На обратном пути мы с Данилевским долго молчали.

Или, вернее, я молчал, а он решал какие-то рабочие проблемы через свой новый инфономик, который я не сразу заметил, потому что вживлен он был на старое место и выглядел точно так же, как предыдущее устройство.

Когда Ян закончил, я усмехнулся и прокомментировал:

— Лучше бы ты себе руку сделал, а не апгрейд.

— С рукой тоже все скоро решится, — отозвался Ян. Задумчиво стянув перчатку, он пошевелили в воздухе изуродованными пальцами и вздохнул. — Частичное протезирование, три титановые фаланги и шесть искусственных суставов. И никакой гарантии в связи с моими мутационными способностями. Просто никто понятия не имеет, как вся эта роскошь себя поведет при нестандартной нагрузке. Но в обычных условиях рука будет выглядеть и работать как родная.

— Ну это же отлично. Разве нет?

— В принципе, так и есть. Хотя я надеялся найти какое-то более надежное решение… Кстати, Егор с дочерью сейчас уже в воздухе.

Признаться, я удивился.

Потому что, когда я отпускал Эмку, меня терзали смутные сомнения, что до точки назначения она не доедет.

— И что, все прошло тихо и мирно? — осторожно поинтересовался я.

Губы Яна тронула насмешливая улыбка.

— Судя по отчету, довольно-таки мирно, но не тихо. Девушка по прибытии размахивала твоим пистолетом и пыталась взять встречающих за горло, потому что они не бросились по первому ее зову выручать Монгола из беды. Скажи мне, как у тебя это получается? Ты же постоянно в каких-то рифтах, в командировках. В тюрьме. Но при этом есть Лекса Штальман, Анна, это рыжее недоразумение из ТЦ и еще бог знает кто. У тебя есть какая-то особая мутационная способность — заставлять оказавшихся поблизости женщин произносить твое имя с придыханием?

Я рассмеялся.

— Не смешивай теплое с кислым. Эмке я просто помог однажды. Так что там нет никаких таких эмоций, на которые ты намекаешь.

— Зато у Лексы с Анной — очень даже есть. И когда только успеваешь?

— Звучит так, будто ты завидуешь?

Данилевский с улыбкой покачал головой.

— Смотри не намудри себе лишних проблем. А то тебе никто не позавидует. Селиверстова — не та женщина, которая позволит играть с собой. Она сама с кем хочешь поиграет.

— Это я понимаю, — уже серьезно кивнул я. — Поэтому если бы даже Лексы в природе не было, с Анной я бы все равно предпочел не переходить границу. Слишком сложно.

Ян усмехнулся.

— Мне кажется, ты недооцениваешь молодую госпожу Штальман.

Я промолчал.

Хотя и сам только что об этом подумал.

С той ночи в отеле мы больше ни разу не говорили о делах. Я не спрашивал ее про корпоративные заботы. Она меня — про исследования ЦИР. Когда мы встречались, время останавливалось, и рифты, революции, договора и контракты — все это замирало в ожидании нашего возвращения.

Но, похоже, долго это длиться не могло.

Потому что сейчас мне нестерпимо хотелось узнать, какие такие отношения могли связывать Лексу и Эмку, с ее-то мутными делами проституточного толка.

Непременно спрошу, когда она вернется из своей поездки и мы увидимся в следующий раз.

Ян тоже стал серьезным, на секунду задумавшись о своем.

— И, кстати, по поводу завтрашнего дня. В связи с этими неожиданными переговорами, к которым я не был готов, есть некоторые корректировки. Ты не летишь завтра вечером на мое вступление в права наследования. Я хочу, чтобы ты проводил Флетчера.

— Его забирают уже завтра?

— Да. В шесть часов.

— И что мне там делать? Махать белым платочком вслед белому теплоходу?

— Нет. Ты должен… Попытаться остановить передачу Флетчера.

Я фыркнул.

— Так все уже договорено на таком уровне, что отменить это можно только биокоррозией по всем фронтам. Или… ты именно так и хочешь?..

— С ума сошел? — строго зыркнул на меня Ян. — Никаких жертв и пострадавших! Я же не сказал «останови», я сказал — «нужно попытаться остановить передачу».

— Но это же бессмысленно.

Ян глубоко вздохнул, повернулся ко мне и посмотрел на меня выразительным пристальным взглядом.

— А ты сделай вид, что не настолько умный. И попытайся. Понял меня? Повод я тебе завтра с курьером пришлю. Когда я отдал твою ДНК для исследования на предмет совпадений, в системе случился какой-то сбой. Она там столько народу тебе в дальние родственники записала — мама не горюй. Совпадения от 0,5 до трех процентов. Иногда даже все пять. Ради интереса я взял анализ Флетчера и сравнил его с твоими данными. Совпадение — три процента. Так что можешь взять этот документ, явиться в клинику и потребовать выдачу своего недееспособного родственника. Конечно, там на месте тут же сделают анализ и подтвердят, что это ошибка. Но это неважно. Главное — побольше шума и суеты. Само собой, официально я об этом твоем намерении не знаю, и потом принесу за тебя извинения. Не извинить тебя нельзя, ведь ты собственными руками спас Флетчера, рискуя жизнью. Неудивительно, что ты не хочешь его отпускать.

Я шумно выдохнул.

— Блин. Вообще-то из нас двоих Шут — это ты!

Ян улыбнулся.

— В связи с насыщенным графиком назначаю Отшельника моим дублером. Ниже печать и подпись.

— И зачем весь этот балаган?

— Чтобы о нем узнал наследник «Биосада», конечно, — ответил Ян. — Ночная встреча прошла без него, поскольку, насколько я могу судить, Николай не одобрил бы такой маневр патриарха. Само собой, внутри компании о случившемся ему не расскажут. Я — не могу, потому что связан корпоративной этикой. Да и плевать Свиридову-младшему на горести Данилевского. Ты — мог бы, но это слабый ход с возможными осложнениями. А вот если случится некий открытый конфликт в клинике, наследник сам придет с вопросами. К тебе. К раздраженному на тебя патриарху.

— Фу, — сморщил я нос. — Звучит омерзительно. Хочешь, чтобы я манипулировал Крестоносцем?

Ян нахмурился.

— Позволю себе напомнить, что нас с тобой только что хорошо поимели. А в ответ мы просто дадим возможность Николаю узнать чуть больше о своих близких, чем им бы хотелось. Само собой, никакой особенной реакции после этого эпизода ждать не стоит, поскольку авторитет патриарха слишком силен, и его влияние на остальных членов семьи трудно переоценить. Но…

— Костер разжигают постепенно, — проговорил я. — Сначала подбрасывают мелкий хворост, потом дрова посерьезней.

— В данной ситуации нам даже ничего подбрасывать не надо. Просто… подуть в нужную сторону.

Я умолк, растирая большим пальцем щетину на подбородке.

Город медленно просыпался. Ночь еще укрывала его сумерками, но часы уже показывали утро.

— Зная твой характер, могу предположить, что уложить всех биокоррозией тебе было бы комфортней и проще, — сказал после некоторой паузы Ян. — Но здесь это не работает.

— Ты хочешь посеять раздор внутри «Биосада». Тебе нужен сейчас раскол внутри этой компании?

— Нет, мне плевать на их домашние дрязги. Я хочу заменить короля.

Я удивленно приподнял бровь.

— Однако…

— Николай Свиридов по своему складу чем-то похож на тебя, — усталым голосом сказал Ян, тоже отворачиваясь в окно. — Не самая подходящая кандидатура для корпоративных плясок, но очень удобная для нас в контексте предстоящего начала игры. В чрезвычайной ситуации я бы предпочел иметь дело с молодым медведем, у которого «да» это «да», а «нет» это «нет». Чем с древним ящером, который сегодня прикидывается ископаемым, завтра — твоим покровителем, а послезавтра внезапным броском норовит откусить тебе руку.

Я вынужденно кивнул.

— Согласен.

— Есть еще кое-что, о чем ты должен знать. Временное правительство на то и временное, чтобы рано или поздно уступить место правительству законному и постоянному. «Белая Корона» намеревается выдвинуть Никитина в качестве кандидатуры на предстоящих выборах. Это пока неофициальная информация, но, если так действительно случится, я намереваюсь поддержать эту инициативу. Не демонстративно и громко, а вполголоса, но максимально эффективно.

В первую секунду я онемел. Потом открыл рот, чтобы шумно возмутиться.

Как так-то? Хозяина ферм по выращиванию ока Минервы — на царство? Серьезно?

А потом до меня дошло.

Каким бы уродом не был Никитин, он все-таки не лишен здравомыслия. И он — игрок.

Столкнувшись с бюрократической машиной государственной власти и судебно-правовых решений, Ян хотел видеть в главном кресле страны человека, которому по крайней мере не надо будет доказывать простые и очевидные любому игроку вещи.

И в данный момент в корпоративной среде был только один человек, у которого могло бы получиться занять это кресло вопреки традиционному постулату, что президент не должен быть связан с корпоративной средой. Его конкурентом мог бы стать Ладыженский, если бы не скандал с «ГеймМастером», в котором репутация главы «Всевидящего Ока» изрядно пострадала в глазах общественности, в то время как миротворческие действия «Белой Короны» наоборот добавили баллов Никитину. А тут еще ЧП со вторым невозвратным рифтом и претензии касательно недееспособности ЦИР…

Да, у Ладыженского шансов явно поубавилось.

— Судя по тому, что ты вот уже на протяжении пяти минут молчишь и продолжаешь ехать со мной в одной машине, ты догадался о моих причинах поступить таким образом, — повернулся ко мне Ян.

— Ну… Должен сказать, с твоей стороны это был смелый поступок — сообщить мне об этом вот так, без обиняков и прямо в лицо, — невесело усмехнулся я.

— Должен же и у меня быть хоть один человек на свете, перед которым можно ничего не разыгрывать, — скрипнул перчаткой Данилевский. — Поверь, обо всем этом и речи бы идти не могло, если бы не сроки. Кое в чем старый ящер прав — нам нужно хорошо подготовиться к началу игры. Можешь себе представить, какой это геморрой — государственная армия, пресса и общественное мнение в руках у человека, который в критический момент просто не понимает, что происходит вокруг на самом деле?

Я со вздохом растёр лоб кончиками пальцев.

— А еще у него есть эти фермы… Так ведь?

Ян вздохнул.

— Скажу честно. Я стараюсь не думать об этом. Надеюсь, научный центр, создание которого было инициировано сегодня, действительно сможет справиться с расшифровкой как можно быстрее. Чтобы хоть примерно понимать, что нас ждет. Но политические и военные решения в чрезвычайных условиях, Марат, это как… как ответственность хирурга. Всегда грязно, некрасиво и много крови. И еще неизвестно, выживет ли пациент. Но если совсем ничего не делать и заботиться о чистоте рук, он точно умрет. Поэтому я… не могу тебе гарантировать, что этот метод никогда и ни при каких условиях не будет использован. Ты как-то сказал Локи, что лучше сдохнешь, чем переступишь через какие-то внутренние законы и правила. Достойная позиция. Но обречь на смерть одного себя из-за принципов — это одно. И совсем другое — принять аналогичное решение за десятки, сотни тысяч других людей. Или, к примеру, за своего умирающего ребенка. Знаю, я сейчас страшные вещи говорю.

Я внутренне содрогнулся.

— Ты о том, что если будет шанс спасти сотни тысяч одних людей, то отправить на мучительную смерть несколько сотен, или даже тысяч…

— Да.

Я тяжко вздохнул.

Меня выворачивало от мысли о выращивании ока Минервы внутри человека в угоду приходи.

Но если представить себе, что это не пилюля долголетия и увеличения силы для зажравшегося корпората, а единственный способ усилить армию в десятки, сотни раз, и превратить тела в оружие…

По сути, это мало чем отличается от какого-нибудь другого военного решения. Положить отряд или полк, чтобы задержать врага. Выиграть время.

Никто в белом пальто не выигрывает войну.

Вот только мне вся эта тема была настолько отталкивающе неприятна и чужда, что буквально скулы сводило.

Данилевский прав. Я не создан для этого.

— А ты не думал о том, что при том, раскладе, который ты описал, твои всесильные коллеги начнут охоту за лучшими бойцами друг друга, чтобы усилить своих собственных? — спросил я. — Не считая того, что целые отряды однозначно будут отправлены на периферию отлавливать дикарей и вольников для изготовления более проходных вариантов? А еще — внутренние войны по захвату той или иной фермы… Этот вариант ты не рассматриваешь?

Ян нахмурился. Задумчиво изогнул бровь над инфономиком.

— Да… Такое тоже возможно.

— Я, конечно, нихрена не политик. Но как по мне, соотношение эффективной пользы и вреда здесь будет неутешительное. Эти твои глаза — они же как дилдо. Предназначены для самоудовлетворения, а не чтобы врагов в ужас повергать. Ты правда можешь себе представить, чтобы с их помощью можно было добиться хорошего результата?

Ян первую секунду хмуро смотрел на меня, а потом не удержался и прыснул от смеха.

— Монгол… Я ведь теперь не могу отделаться от визуального образа армии, которая с помощью дилдо пытается добиться хорошего результата от своих врагов!

Я фыркнул.

— Ну и воображение у тебя… Ладно, в целом я понял, что ты хочешь сказать. Но давай смотреть по контексту и надеяться, что до такой реальности мы не докатимся.

— Не могу не согласиться, — прикрывая глаза рукой и вздрагивая плечами проговорил Ян.

— Ну вот что там за порнуху тебе твои мозги транслируют? — с укором проговорил я. — А что касается вариантов реальности… Нужно качаться, Ян. Целенаправленно и быстро. И людей крепких собрать. Смотри на свой штат аналитиков не с точки зрения научной полезности, а как на будущих бойцов. Придумывай им миссии, договаривайся. И качай!

Данилевский со вздохом кивнул.

— Займусь я этим вопросом, дай мне неделю. Надо разработать эффективную схему и… начать по ней работать.

Я кивнул.

— Да. И чем быстрей, тем лучше. А что касается завтра… Ладно, будет тебе шапито. Только в будущем все-таки постарайся использовать меня по назначению. Мне эти ужимки и прыжки…

— Я знаю, — мягко и с грустью в голосе отозвался Ян, снова становясь серьезным. И, чуть помолчав, добавил: — Теперь ты понимаешь, почему мне с самого начала так не хотелось лезть в это дерьмо?

* * *

Зарешеченное окно палаты Флетчера было с видом на центральный вход клиники. И там сейчас вокруг ярких фонарей вились клубами огромные белые хлопья.

Сам ученый стоял почти вплотную к нему, прижимаясь лбом к частым металлическим прутьям, и даже со спины было видно, как мелко дрожат его плечи.

Я окликнул его, но Флетчер не обернулся. Он продолжал смотреть в окно.

Следом за мной в палату заглянула молоденькая медсестра.

— Пригласить санитара?..

— Не нужно, — отмахнулся я.

Она послушно исчезла с той стороны, прикрыв за собой дверь.

— Флетчер, это Монгол! — снова по-английски позвал я беднягу.

Ноль реакции.

Я подошел к нему ближе, глядя из-за его плеча на белую круговерть. И на то, как в открывающиеся ворота вползал представительский лимузин. Длинный, черный, как похоронный катафалк. На капоте трепыхался полосатый флажок со звездами.

Флетчера вдруг будто током шарахнуло. Он дернулся, вцепившись белыми пальцами в решетку.

— Нет, — выдохнул он. Выдох превратился в сипение, сипение — в грудной хрип. — Нетнетнетнет… Это за мной. Это за мной!

Хрип неожиданно взмыл до фальцета.

Флетчер вдруг обернулся ко мне и вцепился в свитер мертвой хваткой. Глаза — дикие, зрачки расширились, белки воспаленные, красные.

— Они же казнят меня, понимаешь? Я ни в чем не виноват, но они меня точно казнят! — в отчаянии зашептал он. — Пожалуйста, не надо. Не отдавай им меня. Пожалуйста. Монгол, не отдавай меня им. Ты не понимаешь, что они со мной сделают! Умоляю, не надо!..

Я даже растерялся от такого неожиданного напора от человека, который вроде как сутками мог молчать и сидеть в одной позе на кушетке.

— Флетчер, не надо так переживать. Все нормально, — в растерянности пробормотал я, стараясь мягко освободиться от его рук.

Но тот только сильнее цеплялся своими белыми крючковатыми пальцами за мою одежду.

— Я не сумасшедший! — выкрикнул Флетчер мне в лицо, хотя я как раз уже почти не сомневался в его диагнозе. — Не говори со мной, как с чокнутым! Они меня казнят!

— Я не говорю с тобой, как с чокнутым, выдохни, успокойся! С чего им тебя казнить, откуда вдруг у тебя эта мысль!

— Потому что это все мы… — понизив голос до шепота, прохрипел Флетчер, жутко вращая глазами. — Это мы… Великая американская пустыня… Рифты… Пустоши… Это все «Аэтер»! Тысячи людей! Абсолютная катастрофа, но я не виноват! Защити меня, спаси меня!..

Он вдруг захлебнулся в рыданиях, слезы брызнули фонтаном у него из глаз, как у детской садовой игрушки.

— Я виноват… Но я ни в чем не виноват! И я не сумасшедший! Монгол, — выдохнул он уже тихо, почти беззвучно. — Я все расскажу. «Аэтер» — это космос. Понимаешь? Настоящий космос! Прорыв. Опыт прошел успешно! Опыт…

Дверь в палату с грохотом распахнулась, и внутрь вбежали два крепких санитара, следом за которыми семенила немолодая маленькая женщина со шприцом в руке.

Флетчер завизжал.

Я не слышал такого визга от человека никогда в жизни — высокий, режущий уши, похожий на сигнал пожарной тревоги. Он вцепился в меня обеими руками, обхватил за пояс, как родного и заорал, срывая голос:

— Нет! Не подходите! Монгол, не дай им! Я не сумасшедший, я просто хочу жить! Они убьют меня, Монгол! НЕ ПОДХОДИТЕ!

Санитары навалились вдвоем, пытаясь оторвать Флетчера от меня.

— Стойте, нельзя же его в таком состоянии!.. — возмутился я.

— Ничего, сейчас мы ему состояние подкорректируем, — пробормотал один из санитаров, рывком наконец-то отшвырнув Флетчера на пол.

— Оставьте, не надо его сегодня трогать! — возмутился я, в то время как в приоткрытую дверь палаты высунулись две любопытные девичьи головы.

Но доктор уже передала санитарам шприц, не решаясь подойти сама.

— Я сказал, отставить! — погромче крикнул я, в полете перехватывая руку санитара со шприцом.

— Спаси меня, спаси меня! — как заклинание, выкрикивал Флетчер.

— Да умолкни уже! — прикрикнул я на него, и бедняга действительно примолк, хотя вырываться не перестал.

И тут любопытные головы из-за двери исчезли. А через мгновение в палату вошли трое — светловолосый бородатый парень, похожий на одного из тех, кто вчера ночью чего-то там вещал от лица патриарха «Биосада», и двое глянцевых мальчиков с фарфоровыми улыбками, в добротных костюмах и заснеженных пальто.

Надо же. А меня заставили и куртку снять, и в тапки переобуться. Видимо, потому что снег на ботинках американских партнеров — стерильный.

В отличии от того, что прилип к моим.

— Добрый вечер! — с сильным акцентом проговорил один из мальчиков, делая удивленные глаза. — Что происходит? Что с пациентом?

Флетчер замер и уставился на них, как на призраков, дрожа всем телом.

— Пациент находится в состоянии крайнего нервного перевозбуждения, и его транспортировка в данный момент может нанести серьезный вред и без того слабому ментальному здоровью, — выпалил я на чистом английском. — Поэтому ее просто не будет.

— Что значит «не будет»? — растерялся парень, переходя на родной язык.

И тут ко мне подскочила женщина-врач. Впившись в меня маленькими змеиными глазками, она возмущенно воскликнула:

— На каком основании вы вмешиваетесь в действия персонала? У вас нет здесь таких полномочий!

— У меня есть полномочия! — прогрохотал я так, чтобы зевакам в коридоре не пришлось слишком напрягаться, подслушивая наш спор.

— Выведите, пожалуйста, господина Басаргина из палаты! — побледнев от ярости, выкрикнула докторша.

И это она напрасно сделала.

Я в одно мгновение оказался прямо перед ней. Наклонился пониже и громко, отчетливо проговорил:

— Мне кажется, вы меня с кем-то из своих пациентов перепутали. Меня нельзя просто так вывести отсюда. У вас никаких санитаров не хватит, потому что они слишком быстро закончатся, — и, обернувшись к глянцевым парням, у которых на лице медленно съезжались их широкие улыбки, заявил: — Я искренне считал, что контакт Флетчера с его соотечественниками пойдет ему на пользу. Но я изменил свое мнение. И — да, согласно местному законодательству у меня есть право высказывать свое мнение и вмешиваться. В связи с неожиданно открывшимися обстоятельствами

И я вытащил из заднего кармана сложенный вдвое конверт.

— Что это? — шокировано спросил бородатый, принимая из моих рук документ.

— Анализ ДНК, — звонко отчеканил я. — До сих пор Флетчер был просто человеком из ниоткуда. Но теперь перед вами его родственник. И как родственник я имею полное право подать соответствующее ходатайство об установлении опеки.

Глянцевые парни взяли бумагу из рук ошарашенного бородача. Пробежали по ней глазами. Брови полезли сначала вверх, потом вниз, потом снова вверх.

— Но… как так? — пробормотал один из них.

— Сложные семейные узы, — ответил я.

— Возмутительно! — бородач аж побагровел от негодования. — Передача согласована на высшем уровне!

— Нет-нет, подождите, — подал голос один из мальчиков. — Если он родственник — так нельзя. Тем более у нас нет никаких намерений навредить господину Флетчеру. Ради всего святого, отпустите его!

Санитары ослабили хватку, и в ту же секунду мой фальшивый родственник подхватился с пола и снова вцепился в мой свитер.

— Не отпускай меня… — бормотал он. — Не отпускай, пожалуйста…

Твою мать, Данилевский! На что ты меня подписал? Как я теперь на него смотреть должен, когда его все-таки погрузят в тот лимузин?

Это же как дворовую собаку сначала к себе в дом поманить, а потом снова выкинуть.

И что он там лопотал про космос и «Аэтер»?..

Парни между тем переглянулись между собой, развели руками.

— Как вас зовут? — обратился ко мне один из них.

— Марат Басаргин.

— Мы можем поговорить там? — махнул он рукой на коридор. — Мне кажется, Флетчера сейчас лучше оставить в покое. Такой стресс ему неполезен.

Надо же. А они вроде даже нормальные люди, в отличие от некоторых других. Может быть, и правда получится с ними как-то договориться?

— Да, конечно, — кивнул я.

Ободряюще похлопав Флетчера по плечу, я негромко сказал ему уже совершенно честно:

— Отпусти. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, обещаю. Но для этого ты должен меня отпустить.

Он нехотя послушался. Разжал пальцы. На подгибающихся ногах подошел к койке, сел на нее и тихо заплакал, обхватив себя руками.

Мы вышли в коридор. И сразу в разные стороны от палаты задвигались санитары и медсестры.

Старая грымза тоже выползла следом, но наткнувшись на выразительный взгляд бородатого «Биосадовца», засеменила прочь по коридору.

— Простите, мы не знали, что он в таком состоянии, и наше руководство тоже не знало… — начал один из американцев.

Но тут в разговор вмешался бородатый.

— Прежде чем продолжать разговор, я предлагаю пригласить медработников и прямо здесь и сейчас продублировать исследование, — заявил он. — Поскольку я подозреваю здесь как минимум ошибку, а как максимум — намеренный подлог.

— Да, это хорошее решение, но в любом случае прямо сейчас мы не будем изымать Флетчера из привычной среды, — закивал второй парень, до сих пор по большей части молча наблюдавший за происходящим. — Но сделать анализ — это правильно…

Я не возражал.

Вместо этого лихорадочно думал, какие доводы им привести потом, когда все вскроется. Чтобы отложить передачу не на день, и не на два. Может, они бы согласились работать с ним прямо здесь?..

После забора материала мы еще около получаса просидели в коридоре под любопытными взглядами медперсонала. Биосадовец кому-то нервно звонил, отступив подальше от нас в зеленый уголок. Американцы о чем-то перешептывались.

А я сидел, как на иголках. И все думал, получится у меня их уговорить, или нет. Наконец дверь лаборатории открылась. Оттуда вышел молодой полноватый мужчина с листком бумаги в руках.

— Ну? — нетерпеливо спросил бородатый, отвлекшись от своих разговоров. — Подтвердилась ошибка?

— Видите ли… — мужчина кашлянул, робко покосившись на бородатого. — Совпадение действительно составляет три целых и четыре десятые процента. Безусловно, здесь имеет место быть некое родство. Отдаленное, но тем не менее…

— Но этого не может быть! — взорвался биосадовец. — Может быть, какой-то сбой?

— Никакого сбоя, поскольку мы работаем не с базами, а непосредственно с материалом. Это верное значение…

Что он говорил дальше, я уже не слышал.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то оборвалось.

Три процента.

Не сбой.

Не ошибка.

Три реальных, подтвержденных процента!

Как так-то?

Данилевский сказал, в системе произошел какой-то сбой. И в базе нашлось множество якобы дальних родственников. «Совпадение от ноль пяти до трех процентов…»

Что, если это тоже… не сбой? Как это оказалось с Флетчером?

И кто все эти люди, с кем у меня обнаружилось совпадение? Сколько их? Где живут? Как зовут? Чем они занимаются и как вообще у нас могли оказаться общие родственники?

А потом я вдруг вспомнил Амару Сантьяго. И как он рассматривал мое лицо. Еще говорил про шрам…

Три процента.

Да откуда же они взялись, черт возьми⁈

Получив результат, американцы быстро свернулись. Сказали, что им нужно уточнить ряд моментов у начальства и потом они предложат нам и, в частности, мне другие варианты сотрудничества.

Биосадовец не говорил ничего. Он просто смотрел на меня злобным взглядом и тихо ненавидел.

Когда, наконец, все закончилось, я сел в машину и минут пять просто смотрел в лобовое стекло.

Внутреннее предчувствие тревожно ворочалось внутри, предупреждая, что я приблизился к чему-то важному.

Надо съездить в нашу лабораторию в Петербурге. Я должен выяснить, ошибка это или нет.

И если это не ошибка, как и с Флетчером, то я должен выяснить, каким образом могла возникнуть эта связь и что она означает. Припоминая жуткую историю с Амару, я бы, пожалуй, мог предположить, что тоже стал частью какого-то эксперимента. Вот только сто пятьдесят лет назад не было еще таких технологий, как сейчас. И потом я рос совершенно обычным ребенком, никаких особенностей. Да и мать моя — самая обычная женщина.

Кто же ты такой, Марат Александрович Назаров, ныне Басаргин?..