Зима начиналась страшно.

Белый Дом отказался сложить свои полномочия, и переворот из политического превратился в военный.

Не знаю, на что рассчитывали эти люди и почему не согласились на бескровное решение конфликта. В итоге Белый Дом штурмовали больше суток. Но исход противостояния был очевиден еще до его начала. Место президента заняло Временное правительство, которое сразу же в экстренном режиме начало готовить внеочередные выборы. В мегаполисах объявили чрезвычайное положение и ввели войска, но общество это вовсе не успокоило. Наоборот. Людей лихорадило. От митингов с потасовками до крестных ходов. Причем в том же Новосибирске, Владивостоке или Петербурге реакции были все-таки значительно сдержанней, чем в той же Москве, где с мерзлого асфальта все еще соскребали кровь. Эти детали в новостных лентах не озвучивали, мне рассказывала в переписке Анна. В отличие от Лексы, она умела писать подробные информативные письма.

А когда полыхнул второй невозвратный, в считанные секунды увеличив свою пустошь более чем вдвое, и из того района в разные стороны поползли толпы юрок, чрезвычайное положение ввели уже по всей стране.

Мы с Данилевским в этом не участвовали.

Хотя от лица Временного правительства и лично от господина Ладыженского Яну несколько раз предлагали восстановиться в должности, вернуться в ЦИР и взять ситуацию под свой контроль, но он отказался.

Не потому, что тема перестала быть ему интересна, или гордость не давала принять желаемое. А потому что Ян в полной мере осознал, что позиция между государством и корпорациями — это не столько нейтралитет, сколько слабость, и повторять прежние ошибки не собирался.

У него был другой план по этому поводу.

Обвинения с нас были сняты буквально одним днем, счета разблокировали, имущество вернули в собственность. Но это было только начало большого пути. Ян хотел вернуть себе корпорацию отца и заявить права на компанию деда, а это уже было гораздо сложнее. Естественно, польская сторона его претензии удовлетворять не спешила. Правовая система буксовала. Данилевский-старший энергично пытался раскачать лодку, категорически отрицая свою вину и пытаясь воззвать к корпоративной неприкосновенности.

Но поздно.

В целом это была бы беспрецедентная ситуация, если бы не судебный процесс над Яном, память о котором была еще свежа. Теперь же любители поразбираться в грязном белье на всех каналах предсказывали Данилевскому-младшему благополучный исход, да и в целом вся процедура была одобрена Временным правительством.

Вот только к законности самого Временного правительства у международного сообщества имелись свои претензии, и это в значительной степени замедляло всё дело.

Пока Ян катался между Россией и Польшей, а бедняга Флетчер приходил в себя в семейной клинике «Биосада» под чутким наблюдением целого штата специалистов, мы с Егором собирали обломки старого доброго ЦИР.

И напрасно Анна попыталась вызвать меня к себе в качестве телохранителя. Мне до смерти надоело изображать породистого добермана, так что я максимально мягко, но тем не менее решительно отказался. В конце концов, она теперь была уже не настолько беспомощной, как раньше, и с ней до сих пор оставались Чо и буддист. Да и сынуля притих и не проявлял никакой подозрительной активности.

А вот работать с Яном с каждым днем становилось интересней. Мало кто знал, но по-настоящему важные вещи сейчас творились вовсе не в Белом Доме и не на международных съездах, а в бездонных подвалах петербургской квартиры Данилевского.

И я был в эпицентре событий.

Через мои руки сейчас проходили и возвращенные артефакты, копии архивов, личных дел и лабораторных исследований. И много, очень много интересных людей. С помощью «Биосада» Данилевскому чудом все-таки удалось запустить во второй тюремный рифт неофициальную экспедицию, состоявшую из семи высококлассных аналитиков. Научный корпус разбирался с материалами Флетчера.

Мне нравилось то, что мы делали. Нравилось предвкушение больших ответов на сложные вопросы. А еще у меня появилась возможность планировать дела и время от времени устраивать себе свободный вечер, чтобы провести время с Лексой.

Удручало только одно: судебная тяжба Яна все больше увязала в условностях и экспертизах разного толка, вплоть до требований анализа ДНК и установления факта реального родства, что было делом непростым и хлопотным из-за мутаций.

Ситуация неожиданно разрешилась в канун православного Рождества.

Данилевский-старший был найден мертвым. Кто-то выпотрошил и освежевал его, как тушу животного. И подвесил за ноги к крюку, на котором в большом холле его дома висела тяжелая антикварная люстра. На теле старика был завязан огромный синий бант с новогодним принтом, а на полу прямо под ним из отрубленных рук и ног телохранителей кто-то собрал кровавую елку, обмотав фрагменты тел мигающими гирляндами.

Фотографии места преступления просочились в сеть и облетели все новостные ленты: залитый кровью пол, жуткая елка с огоньками и свисающее сверху тело.

Обещанный подарок для Шута от Джокера.

Таким образом оспаривать права Яна стало некому.

Он автоматически унаследовал все, чем когда-то владели его дед и отец.

Данилевский воспринял новость очень сдержанно. Не выказал ни особой печали, ни облегчения. Как будто речь шла о каком-то дальнем родственнике, с которым он был едва знаком.

Похороны деда он устроил в Москве. Хоть Данилевский-старший, управляя компанией своего польского зятя, в последние годы жил не в России, все его предки, а также супруга и дочь покоились на старом католическом кладбище в Хамовниках.

Сначала я вообще не хотел идти на это мероприятие. Но Ян попросил меня его сопровождать, и я не смог отказаться.

Это был морозный солнечный день. На траурную службу в костеле святой Екатерины приехал чуть ли не весь высший свет Москвы. В траурных одеждах, с розами в руках. Анна тоже явилась, в узком черном платье, маленькой шляпке без полей и кротовой шубе до пят. Красивая и утонченная, как всегда.

Гости по очереди подходили к Яну и со скорбными лицами выражали соболезнования.

Я наблюдал за этим действом со стороны, поражаясь терпению друга. Он спокойно выслушивал всю эту дичь, кивал головой, отвечал на рукопожатия.

Меня бы, наверное, уже давно стошнило.

В свою очередь обменявшись с Данилевским парой реплик, Анна подошла ко мне.

— Грустное зрелище, правда? — негромко сказала она, глядя на происходящее не мигающим взглядом. — С людьми нашего круга всегда так. Вопиющее одиночество в конце. Ни одного искреннего лица. Даже родственники в глубине души радуются твоей смерти.

Я хмыкнул.

— Ну, знаешь, в данном конкретном случае я могу сказать только одно: как жил, так и помер.

— А ты попробуй пожить в корпоративном террариуме, оставаясь хорошим, — скривила губы Анна. — Посмотрим, дотянешь ли хотя бы до первой репликации, или сдохнешь лет в сорок. Нет, Монгол. Как не бывает добрых королей или императоров, так не бывает добрых глав корпораций. В этом мире ты можешь иметь или реальную власть, или все остальное. Таков закон жизни.

Я неопределенно пожал плечами.

— Я же не говорю, что нужно быть добрым для всех. Вопрос в том, был ли ты добр в этой жизни хотя бы для кого-то.

Анна печально усмехнулась.

— Не совсем так. Проблема в том, что чем выше ты поднимаешься, тем больше вокруг оказывается людей, которые хотят только одного — поссать на твою могилу. В том числе и твои близкие. Сначала тебе кажется, что ты просто был к ним недостаточно добр и внимателен. Пытаешься наверстать упущенное. Помогаешь. Одариваешь. Но это только ухудшает ситуацию. А потом в один прекрасный день ты понимаешь, что чем больше благ ты раздариваешь другим, тем сильней становится их зависть и жадность. Получаешь первый удар в спину. Потом — еще. И еще. Ты учишься защищаться. Потом — распознавать предателей, чтобы успеть ударить первым. Постепенно это входит в привычку. Превращается в безусловный рефлекс. И даже если в твой круг вдруг попадает искренний человек, ты уже не способен ему поверить. Ты ищешь привычные маркеры, ждешь подлости, в каждом поступке видишь второе дно. И вот ты стоишь на горе, а вокруг тебя — километры пустоты. И тела врагов. Реальных. И тех, кого ты посчитал таковыми по ошибке. Это не оправдывает того, что ты — сволочь. Но если бы ты не был сволочью, на твоем месте на той самой вершине стоял бы кто-то из лежащих перед тобой трупов. А ты гнил бы у его ног. Хотя зачем я тебе это говорю? Скоро ты сам все увидишь, своими собственными глазами.

Я нахмурился.

— Намекаешь на Данилевского?

— Не намекаю. Говорю прямым текстом. Не пройдет и года, как взгляд твоего друга изменится. И этим изменившимся взглядом он начнет смотреть не только на других, но и на тебя. Побывав на самом дне, Данилевский больше не хочет быть фигурой на чьей-то доске. Он решил стать игроком. Взять власть в свои руки и выйти на вершину горы. Может быть, он сейчас еще лелеет в глубине души надежду, что станет добрым королем. Вот только как бы он не был велик в собственных глазах, для всех, кто окажется ниже него по влиянию и положению, он будет зажравшимся мерзавцем и бездушной сволочью. А потом станет таким на самом деле. И умрет он, как мы все. В одиночестве.

Я озадаченно посмотрел на нее.

— А себя ты тоже считаешь зажравшейся мерзавкой и бездушной сволочью? — спросил я.

— Разумеется, — без малейшего колебания ответила Анна. — Иначе я не удержала бы в своих руках корпорацию. О чем говорить, меня ненавидит мой собственный ребенок. Думаешь, это случилось потому, что я — прекрасная женщина и хорошая мать?

Я покачал головой.

— Не стану спорить. Но я определенно не считаю тебя сволочью.

Она грустными потеплевшими глазами взглянула мне в лицо.

— Приятно слышать. Жаль только, что есть риск разочароваться. Потому что я сейчас значительно отличаюсь от того человека, который перенес свое сознание в это тело. Такие дела. В любом случае имей в виду — если вдруг отношения с Данилевским изменятся и станут напряженными, ты всегда можешь поменять начальника. Уйти с поля боя — это не всегда трусость и побег. Иногда это признак здравого смысла. Впрочем, не буду скрывать — мои слова касались не только Данилевского. Твоя подруга Лекса тоже стремительно меняется, хоть ты пока и отказываешься это видеть. Вчера она была милой девочкой. Потом оказалась способна нанять убийцу для своего якобы врага. А теперь использует дочь одного из твоих друзей для поисков грязного компромата на представителей корпоративной верхушки.

Я аж развернулся к ней всем телом.

— Что ты сказала?..

— Подробности тебе, конечно, лучше уточнить у нее лично, — невозмутимо отозвалась Анна, надевая на аристократичные белые руки с голубыми жилками тонкие черные перчатки. — Ну или не уточнять, это уж твое право… — она снова подняла на меня взгляд. — Но пожалуйста, будь осторожен. Защититься от врагов не так сложно. Гораздо трудней бывает вовремя понять, что пришло время защищаться от друзей. Ты мне очень дорог, Монгол. Береги себя.

Не оставив мне возможности хоть что-нибудь возразить или ответить, она стремительно развернулась и величавой походкой направилась из костела к маячившему у выхода Чо.

Я смотрел ей вслед, пока черная шуба с серебристым блеском не растворилась в морозной дымке, смешавшись с траурными одеждами других гостей.

За пять минут она взбаламутила мне душу, откопала с самого дна все мои невнятные и осознанные опасения, сообщила кое-что неожиданное про дочь Егора и призналась мне в глубокой симпатии.

И все это — на похоронах. Среди траурных венков и на фоне закрытого гроба.

Непостижимая женщина.

После поминальной службы почти все гости уехали. Остальные двинулись за усыпанным цветами катафалком в сторону крематория.

Я шел в самом хвосте процессии.

Несмотря на то, что день был ясный, в воздухе время от времени мелькали непонятно откуда взявшиеся снежинки. Они поблескивали на солнце и падали на выскобленный до черноты асфальт.

За последние сто пятьдесят лет традиционный город мертвых претерпел значительные изменения. Все необходимое теперь находилось прямо здесь.

Приемный покой, куда из моргов привозили усопших клиентов, чтобы их переодели, загримировали и уложили в красивый гроб. Маленький костел для отпевания. Неприметное серое здание крематория, засаженное со всех сторон какими-то деревцами, сейчас укутанными снежными шапками. И ряды высокотехнологичных колумбариев с огромными окнами, кафе на нижних этажах, уютными теплыми залами с диванами и искусственными растениями в больших горшках.

Рекламный щит на углу гласил: «Выбирайте нас, и будьте в гостях у своих близких, как дома!»

А внизу шел перечень предлагаемых услуг, из которого следовало, что при желании родственники могли вообще никак не контактировать с умершим и все сделать через агента. Имелся даже абонемент на доставку цветов в ячейку захоронения в определенные даты сроком на год, на пять или десять лет.

Просто прелестно.

Справа и слева от щита располагалась урна, выполненная в виде стилизованного надгробия и надписью «вечный покой». Гениальное видение местного дизайнера, не иначе. За урной стоял хитро подмигивающий деревянный Христос, тыкая пальцем на мини-могилку, а сверху в голубом облачке было написано: «Не промахивайся, как не промахивается Отец Мой Небесный».

Я невольно усмехнулся. Такие лозунги надо перед дверями общественных туалетов ставить. Вот это был бы огонь!

Я сбавил шаг, размышляя о том, что нужно сначала поговорить про Эмму с Егором. Знает ли он, где она сейчас и чем занимается. А уже потом задавать вопросы Лексе…

Ход моих мыслей нарушило неприятное ощущение необъяснимого дискомфорта. Тревожное предчувствие заворочалось внутри, противным холодком пробежало по спине.

Не меняя темпа ходьбы, я окинул кладбище внимательным взглядом.

Рекламный щит позади. Рядом с ним остановились покурить двое местных сотрудниках в черных комбинезонах и серебристыми бейджиками на нагрудном кармане. Справа — группа телохранителей наших гостей, оставшихся на кремацию. За ними — один из колумбариев, у входа в который на скамейке сидел парень в шапке и пестрой куртке спортивного типа. С другой стороны — еще один колумбарий, на ступеньках которого немолодой мужчина обнимал плачущую старушку. Впереди — процессия, катафалк и крематорий, у ворот которого в ожидании очередного клиента переминались с ноги на ногу еще двое мужчин в черных комбинезонах с бейджиками.

Так что здесь не так?

Сотрудники, старушка, телохранители…

И парень на скамейке.

Обернувшись, я снова взглянул на него.

Не курит. И не похоже, что скорбит.

Но даже если бы скорбел. Разве это не приятней делать внутри, в теплом помещении, когда на улице минус десять?

Разве что ждет кого-то…

Юноша будто почувствовал мой взгляд и поднял голову.

Внешность у него оказалась весьма колоритной и запоминающейся — бронзовая кожа, крупный нос с горбинкой, скуластое лицо и внимательные глаза под яркими черными бровями.

Заметив интерес к своей персоне, он не стушевался и не сделал безразличное лицо. А вдруг поспешно поднялся со скамейки, крикнул «здравствуйте» по-английски и, на ходу поправляя шапку, поспешил ко мне.

Я остановился.

— Еще раз добрый день! — сказал паренек, приблизившись. — Вы же Марат Басаргин, верно? Я видел вас в новостях!

Я нахмурился.

— Допустим. А вы кто?

— Ах да, я же не представился! — спохватился парень. И, стащив с головы шапку, как в церкви, добавил. — Я — Амару Сантьяго! Господин Данилевский вызвал меня с опекуном для работы над древними текстами.

Точно. Ян называл этого паренька «гением аутичного склада». Именно он осуществил прорыв в расшифровке записей на пластинах из рифта.

Тем временем Сантьяго, сдернув большую дутую перчатку, со счастливым лицом тянул ко мне руку. И мне ничего не оставалось, как ответить рукопожатием.

Его ладонь неожиданно крепко, по-мужски сжала мою — и замерла в таком положении.

И тут дружелюбно улыбающийся паренек вдруг исчез. Вместо него на меня со спокойствием древнего истукана взирал какой-то совершенно другой человек. Без возраста. С тяжелым, пристальным взглядом. Ветер шевелил его длинные иссиня-черные волосы. В неподвижных ресницах запуталась снежинка и никак не таяла, как если бы они принадлежали мертвецу.

— Я рад приветствовать Отшельника, — медленно проговорил Амару Сантьяго, все еще не выпуская моей руки. — Позволь представиться еще раз. Я — Смерть.