Что можно узнать о себе за пятнадцать минут?

Во-первых, что ты адски устал.

Игрок ли ты, измененный или нет — без разницы. Неуязвимых не бывает.

И вот твои нервы ни к черту, и ты начинаешь понимать ветхозаветного бога, который в свое время тоже решил, что проще всех утопить, чем перевоспитывать.

Что тебя уже тошнит от компромиссов и полумер.

И так хочется, чтобы все вокруг стало вдруг понятным и простым…

И честным.

Неужели это так трудно — не врать?

Как можно вообще кому-то доверять в мире, где все изворачиваются и врут?

А между тем от тебя ждут какой-то серьезности, правильности и логичности. Чтобы ты просчитывал все на сто ходов вперед согласно заранее выверенному плану.

Этого ждет от меня Ян. Биосад. Амару, над которым я, похоже, как-то незаметно для себя самого взял шефство. И еще целая куча людей, которых я даже не знаю.

И стоит мне промахнуться, как все эти люди разом забудут все отважное и хорошее, что сделал Марат Басаргин, и с легкостью назовут его разочарованием года.

Другими словами — самое время напиться до беспамятства.

Я набрал номер инфономика Егора.

— Дружище Монгол! — ответил он после второго гудка. Голос бодрый, но с той особенной ноткой, когда человек уже прикидывает, не случилось ли чего. — Что, уже разобрался с делами?

— Трудно сказать. Но выпить надо бы.

Пауза. Две секунды, не больше.

— Поддерживаю. В ситуациях, когда трудно что-то сказать, хорошенько выпить — лучшее решение. Возвращайся в корпус, я поляну соберу.

— Договорились.

Он встретил меня возле парковки с большим бумажным пакетом из круглосуточного и упаковкой желтого детского мыла с кроликом.

— На! Это тебе, — сказал он, вручая мне мыло.

Я озадаченно уставился на неожиданный подарок.

— Где ты его взял?

— В нагрузку к сосискам продавали. Детские товары тут еще долго не будут востребованы, так что хозяева мелких лавочек подходят к его сбыту творчески. Хочешь водки — покупай еще упаковку подгузников. Туалетную бумагу жопу подтереть — вот тебе крем в нагрузку. Ну а я тебе мыло взял. С ромашкой. Говорят, успокаивает, — сверкнул он зубами в широкой улыбке.

— Спасибо, — серьезно ответил я. — Очень трогательно.

— Знаю. Погнали.

В комнате Егора повсюду валялись шмотки. На столе, поблескивая ядрено-зеленым содержимым, стояли две пластиковые полуторалитровые бутылки неведомого снадобья. Егор высыпал содержимое своего пакета прямо на тумбочку рядом со столом, распаковал пластиковые стаканчики, вскрыл упаковку с сосисками и бутербродами с колбасой.

Пластиковые, блин, стаканчики! Я помнил их еще из эпохи своей ранней юности. Похоже, это изобретение человечества переживет еще сто пятьдесят лет и не потеряет своей актуальности.

Егор тем временем потянулся к бутылкам.

— Это что? — недоверчиво спросил я, наблюдая за тем, как он наливает зелень нам в стаканчики.

— Паленый абсент на полыни, — отозвался Егор. — Раньше его по подвалам в фирменную тару с этикеткой «Ван Эйк» разливали. Но сейчас поставки тары в жопе, так что наливают туда, куда попросишь.

Я хмыкнул. На всякий случай достал из кармана брюк медицинский кейс, в котором хранил интерфейс, тот самый, что Амару забрал у Жреца и потом спрятал в ухе своего мертвого опекуна. И убрал во внутренний карман на груди, тщательно застегнув молнию.

Потом взял в руки стаканчик и понюхал жидкость.

На удивление она пахла вполне сносно: травами, дымом и чем-то еще неопознаваемым, но приятным.

— А мы сами от него не позеленеем?

— Когда мы с Эмкой вернулись из рифта, выпили на двоих такую полторашку. И, как видишь, ничего!

— Ничего я не вижу! Пятьдесят процентов контрольной группы отсутствует, а мне одного заверения мало, чтобы поверить, будто эксперимент обошелся без жертв.

— Пей! В тех же подвалах разливали и виски, и коньяк и еще много чего, за что раньше ты бы молча заплатил кругленькую сумму и пил бы причмокивая, искренне веря, что бухаешь оригинал.

— Уговорил.

Мы стукнулись хрустнувшими стаканчиками и махнули по первой.

Жидкость обожгла изнутри и тут же отозвалась мягким, расслабляющим теплом по телу.

— Ну что? — спросил меня Егор, пополняя тару. — О чем говорить будем? О рифтах? О бабах? И кстати, ты не знаешь, что там за Монтесума у нас по этажу бродит? Реально последний из Могикан.

— А, это Амару Сантьяго, он же Смерть. Еще один игрок. Собственно, из-за него я в этот раз в рифте и оказался.

— Рассказывай, — с готовностью кивнул Егор.

Мы снова выпили.

И я принялся рассказывать про Амару, про бурю, про то, как вели себя люди в группе. Егор слушал, кивал, иногда хмыкал. Когда я дошел до того, как блондинка и темноволосая предлагали мне секс с лечебной целью, он поперхнулся абсентом.

— И что ты?

— Отказался.

— Ох, ёпта, теперь сразу понятно, схера ли у тебя депрессия! Каждый нереализованный стояк, Монгол, он как… открытая, сука, рана!.. Может, сгоняем полечим тебя? Тут, кстати, недалеко есть скорая помощь по твоему вопросу…

Я поблагодарил Егора за заботу, но от предложения решительно отказался. Съязвив, что в отличие от него у меня имеется такая мутация, как «регенерация», так что воздержание никак не сможет подорвать мое здоровье. Так мы перескочили на обсуждение способностей. И очень быстро под плеск абсента договорились до того, что Егор разорался на меня, и потребовал поспорить с ним на сто тысяч, что он умеет проходить сквозь стены.

Я ему возразил, что не бывает такой мутации.

— На сто тыщ? Спорим? — не унимался тот.

— Ну, спорим…

Егор подорвался с места. Его крепко сжатые кулаки засияли.

Он подскочил к стене напротив и как долбанет по ней!

Стена с неожиданной легкостью и хрустом сломалась.

Вернее, проломилась гипсокартонная перегородка, и Егор вместе с ней шлепнулся в соседнюю комнату.

Было смешно.

Егор орал, что вот, он прошел сквозь стену. Я возражал, что проход сквозь стену и пролезание в выломанную дыру — это не одно и то же, что стенка должна была остаться нетронутой.

— Э-э, нет, это уже дополнительное условие! — спорил со мной Егор.

Потом к нам прибежали охранники, и я их сначала послал, а потом отшвырнул от нашей двери дистанционным ударом в коридор. К сожалению, вместе с дверью. Она с грохотом врезалась в стену, и охранники поспешили убраться подальше, пока мы еще что-нибудь не вытворили.

— Знаешь, — провозгласил вдруг Егор, становясь в эпичную позу. — А ведь мы с тобой в некотором смысле — почти боги. Ты понимаешь? Почти, сука, боги! А сидим на полу и пьем как два сапожника.

— Потому что мы — люди, — сказал я. — Боги не пьют. Им не от чего.

Егор повернул голову, посмотрел на меня мутным взглядом и кивнул.

— Правильно. Тогда давай выпьем за то, что мы не боги, — сказал он. — И что нам есть от чего пить.

Вот только пить нам оказалось нечего.

Паленый абсент закончился.

— Помню, читал я одну книжку, — пробормотал я, пытаясь выдавить из бутылки еще хоть что-нибудь. — Там у парня была сверхспособность выпивку призывать. Жалко нам таких мутаций не раздают.

— Да, хорошая была бы мутация, — с серьезным видом кивнул Егор. — Но если ты думаешь, что это конец, то это еще не конец! У меня еще спирт есть, в походном рюкзаке…

Мы как раз успели найти флягу, разлить разбавленный спирт и выпить, когда на пороге комнаты появился Данилевский.

С круглыми и оранжевыми от ярости глазами.

— Вы что здесь творите⁈ Совсем умом тронулись?

— Дерьмовый ты начальник, Данилевский, — выпалил ему в лицо Егор. — У тебя главный сотрудник в депрессии, и мы занимаемся его рамобили… реабилитацией! Полезное и доброе дело!

— И, в связи с этим вы оба решили мне здание разнести⁈

— Он для тебя жизни не жалеет, а ты стенку для него пожалел? — прищурился Егор. — Гипсокартоновую хрень?

Данилевский шумно вдохнул воздух, будто собирался что-то крикнуть, но вместо этого медленно выдохнул и обвел взглядом комнату.

Развороченная перегородка. Сорванная с петель дверь. Мы с Егором на полу, как два ветерана гражданской войны в миниатюре. Пустые бутылки. Разбавленный спирт в кружке.

— Я в ужасе. Даже не знаю, на что мне смотреть в первую очередь, — проговорил он наконец. — На следы демонтажа помещения, на вас или на это… — он медленно прошел в комнату, ногой отодвинул в сторону кусок гипсокартона, поднял с пола пустую бутылку из-под абсента, понюхал горлышко, поморщился и поставил обратно.

— Паленая полынь, — констатировал он. — Пластиковые стаканы. И запах собачьего корма. Просто чудовищно. Я что, настолько мало вам плачу?

Егор открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Данилевский опередил его:

— Это был риторический вопрос, ответа не требуется! Сколько вы вообще выпили?

— Недостаточно, — на одном дыхании выпалил Егор.

— Поддерживаю, — сказал я.

Данилевский устало растер переносицу.

— Значит так. Сейчас оба резко поднялись и переместились в комнату Монгола. И дверь там не ломать! Нечего демонстрировать остальным сотрудникам, на что способны некоторые специалисты, которых я им всем в пример ставлю. С собой ничего не брать! — остановил он Егора, который потянулся за флягой. — Раз уж вы решили заниматься саморазрушением, я не позволю вам делать это так пошло.

И ушел.

Мы с Егором переглянулись.

— Слышь, — задумчиво проговорил Егор. — Как думаешь, в данных условиях что безопасней, подчинение или побег к чертям собачьим?

Я с усмешкой хлопнул его по плечу.

— Начнем с того, что бежать мы уже не очень-то приспособлены. Разве что сквозь стены, — рассмеялся я.

Ян пришел ко мне в комнату минут через десять, с большим кожаным кейсом в руке. С холодной решимостью поставил его на стол и принялся выгружать содержимое.

Сначала появилась бутылка коньяка в пузатом стекле, потом — темный виски с этикеткой, от одного вида которой хотелось начать уважать чужие деньги. Потом — коробка с сигарами, тонко нарезанный сыр в вакууме, какие-то орехи, маслины, дорогая ветчина и даже нормальные стеклянные стаканы в чехле.

— Надо же, — уважительно протянул Егор. — А я-то думал, у тебя в кабинете только желчь, отчеты и тайная ненависть к человечеству хранится.

— Это необходимый стратегический резерв человека, который иногда работает с вами двумя, — Ян скривил губы в усмешке. — Чего смотришь? Это не музейный экспонат. Разливай.

Коньяк оказался до обидного хорош. Настолько хорош, что мне на секунду стало стыдно за все, что мы до этого в себя вливали.

— Вот, — сказал Данилевский. — Так выглядит уважение к собственному организму.

— Скажи это моему организму часа через два, — мрачно ответил я. — Он уже выбрал путь страдания.

— Ну, ради некоторых поводов и пострадать не жалко, — проговорил Ян, глядя на переливающуюся в стеклянном стакане янтарную жидкость. — А у вас в честь чего большая сходка?

И тогда я в первый раз озвучил свою основную причину.

— В честь того, что мир — говно, — проговорил я. — А близкие люди могут врать. А ты им верил на слово. Просто, без доказательств. Даже когда этот твой близкий, объединившись с твоим врагом, пустил по твоему следу убийц. А потом вдруг выясняется, что тебя обманывали. Что лгать в глаза — это для нее нормально. И ты просто больше не можешь верить…

Ян вопросительно приподнял бровь.

— Лекса?..

Я кивнул.

— Вот! Все беды из-за них, — ругнулся Егор, назидательно поднимая палец вверх. — Они ведь не только врут. Они еще вечно недоговаривают! Им, видишь ли, важно, чтобы ты сам что-то там понял или догадался. А каким образом, интересно? Я им что, сука, телепат? Хочешь ты меня послать — так и скажи. Хочешь обнять — тоже скажи. Хочешь денег — тем более озвучь цифру, чтобы не было недопонимания!

— У тебя, я смотрю, богатый жизненный опыт, — заметил Ян.

— Колоссальный! — отрезал Егор. — Исключительно отрицательный, но богатый.

Я повернулся к Яну.

— А ты? У тебя в принципе нет отношений, или просто ты мастерски их ото всех скрываешь?

Данилевский покачал в стакане коньяк.

— Женщины по своей сути — форма стихийного бедствия. А я пока не обрел мутацию, отвечающую за восстановление нервной системы. Так что полноценных отношений у меня нет.

— Говоря проще, ты пользуешь шлюх? — уточнил Егор.

Данилевский поморщился.

— Ну что ты, Егор! Какие еще шлюхи? Только содержанки.

— По сути то же самое, только называется по-другому, — проворчал я.

Данилевский пожал плечами.

— За все приходится платить. Главный вопрос, за что готов заплатить ты. И сколько.

— Единственное, за что я готов еще заплатить — это за восстановление ее репутации, — устало проговорил я. — Поможешь? Ну ясно же, что там какая-то сова, натянутая на глобус!

— А тебе не все равно? — прищурился Ян.

— Если бы мне было все равно, я бы сейчас не нажирался, — прямо и без вывертов ответил я.

Данилевский кивнул.

— Ладно. Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо.

— И почему вообще все самое важное в жизни обязательно устроено через жопу? — спросил вдруг Егор. — Почему нельзя, чтобы и тебе нравился человек, и ты ему нравился, и всё бы как-то… нормально происходило?

— Потому что это была бы скучная вселенная, — сказал я.

— Нет, — возразил Данилевский. — Потому что человеческий вид плохо приспособлен к счастью. Нам обязательно нужно все испортить, переусложнить, продать, присвоить или хотя бы драматизировать. А если сам человек этого не сделает, за него обязательно постарается кто-то рядом.

Он замолчал, глядя в стакан.

А потом негромко добавил:

— Монгол прав. Мир — говно. Все прогнило. Деловая репутация. Преданность. Государство. Религия. — он на мгновение запнулся и добавил. — Семья… Все втоптано в грязь.

На этом месте стало как-то тихо.

Не потому, что закончились слова. Просто что-то внутри нас троих одновременно качнулось в одну сторону, и разговор сам собой съехал на куда более серьезные темы.

На рифты.

На корпорации.

На тот липкий, тяжелый, бесконечный трындец, который с каждым месяцем все сильней расползался по миру, как плесень по сырой стене.

Егор первым сжал кулак.

— Меня вот что бесит, — проговорил он. — Что все вокруг делают вид, будто так и надо. Будто жизнь, где тебе постоянно надо выбирать между говном и еще большим говном — это норма. Что если где-то у кого-то сожрали людей, развалилась станция, полезла новая мразота из пустоши — все такие: «Да, неприятно, но в рамках текущих рисков». Какие, на хрен, текущие риски? Это уже не риски. Это уже образ жизни у всех.

Я кивнул.

— А еще — что никто будто и не помнит, что может быть по-другому. Должно быть по-другому. Все страдают, когда используют их, но сами беззастенчиво используют всех, кого могут.

Ян, крутя в пальцах пустой стакан, смотрел в стену.

— Это потому, что все заняты только одним: как бы устроиться внутри этой грязи поудобней. Люди не хотят что-то менять. Их занимает только одно: как бы купить себе место повыше. Подальше от вони. Поближе к кормушке.

— Потому что все устали, — сказал я.

— Нет, Монгол. Это другое. Это… какое-то добровольное внутреннее согласие жить на коленях, если под них подложат хорошую подушку.

— И что, по-твоему, с этим делать? — мрачно спросил Егор. — Разъяснительную работу проводить?

Данилевский поднял на меня взгляд.

Глаза у него уже блестели не так, как обычно. Не холодно. Живее. Злее.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю перестать быть полезными идиотами.

Егор несколько секунд смотрел на него, потом с чувством ударил ладонью по столу.

— Вот! Вот, сука, золотые слова!

— До сих пор мы все время пытались маневрировать между корпорациями и государством. Но это оказалось непродуктивным, — продолжил Ян.

Я медленно выдохнул.

— И что ты предлагаешь?

— Начать собирать свое, — ответил он. — Своих людей. Свою информацию. Свои рифты, если получится. Свои ресурсы. Знаешь, чего я очень хочу после того эпизода с Биосадом? Взять их всех за горло. Сделать их своим ресурсом, а не быть ресурсом для них.

— Ты сейчас серьезно? — спросил я.

— Предельно. А почему нет? Одну революцию мы уже осуществили. Так почему бы не пойти еще дальше?

— То есть по самое небалуйся влезть во всю эту грязь?

— Именно так, — спокойно ответил Ян. — Иначе ничего не изменится. Пока решения принимают те, кто думает только о сохранении собственного жира, мы будем или тушить пожары, или гореть в них.

Егор на секунду завис.

— Нихрена себе разговоры пошли!

Я вдруг рассмеялся.

— Ян, ты понимаешь, что мы сейчас звучим как три пьяных идиота, которые собрались ночью под бухло переделывать мир?

— А кто еще его будет переделывать? — пожал плечами Ян. — Трезвые, старые, осторожные и согласованные? Они уже все переделали. Посмотри, как прекрасно получилось.

После этого возразить было трудно.

Дальше мы перешли с коньяка на виски, и в моей памяти все начало расплываться и дробиться.

Я помню, как Егор торжественно объявил, что в любой великой организации обязательно должен быть человек, отвечающий за мордобой, логистику и чувство народной правды. И почему-то решил, что это он.

Помню, как Данилевский нашел где-то маркер и начал писать на салфетке:

ЛЮДИ

ИНФОРМАЦИЯ

РИФТЫ

РЕСУРСЫ

А Егор ниже крупно дописал:

И НЕ БЫТЬ МУДАКАМИ.

Буквы расплывались — то ли из-за выпитого, то ли из-за маркера по рыхлой бумаге.

Я долго смеялся, а Ян с пьяной серьезностью сказал, что это, между прочим, самый сложный пункт программы. Что чем сильней ты становишься, тем трудней не скатиться в эту категорию.

Потом мы спорили о том, кого можно притянуть на свою сторону, а кого проще сразу закопать. Что нельзя больше оставлять интерфейсы, рифты и знания в руках случайных богачей, потому что это все равно что раздать злым детям гранаты.

Потом, кажется, мы за что-то еще пили.

За людей.

За то, что мы не боги.

За то, что боги, возможно, как раз и есть главные мудаки в этой истории.

За новую жизнь.

За старую злость.

А потом выпили за то, что мир пора брать в свои руки.

А потом память кончилась.

Утро началось как заслуженное наказание.

Я открыл глаза и сначала долго не мог понять, кто я, где я и почему мне так плохо. Голова трещала. В висках сидели два злобных кузнеца, свет из окна казался проявлением личной мести безжалостного мироздания.

Я лежал у себя в комнате поперек кровати, прямо в одежде и почему-то в одном ботинке.

Наконец, я сел. И тут же пожалел об этом, потому что мир качнулся, как палуба подбитого корабля.

Ненавижу это состояние. Похмелье — одна из причин, по которой я крайне редко позволяю себе пить больше меры.

На тумбочке рядом с кроватью я обнаружил большой стакан воды, большую таблетку и записку. Почерк был аккуратный, злой и безупречный.

'Брось таблетку в стакан. Выпей все до дна. Приведи Егора в человекообразное состояние, и приходите оба ко мне в кабинет.

Я. Д.'

Даже совершенно больной, я не удержался от усмешки.

Шикарные инициалы. Прочитав такие, дважды подумаешь, пить таблетку или нет.

А между тем в голове начинали просыпаться обрывки воспоминаний о минувшей ночи.

Сломанная стена.

Маркер.

Егор, который орет, что в новой структуре обязательно нужен отдел принудительного просветления.

Данилевский, который, кажется, впервые в жизни смеется не краем рта, а по-настоящему.

И еще что-то.

Что-то важное. Но я никак не мог вспомнить, что именно.

Я бросил таблетку в стакан, понаблюдал, как она танцует в прозрачной жидкости, окрашивая ее в жизнерадостно-апельсиновый цвет и украшая пузырьками.

Я выпил лекарство до дна. Посидел еще минут десять, ощущая, как головная боль и скверное чувство в желудке понемногу начинают успокаиваться.

Наконец, я поднялся и вытащил себя в коридор. И уже почти дошел до лестницы, когда навстречу из-за угла вдруг появился Данилевский.

Свежий. Собранный. В идеально сидящем светлом костюме, с ровным взглядом и чашкой черного кофе в руке.

Я остановился.

Он окинул меня взглядом без тени сочувствия.

— Выглядишь отвратительно, — констатировал Ян.

— Спасибо, — прохрипел я, пытаясь разглядеть в Данилевском хоть какой-то намек на утреннее раскаянье.

Но ничего подобного я в нем не увидел.

— Давайте, выходите из комы и приходите, — сказал он. — Есть отличная идея. В продолжение нашего вчерашнего разговора. И, раз уж вас теперь у меня двое, сразу с обоими и обсудим.

И, тронув инфономик, принял звонок.

— Да, я вас слушаю!.. — кивнув мне, он поднялся по лестнице, обсуждая формулировку какого-то контракта.

А я так и остался стоять в коридоре, изумленно глядя ему в спину.

В продолжение вчерашнего разговора. Это он про наш алкогольный шабаш с глобальными планами по изменению мира?

В груди заворочалось предчувствие чего-то важного.

Я тихо ругнулся себе под нос и пошел искать Егора в его комнате, пугая встречных сотрудников своим внешним видом. А может, они вчера краем глаза видели, как я швырялся дверью.

Я сделал вид, будто не замечаю их настороженных взглядов и, как ни в чем не бывало, вошел в разгромленную комнату.

Но ни на кровати, ни в кресле, ни на полу Егора не было.

Нашел я его в ванне. Егор спал там, подложив себе под щеку полотенце.

Я несколько секунд молча смотрел на него.

Потом постучал костяшками пальцев по эмали.

— Подъем, герой революции.

Егор не отреагировал.

Я наклонился и легонько хлопнул его по щеке.

— Вставай. Нас ждет прекрасное будущее и очень энергичный Данилевский.

Егор дернулся, открыл один глаз, потом второй. Несколько секунд смотрел на меня в полном непонимании.

— Монгол?.. — просипел он.

Егор попытался сесть, застонал, схватился за голову и с трудом приподнялся.

— Ох, ёпта… — выдохнул он. — У меня ощущение, что мне внутрь черепа насрали, утрамбовали и сверху плиткой заложили.

— Не драматизируй. У меня примерно то же самое.

Егор потер лицо ладонями. Потом вдруг замер.

Прищурился.

Повел глазами влево.

Потом вправо.

— Это что за херня?.. — очень тихо спросил он.

Я нахмурился.

— Ты о чем?

Он моргнул несколько раз, поморщился и вытянул руку перед собой, будто пытался отогнать назойливую мошкару.

И тут у меня внутри что-то оборвалось и тут же собралось обратно.

Я наконец вспомнил.

Холодную металлическую каплю на ладони.

Егора, который орал, что если уж ему будут что-то совать в голову, то только по трезвяку.

Мой собственный голос, говорящий: «Да перестань дергаться, идиот, это исторический момент».

И Яна, очень спокойного, очень пьяного и очень сосредоточенного одновременно…

Я схватился за внутренний карман.

Медицинский кейс был на месте!

Я выхватил его, открыл…

Пусто.

О, да! Мы не просто напились вчера до философии и революции.

Мы, мать нашу, еще и установили Егору интерфейс!

Я посмотрел на него.

Он — на меня.

И оба все поняли без слов.