Зима, кладбище, похороны.

Идеальное время и место для встречи со Смертью, к которой я оказался не готов.

Что происходит?

Это просто неуклюжее знакомство? Или угроза?

Я стиснул его руку еще крепче.

Чтобы если вдруг дернется, сразу всадить ему в ладонь ядовитый клинок или обжечь биокоррозией.

— Что же ты так резко и без предупреждения? — спросил я, пытаясь разглядеть в его глазах хоть какие-то эмоции — агрессию, растерянность, волнение. — Не опасаешься быть неправильно понятым?

Смерть приблизил ко мне свое лицо. Так, что в его зрачках я мог разглядеть свое отражение.

— А ты не опасаешься быть убитым? — негромко, без каких-либо эмоций в голосе проговорил он и резко высвободил руку. — Ты не различаешь игроков, не предчувствуешь опасности, отвечаешь рукопожатием тому, кто может одним прикосновением превратить тебя в горстку праха.

Я прищурился.

Вот ведь сопливый наглец

— Ты так думаешь?

— Я так вижу, — невозмутимо ответил Сантьяго. — Я бы мог предложить тебе дуэль, чтобы и ты увидел. Но мои атаки такого свойства, что их нельзя остановить. Это меч, который не убрать в ножны. Поэтому, если хочешь проверить свои силы, просто попробуй защитить кого-нибудь из моих мишеней.

Я даже не успел понять, что он имеет в виду, когда Смерть повернул голову в сторону и негромко проговорил:

— Пожилая женщина справа. Три, два…

— Ты что надумал⁈ — возмутился я, резко схватив его за куртку на груди и притянув к себе. — Нашел время и место! Тебе тут что, тир⁈

И в это мгновение старушка на ступеньках колумбария вдруг громко охнула — и осела в руках утешавшего ее мужчины.

— Три, — закончил счет Сантьяго, спокойно глядя на меня в упор. — Кончено. Сердечный приступ. Еще десять секунд, и она перестанет дышать, а медэксперт потом констатирует смерть по естественным причинам.

Что?

Как, когда он успел?..

— Следующим будет мужчина позади нас. Тот, который только что докурил и бросил окурок в урну, — проговорил Сантьяго все с тем же каменным лицом. — Так как же ты защитишь его от моей атаки, которую не в силах ни понять, ни увидеть?

Я схватил его обеими руками и на бешеной скорости буквально уволок с дорожки в сторону, в тихий заснеженный уголок позади колумбария справа.

Для зрителей со стороны бы буквально исчезли. Только с дрогнувших деревьев вниз вдруг упали комья пушистого снега.

— А что, если я просто убью тебя, прямо здесь? — прошипел я Смерти на ухо, прижав его спиной к корявому стволу рябины и приставив к горлу придурка ядовитый клинок, выскользнувший из моей ладони.

Глаза Сантьяго почернели.

— А что, если бы твоя рука рассыпалась в прах чуть раньше, чем ты успел бы достать клинок? — проговорил он. И, протянув руку в сторону, коснулся кончиками пальцев рябиновой ветки. И она в ту же секунду серой пылью осыпалась нам под ноги. Сердце в моей груди болезненно сжалось — не от эмоций, а от прикосновения леденящей энергии, волной, разошедшейся в стороны от тела Сантьяго. — Или я бы вообще не стал подходить к тебе и знакомиться, — между тем продолжал он. — Просто сердечный приступ сегодня на кладбище святой Катарины случился бы не у старой женщины, а у молодого мужчины. Какая трагедия!.. Так что опусти свой клинок, Отшельник. И просто признай, что при встрече со мной ты был бы на волосок от гибели, если бы я ее желал.

Я убрал клинок. Но рук не разжал. Вместо этого воспользовался побочной способностью мутационного блока и считал таблицу его мутаций.

Перед глазами развернулась картинка-схема. Вот только ни одного названия способности прочитать оказалось невозможно — текст был написан какими-то иероглифами, и по какой-то причине мой внутренний переводчик в этот раз не адаптировал их.

Но цифры напротив нечитаемых слов меня поразили.

Сто. Сто. Двести пятьдесят. Триста двадцать. Сто восемьдесят.

Так вообще бывает?..

Откуда у пацана такие показатели???

— Чего тебе надо? — спросил я, несколько ошеломленный внезапным открытием.

— Поговорить, — просто ответил парень. — Шут, Смерть, Отшельник и Жрец — боевое ядро любого мира во время игры. Если оно окажется слабым, все окажется бессмысленным.

— Так это ты убил Жреца?

— Да, — просто отозвался Сантьяго. — Он оказался не просто слаб. Он был болен и безнадежен. Поэтому я освободил его слот для кого-нибудь другого. Кто не будет обузой, а сможет принести пользу.

Смерть освободился от моих рук, и я нехотя его выпустил, лихорадочно соображая, как поступить.

— Ты ведь знаешь — уже очень скоро все начнется, — проговорил Сантьяго, разглядывая дыру у куртки на рукаве, которую я разодрал ему о древесный сук. — Должен сказать, очень жаль…

— Чего? Что осталось мало времени до начала игры? Или женщину, которую ты убил просто так, для красного словца? — со злом переспросил я его.

— Куртку, — глубоко вздохнул парень. — Она мне нравилась.

И, обернувшись ко мне, добавил: — Смерть той женщины была милосердным поступком с моей стороны. Обычно я не вмешиваюсь в естественный ход вещей. Но здесь мне нужен был наглядный пример для тебя, и я выбрал ту, для которой легкая быстрая смерть стала избавлением.

Он нахлобучил поглубже на голову капюшон вместо потерянной где-то на дороге шапки.

— Купишь мне кофе? — неожиданно спросил он, поежившись. — Я замерз, а денег на карте только на дорогу. Так мой опекун заботится о моей нравственной чистоте и безопасности, отсекая возможность любых лишних трат.

Теперь передо мной снова стоял мальчишка, который так радостно тянул мне руку для приветствия.

С ума сойти можно.

— Ну, пойдем в кафе, — неуверенно проворчал я, и мы двинулись к входу в здание.

Через дорогу тем временем творилась суета. Сотрудники кладбища тащили бездыханную старушку на руках куда-то в сторону выхода, вдалеке раздался вой сирены уже бесполезной скорой помощи.

Сантьяго первым нырнул в тепло. Прошел к самому дальнему столику, и, не раздеваясь, плюхнулся на стул с мягкой подушкой в этническом стиле.

— Мне большой американо и четыре сахара! — громко сообщил он.

Я купил кофе. Сел напротив Сантьяго. Придвинул ему бумажный стаканчик.

— Как ты узнал, что я буду здесь? — спросил я.

— А я и не знал, — пожал плечами парень. — Сначала просто узнал твое лицо и увидел, что ты — игрок. И решил подойти. А остальное я считал при рукопожатии.

— Вот как? — усмехнулся я. — Что ж, а я тоже успел считать кое-что. Откуда у тебя трехзначные значения у способностей?

Паренек отвел взгляд, расстегнул куртку. А когда снова поднял лицо, юный Сантьяго снова исчез, уступив свое место Смерти.

— Если ты не против, я бы предпочел продолжать разговор, оставаясь собой. Очень трудно рассуждать о серьезных вещах и параллельно шевелить лицом, контролируя уместность мимики.

Я удивленно приподнял брови.

— То есть тебе самому мимика не свойственна?

— С момента рождения и почти всю свою жизнь я провел в одиночной камере. Так что мне не было необходимости передавать кому-либо дополнительную невербальную информацию посредством специального сокращения лицевых мышц. Так что мне пришлось осваивать эту науку значительно позже и экстерном, поскольку оказалось, что в социуме отсутствие мимики воспринимается как ненормальность. Я до сих пор иногда путаю, в какой ситуации следует использовать то или иное выражение лица. Как Смерть, я почти полностью лишен эмпатии. Но приходится изображать то радость, то огорчение, чтобы люди, с которыми я контактирую, не испытывали дискомфорта.

— В одиночной камере?.. — недоверчиво прищурился я. — Как же ты тогда прокачался?

— Ты видишь перед собой плод научного эксперимента, — ответил Сантьяго. — Большую часть своих мутаций я получил еще в утробе матери.

Я нахмурился.

— Хочешь сказать, кто-то ставил эксперимент над восприимчивостью эмбрионов к пребыванию в рифтах?

Сантьяго кивнул.

— Верно.

— Но как? Было ведь уже доказано, что беременность при контакте с излучением рифтов не сохраняется. Сотрудницы станций даже берут специальный отпуск, если планируют беременность!

— Твои сведения устарели. Если мать накачают современными поддерживающими сыворотками, шансы на выживание возрастут до десяти процентов из ста. Правда, среди таких детей очень высокая смертность. Наличие мутаций требует осознанности. Мне повезло дважды. В первый раз — когда я выжил при прохождении матерью целого списка разных рифтов. Во второй — когда обрел раннюю осознанность. Чтобы выжить, я впитал в себя биологический материал моих двух братьев, которые такой осознанностью не обладали. Так я увеличил свой перечень мутаций и в первый раз повысил уровень. Вот тогда моя осознанность и проснулась. Мое первое яркое воспоминание — это боль рождения.

Второе — теплая грудь моей матери. Третье — руки в перчатках, которые заберут меня в комнату, где я проведу все последующие пятнадцать лет. Но, к счастью, неонатологи посчитали, что для моего нормального развития в первый год жизни необходим контакт с матерью. Благодаря этому я стал игроком и обрел Учителя, который воспитывал меня все эти годы.

— И ты мне, конечно, не скажешь, кто это был? — тихо спросил я, чувствуя, как от этого внезапного откровения у меня на затылке встают дыбом волосы.

— Я тебе, конечно же, это скажу, — неожиданно ответил мне Смерть. — Это был Мастер Игры. По правилам, Шута воспитывают люди. Отшельника воспитывает одиночество и потери. Жреца воспитывает энергия пустошей. А Смерть воспитывается вне системы и вне социума. Потому что это единственный аркан, который не принадлежит миру, в котором действует. У него нет и не может быть личных интересов, привязанностей, сострадания или жестокости. Он — как зима. Которая просто однажды приходит.

У меня в голове ускоренным хороводом закружили мысли.

Насколько все это могло быть правдой?

Допустим, эксперимент над младенцами мог быть реальным. Правда, всё равно оставалось много вопросов касательно прокачки, но да бог с ней.

Мастер Игры в качестве воспитателя меня смущал гораздо больше.

Я до сих пор даже не понимал до конца, что он такое. Живая личность, вступающая в контакт посредством интерфейса, цифровая личность, программа, функция? А тут вдруг — воспитатель! Серьезно? Он объяснял маленькому индейцу, почему трава зеленая, а красный цвет называют красным? Как вытирать себе задницу и правильно держать ложку? Откуда, черт возьми, ему самому знать об этом?..

Или в понимании Сантьяго слово «воспитывать» применительно к ребенку включает в себя что-то другое?

Но вслух я спросил:

— Если в тебе нет жестокости, тогда почему ты убил Жреца?

— Точно не потому, что это доставляет мне удовольствие, — ответил тот. — Простая логика и здравый смысл. От слабого Жреца нет пользы, одна неопределенность. Ты был во многих рифтах, Отшельник. И видел в них много всего. Разного. Странного. Восхитительного. Исполинов, похожих на живые боевые машины. Великанов, своими силами подобных богам. Так вот, Отшельник. Я еще не успел перевести эти тексты для твоего начальника, но скажу тебе прямо сейчас, чтобы не тратить зря твое время: все они — осколки древних миров, которые проиграли. Все эти мудрецы, воины, полумонстры, полубоги — они все проиграли!

— Откуда ты это знаешь? Мастер Игры рассказал? И ты принял на веру?

Сантьяго вздохнул. Покрутил в руках стаканчик, из которого еще не сделал ни глотка.

— Мастеру нет смысла лгать. Как я не получаю никакого удовольствия от умерщвления кого бы то ни было, так и он не получает удовольствия от лжи и фальсификаций.

— Позволь с тобой не согласиться, — усмехнулся я. — У меня был небольшой опыт общения с Кукольником. И мне как раз показалось, что прямых и четких ответов он не способен давать в принципе. Всюду один туман.

— Не так, — качнул головой Смерть. — Просто есть вопросы, на которые он не может отвечать прямо. Тогда он использует отвлеченные образы, или пытается подтолкнуть к какой-то ассоциации, или аналогии. А иногда достаточно просто перефразировать вопрос, чтобы получить четкий ответ.

— Почему так?

— Правила, — ёмко ответил Смерть.

— То есть игра еще не началась, но тем не менее Кукольник уже играет с нами согласно каким-то правилам? Но ты ему при этом веришь?

— Снова не так, — ответил Сантьяго. — Правила — они правила для всех. Как законы физики, как принципы взаимодействия разных биологических систем внутри одного организма. Они определяют виды и способы взаимодействия с рифтами, сетку мутаций, систему повышения уровня, последовательность актов игры. И доступность той или иной информации.

Я задумчиво потер гладко выбритый подбородок. Если Смерть говорит правду, тогда получается, что…

— Хочешь сказать, Мастер Игры тоже подчиняется правилам?

— Именно так.

— А изменить их он не может?

— Он не хозяин игры. Он — ее Мастер. И не в его власти менять правила.

— Любопытно, — проговорил я. — А кто же тогда хозяин?

— Этого я не знаю, — ответил Амару Сантьяго, и в первый раз сделал пару глотков своего кофе. — Ответ на этот вопрос при определенной удаче мог бы дать Жрец, обладай он достаточной силой и смелостью. Впрочем, как и на многие другие. Но слот оказался занят слабым и боязливым человеком, который оказался не готовым видеть то, что находится за гранью, прошлое и будущее. Поэтому его функцию кое-как для тебя сейчас выполняю я. Ты тоже все еще слишком слаб, Отшельник. Если мы четверо не станем сильнее, игра закончится еще в первом акте. И тогда будет неважно, проявил ли я милосердие по отношению к Жрецу, или к той женщине на улице. Потому что и ты, и я, и почти все они — обвел он взглядом пространство вокруг себя. — мы умрем.

Он замолчал. Гул в кафе почему-то в этот момент тоже стих, и стало почти совсем тихо.

Да уж. Жизнерадостные он делает прогнозы. Оптимистичные до ужаса.

— Что еще ты знаешь про игру? — спросил я.

— Не много. Например, что каждый новый круг она немного изменяется. Что до сих пор никому не удалось отсрочить ее начало. Подробности, я надеюсь, мне удастся отыскать в текстах, которые приехал расшифровывать.

Я глубоко вздохнул.

— Я тебя понял.

Сантьяго вдруг отставил в сторону свой кофе. И, положив ладони перед собой, вытянулся вперед, ко мне, пристально разглядывая.

— У меня тоже есть к тебе один вопрос. Если ты не против.

Забавно. Совсем недавно он буквально угрожал мне, а теперь вежливо спрашивает?

— Не против, но не обещаю на него непременно ответить.

— Мне знакомо твое лицо. Оно из моих детских снов. И под детством я подразумеваю тот возраст, когда я еще не умел говорить и ходить. Только в моих снах… — он провел пальцем сначала по своему виску, а потом через всю правую щеку к губам. — у тебя здесь был шрам. Где я мог это видеть?..

— Шрам?.. — озадаченно проговорил я. — У меня никогда не было такого шрама на лице. И потом, в то время, когда ты родился, я находился в рифте. Я там провел много лет, и… Ни к какому эксперименту с эмбрионами я точно не имел отношения.

— А твой отец? Или дед?

— Я незаконнорожденный. Понятия не имею, кем был мой отец. Но хотелось бы верить, что не каким-нибудь лабораторным мерзавцем.

Все так же сосредоточенно глядя на меня, Сантьяго вздохнул.

— Нет, это вряд ли. У незрелой психики буквальное восприятие реальности. Пугает, причиняет боль — значит, плохой. Гладит по голове, дает конфеты — значит, хороший. Если бы он участвовал в проекте, образ ассоциировался бы у меня со страшным блеском инструментов, болью и холодом. Но у меня к нему какое-то теплое чувство.

— Вот как? — удивился я. — Ты же говорил, что лишен эмоций.

— Верно, — кивнул он. — Поэтому я так дорожу этим воспоминанием. Ладно, мне пора идти. — Сантьяго поднялся со своего места, застегнул куртку.

— Подожди, я еще столько хотел спросить у тебя! — возразил я.

— Извини, но я не могу сейчас. Опекун будет волноваться. Я и так задержался. Так что договорим в следующий раз, если ты не против. Руки ты мне, наверное, больше не подашь?..

Я тоже поднялся из-за стола.

— Почему нет? Все, что ты хотел, ты уже и так узнал. Поздновато мне осторожничать, — сказал я и протянул ему руку.

— Спасибо, — ответил парень. — До встречи, Отшельник. Мне было приятно с тобой познакомиться.

И улыбнулся.

А я про себя подумал, что, наверное, еще год назад я бы воспринял его как монстра — после всех его убийств и такого равнодушного, будничного отношения к чужой смерти.

Но сейчас я не испытывал к нему ничего такого.

Теперь я мог спокойно сидеть у одного костра с таким человеком, как Локи, и пить кофе с Амару Сантьяго. Превратившись из Марата Назарова в Отшельника, я успел увидеть столько крови и смертей, что и сам научился относиться ко многому гораздо спокойней, чем положено нормальному человеку.

Но мы не были «нормальными». Мы были «игроками».

После того, как Смерть, натянув капюшон, побежал на автобусную остановку, я написал сообщение Данилевскому и остался дожидаться его в кафе.

Ян появился на пороге примерно через час. Окинул заведение неодобрительным взглядом, нашел меня. И подошел к столику.

— Все-таки сбежал напоследок? — с легким укором сказал он, присаживаясь напротив.

Я отрицательно покачал головой. И выпалил на одном дыхании:

— Мне срочно нужны сведения об экспериментах, проводимых на человеческих эмбрионах в рифтах, личное дело твоего несовершеннолетнего гения Амару Сантьяго и мой ДНК-тест с поиском совпадений более трех процентов в архивных базах данных. Мы сможем такое провернуть? Или пока еще недостаточно ресурсов?

Скучающе-усталое выражение лица Яна поменялось на серьезное и сосредоточенное.

— Что случилось? Зачем тебе эти сведения?..

— У меня была встреча со Смертью, — ответил я. — Во всех смыслах этого слова. И даже не знаю, чего мне эта встреча принесла больше: ответов, или новых вопросов.