени пробегали по земле. Но пока что я был быстрее, чем они, и без труда менял траекторию движения, маневрируя промеж них.

Наконец, передо мной вырос жилой комплекс — тот самый, в который я лично привел Амару вместе со стариком-профессором.

Двор был пуст. Только два трупа в оранжевых комбинезонах, о которых писал Амару, лежали там, где их настигла смерть.

Я бросился к железным дверям. Набрал код доступа на замке. Никакого отклика.

И в этот момент я услышал странный звук за спиной.

Я на рефлексе отскочил в сторону, не оборачиваясь. И в то же мгновение в железную дверь с грохотом впечатался один из уборщиков, который только что лежал посреди дороги, как мертвец!

Он сполз по двери вниз. Повернул ко мне голову. Безумная улыбка заиграла на его лице. Он взвизгнул и прыгнул на меня, как бешеный бабуин.

Я схватил автомат и выстрелил.

Уборщик дернулся всем телом и рухнул в грязь. А я, подскочив к двери, взрывным ударом выломал дверь. Охрана под дверью была мертва. Я переступил через них и побежал наверх, перепрыгивая через ступеньку и подсвечивая себе дорогу карманным фонариком. На втором этаже наткнулся на женщину с ребенком — она сидела в углу у окна и, тихо подвывая, прижимала к себе испуганную и лохматую девочку лет пяти, в зимнем пальто, сапогах и розовой пижаме в цветочек.

Девочка задыхалась. Она хватала ртом воздух, но никак не могла надышаться.

— В подвал! — рявкнул я, не останавливаясь. — Бегом в подвал!

Женщина вздрогнула, перестала раскачиваться. Подняла на меня глаза.

— Спрячься в подвал и никуда не вылезай, пока все не закончится! — крикнул я ей.

В подвале у них будет шанс.

Ведь переживают же вольники в своих норах даже самые страшные бури!

Перила лестницы вибрировали. Где-то наверху что-то тяжелое упало и разбилось. Я перепрыгивал через ступени, считая этажи. Шестой. Девятый. Тринадцатый. На пятнадцатом лестничная площадка была залита кровью. Дверь в чью-то квартиру выбита, из проема тянуло сладковатым запахом смерти и слышалось приглушенное чавканье.

Я не стал останавливаться.

Шестнадцатый.

Дверь в квартиру Сантьяго была заперта. Я несколько раз энергично нажал на звонок, потом стукнул кулаком по двери.

Тишина.

— Амару, это Басаргин!

Но в ответ не услышал ни звука.

Тогда я отступил подальше, подобрался и одним ударом плеча выломал дверь.

Внутри квартира выглядела так, будто здесь прошел ураган — мебель перевернута, вещи разметало в разные стороны, на стенах — длинные полосы копоти. В гостиной на полу лежал пожилой мужчина в домашнем халате. Профессор. Он лежал на спине, уставившись немигающим взглядом в потолок. Я наклонился к нему и по привычке проверил пульс.

Да, Амару не ошибся. Его опекун был мертв.

— Эй, ты где? — снова крикнул я, озираясь по сторонам.

Я шагнул через порог, перешагивая через осколки стекла и какие-то бумаги, разбросанные по полу. Свет фонаря заметался по стенам, выхватывая из темноты следы хаоса.

Все это не было похоже на последствия из-за рифта. Скорее, на следы неуправляемого гнева у кого-то, обладающего способностями.

Я двинулся вглубь квартиры, держа автомат наготове. Кухня — пусто, холодильник открыт, из него вывалились продукты, на полу растеклась лужа молока.

Потом я вошел в спальню.

Из распахнутого окна открывался умопомрачительный вид на пульсирующий и светящийся разлом. А прямо в центре комнаты лежал человек в белой футболке и вытянутых спортивных штанах. Длинные черные волосы разметались по полу.

Это был Амару Сантьяго. Мальчик по прозвищу Смерть.