Металлическая тварь летела на меня, клацая челюстями и с молниеносной скоростью перебирая под брюхом человеческими руками вместо ног.

Но ей не повезло.

Потому что я мог быть гораздо быстрее.

Время растянулось. Все вокруг замерло и начало двигаться, как в сильно замедленной съемке. Звуки исказились, стали ужасающе протяжными, теряя всякий смысл.

Я увидел, как за моей спиной Амару плавно начал смещаться в сторону, прижимая к себе спящую девочку, высвобождая одну руку.

Вспышка была мгновенной. Две оранжевые молнии протянулись от его руки мимо меня прямо в человеческого уродца внутри робота. Щуплое человекообразное тельце в клетке частых и сильно загнутых ребер дернулось, выгнулось дугой и обмякло. Глаза-бусинки закатились, из приоткрытого рта потекла тонкая струйка темной жидкости.

Но тварь от этого не остановилась.

Наоборот, ее пасть раскрылась, и воздух наполнился высоким оглушительным звуком, мышцы на ного-руках яростно взбугрились. И существо принялось подтягивать ко мне свое сегментированное тело еще быстрей.

Смерть страшна только живым. Механизмам она по боку.

Я ушел в сторону и со всей силы ломанул ногой в сочленение между торсом и головой.

Раздался треск. Искры плавным фонтаном выплеснулись из разлома, голова свернулась на бок, но не отломилась. Тварь притормозила, попыталась ударить меня хвостом-позвоночником, но я плавно поднырнул под него и ударил еще раз, с другой стороны. Со всей взрывной силой, на какую был способен.

Голова отлетела в сторону, как пробка из-под шампанского, ударилась в решетку и покатилась по полу.

Визг умолк. Но тело все еще продолжало двигаться!

Не имея возможности больше видеть противника, она бросилась к проходу.

Туда, где за спинами Амару и эсбэшника стояли люди.

Я видел их распахнутые от ужаса глаза и приоткрытые рты, из которых никак не мог вырваться крик, который я замедлил.

На максимальной скорости я схватился двумя руками за хвост, рывком попытался развернуть многоножку, но та всеми когтями вцепилась в пол. Тогда я выпустил ее хвост и очередью разнес локтевые суставы с одной стороны. А потом завалил многоножку на бок, поближе к решетке.

Уцелевшие ного-руки все еще скребли по полу, пытаясь ползти. Хвост судорожно дергался, позвоночник рефлекторно изгибался.

Я перевел дух и оглянулся на группу. Люди жались друг к другу, бледные как смерть. Только Амару стоял спокойно, с интересом разглядывал дрыгающиеся останки.

— Твою мать… — выдохнул уборщик Фёдор, сжимая нож побелевшими пальцами.

— Оно же все еще шевелится! — выдохнула девчонка с сиреневыми волосами.

— Зато не кусает, — сказал я, снова окинув взглядом это чудо природы и техники. — Проходите мимо, с другой стороны, метров на пятнадцать вперед. И подождите там меня.

В этот момент многоножка дернулась, пытаясь вытолкнуть свое тело на середину, и со свистом ударила хвостом.

— Да что ж тебе никак неймется, — проговорил я, и, ухватившись за хвост руками, прижал тварь ногой к земле и взрывным ударом переломил ей выступающий отросток позвоночника, выполнявший функцию хвоста. — Живей, давайте!

Все потянулись вдоль стены — по одному, по двое.

Уборщик Федор попытался взять ребенка у Амару из рук, чтобы помочь, но тот смерил его таким взглядом, что тот осекся и отстал.

Темноволосая шлюшка, проходя мимо меня, прищелкнула языком и почти осязаемым взглядом скользнула по спине и по заднице.

— А ты, оказывается, машина, — протянула она, лизнув влажным языком нижнюю губу. — Интересно, это у тебя во всех сферах так?

— Что, профессия с хобби совпала? — хмыкнул я.

Девица хихикнула, натолкнулась на строгий взгляд напарницы и с недовольным вздохом прошла мимо, покачивая бедрами.

И тут старушка, Елизавета Анатольевна, вдруг пошатнулась.

— Ох… — выдохнула она тихо и стала заваливаться на бок.

Дмитрий Валентинович, доктор наук, неловко подхватил ее под локоть. Ему на помощь подоспел Ярый.

— Воды бы ей… — растерянно проговорил доктор. — У кого-нибудь есть вода?

— Ну началось, — закатил глаза бородач.

Люди зашевелились, загудели, пожимая плечами. Воды ни у кого не было.

— Похоже, бабка скоро того, — с усмешкой выдала девчонка с бритой головой. — Не для стариканов прогулочка.

— Да если бы, — пробубнил бородач. — Она нас всех переживет и все нервы вынет…

Я выразительно покосился на него. Так, чтобы он заметил.

И он заметил. И сразу умолк, отвернувшись в сторону.

— У меня только пиво, — виновато сказал красноволосый, и, толкнув подружку локтем в бок, вытащил из-за пазухи помятую банку. — Но оно теплое уже…

— Да вы с ума сошли, не надо пиво, — поморщился доктор.

— Все хорошо, — тяжело дыша, принялась успокаивать всех остальных старушка. — Я сейчас… Постою немного, и пойду. Это я просто разволновалась немного…

Пока Елизавета Анатольевна виновато обещала, что скоро с ней все будет прекрасно, до меня вдруг отчетливо дошла простая и страшная мысль: мне нечем их всех поить. И кормить. Вообще.

Одна банка пива на всю толпу — это каждому по глотку сделать.

А больше ничего и нет.

У них и сумок ни у кого с собой не было, кроме ночных бабочек и старушки. И то их с трудом можно было назвать сумками — так, помаду и очки положить.

Даже если разлом найдется быстро, мы не сможем сразу выйти наружу. Обычно все игровые разломы возвращали меня в ту же точку, где я заходил в рифт. А это значит, что мы шагнем прямо в разыгравшуюся бурю.

По-любому нужно будет выждать несколько дней. А у нас нет никаких запасов.

И вокруг только какая-то мерзкая мякоть, слизь и металлические твари, которые не дохнут.

Это тебе не тюремный рифт, здесь на охоту за дурами не сходишь. И что мне делать с ними со всеми?..

Я перевел взгляд на Амару. Он только что, грубовато приложив уборщика Федора плечом, отошел чуть поодаль и смотрел на мумию, насаженную на штыри. Та все еще шевелилась. Смотрела на нас красными глазами. Дергалась.

— Амару, — позвал я тихо, по-английски.

Он обернулся. В глазах — вопрос.

— Не трогай его, — кивнул я на мумию.

— Он страдает, — спокойно ответил Смерть.

— Но, если помрет, еще неизвестно, какая будет реакция. Может, сбежится вся стая таких уродцев. Нам сейчас толпа тварей ни к чему.

Амару помолчал. Потом едва заметно кивнул и отвернулся.

Я подождал еще минуту, пока старушка придет в себя. Доктор и Ахмед помогли ей подняться. Теперь она шла, опираясь на руку доктора, мелко перебирая ногами и тяжело дыша.

— Дальше пойдем медленнее, — сообщил я всем. — Смотрим в оба. Если кто заметит движение — сразу сигнал.

Мы двинулись дальше по коридору с решеткой. Свет пульсировал все так же мерзко, в такт чему-то живому и больному. Штыри по бокам тянулись бесконечной чередой, и на многих все еще висели останки. Голые, истлевшие, превратившиеся в скелеты.

А метров через двадцать я увидел еще одно целое тело того же вида: широкогрудый, с вытянутой мордой. Но этот был свежим. Совсем. Кожа еще не успела высохнуть, местами кровоточила, из ран сочилась сукровица. Глаза были закрыты, грудь слабо вздымалась на вдохе.

Старушка охнула. Наталья-блондинка, покачиваясь на своих платформах, наскоро перекрестилась, шевеля губами.

Ее подружка скорчила недовольную гримасу.

— Интересно, а ты когда клиенту сосешь, тоже крестишься?

— Вообще-то здесь приличные люди есть, — проворчал бородач. — Хватит уже этого вашего… профессионального юмора!

— Тихо! — жестко прикрикнул я на всех, отмечая про себя, что микроклимат в группе начинает портиться.

Поначалу у всех в голове пульсировала только одна мысль — выжить. А выживать удобней в группе. Поэтому на первом этапе все испытывали друг к другу если не симпатию, то какое-то расположение, как к еще одному чудом выжившему представителю своего вида. И каким уж он был, не имело никакого значения.

Но долго такое состояние обычно не держится. Оно сменяется раздражением и нервозностью. Если человеческое сердце весит всего около трехсот грамм, то говна в кишечнике обычно порядка полкило. И это не образное выражение, а среднестатистические данные, которые доказывают, что в человеке по определению больше говна, чем сердечности.

Поэтому время от времени надо их взбадривать, чтоб не забывались.

Неожиданно коридор сделал крутой разворот, и мы оказались в полукруглом тупике, пропахшем какой-то тухлятиной и сортиром. Потолок здесь спускался совсем низко, я бы мог легко дотянуться до него рукой. Вдоль мягких, складчатых стен не торчали никакие провода или устройства. Зато по центру стоял большой операционный стол. Массивный, металлический, с ремнями и фиксаторами на все конечности. Рядом — столик на колесиках, заставленный склянками, пробирками, колюще-режущими инструментами, микросхемами. Часть из них была в крови.

Ни одной живой или полумертвой души вокруг не было видно, но при этом явственно слышались какие-то всхлипы, чавканье и приглушенное мычание.

— Всем назад, метров на тридцать, — приказал я. — Амару! Ты со мной.

Парень кивнул. Повернулся, чтобы передать кому-нибудь девочку. Проигнорировал протянутые руки уборщика Федора и передал ребенка Ярому.

— Хватит вам уже подкашливать и постанывать! — прикрикнул вдруг на Федора бородач. — Если больны — отойдите от остальных куда-нибудь подальше, и там подкашливайте!

— Да я не болен, я просто криком глотку сорвал, — с виноватым видом пробормотал Федор.

— Слышь, ты, дядя, — обернулся на вечно недовольного Михаила Ярый. — У меня, конечно, руки заняты, но я и ногой в челюсть зарядить могу.

— Мать вашу, мне конфликты ваши разруливать или жопу прикрывать, чтобы живыми остались? — со злом выпалил я.

Мои подопечные разом усовестились, умолкли.

И мы вдвоем с Амару двинулись осматривать странную операционную.

Я быстро определил, откуда идет звук.

В складках стен имелись два прохода, которые сразу было трудно заметить. Приглушенные звуки и возня доносились из глубины одного из них.

Мы с Амару переглянулись, кивнули и бесшумно протиснулись внутрь.

И оказались в огромном помещении, большую часть которого занимал… загон.

Он был от пола до потолка огорожен металлической решеткой, за которой ворочалась куча живых тел. Много, не меньше сотни. Широкогрудые низкорослые человечки, мужчины и женщины, совершенно голые, лежали, сидели, стояли, дрочили, ползали друг по другу в собственных нечистотах и здесь же по-собачьи сношались, прямо среди грязи и любопытных детенышей.

Некоторые при виде нас проявили любопытство и подползли поближе к решетке.

Но большинству было все равно. Они занимались своими делами, время от времени выхватывая из того месива, что наполняло их загон, куски чего-то съестного и с наслаждением чавкали.

Меня едва не стошнило. И от зрелища, и от жуткого запаха, который стоял здесь. Я перевел взгляд на своего юного напарника.

Лицо Амару даже не дрогнуло. Он только чуть прикрыл нос тыльной стороной ладони и огляделся.

— Ничего полезного или опасного я здесь не вижу.

Я кивнул, не в силах оторвать взгляда от происходящего в загоне.

Я видел цивилизацию, где люди хотели стать подобными богам. Они построили пирамиды, придумали выращивать глаза Минервы внутри своих рабов и жаждали силы и вечной молодости. Потом деградировали до уровня тоталитарной секты, но эту логику я хотя бы мог понять.

Я видел еще один странный мир, где люди превратили себя в настоящих мутантов. Эти усиливали себя различными присадками и препаратами. Сначала они тоже хотели силы и власти. Потом — просто выжить.

Но что происходило в этом лабиринте, я не мог понять в принципе. Люди деградировали до уровня гуппи? Чтобы жрать, рожать, срать и трахаться? И создали касту роботов, которые их охраняют и обслуживают? Но тогда что означали те бедняги на решетке? Или, может быть, это тоже чьи-то рабы, которых используют хозяева? Но для чего? Чтобы развешивать их на штырях коридора?

— Давай второй проход осмотрим, — предложил я.

Амару кивнул.

Мы вернулись в операционную и протиснулись во второе ответвление.

Здесь было тихо и сухо. А в стене потемневшим металлом поблескивали гладкие створки дверей, рядом с которыми располагался вертикальный саркофаг, от которого к дверям тянулись связки трубок и проводов.

Я попытался нажать на двери, но они не открылись.

— Помоги мне, — попросил я Амару, и мы уже вдвоем постарались разомкнуть створки, как у лифта.

Бесполезно.

Парень повернулся к саркофагу.

— Может быть, дело в нем?..

Он осторожно тронул крышку, и она неожиданно распахнулась, как будто нажал на невидимую кнопку, и сработала какая-то пружина. А изнутри на пол вывалилась коричневая мумия.

Амару вздрогнул от неожиданности. А я, вооружившись маленьким фонариком, осторожно заглянул внутрь.

Там снова были какие-то зазубрины, зажимы и штыри.

И датчики, подмигивающие красными огоньками.

— Что это вообще за хрень? — проговорил я.

— Осторожней, — сказал Амару. — Здесь некоторые механизмы приходят в движение…

И в этот миг устройство внутри зашевелилось и загудело. Штыри высунулись из глубины, воткнувшись мне в руку с фонарем, зажимы заклацали, пара датчиков на мгновение мигнули зеленым, двери зашипели, а крышка саркофага вдруг дернулась, как на пружинах.

В этот миг я сдернул руку с шипа, и все снова стихло. Было только слышно, как моя кровь капает на пол.

— … от близости к ним живого тела, — закончил свою фразу Амару.

— Вот уж точно, — выдохнул я.

И, оторопело уставившись на дверь, тихо выругался, не желая верить собственным выводам.

— Думаю, ты все правильно понял, — отозвался Амару. — Чтобы открылась дверь, нужно поместить туда жертву.

— А может, хватит одной моей руки?.. У меня хорошая регенерация, могу себе позволить, — со слабой надеждой в голосе проговорил я.

— Здесь тридцать датчиков, — сказал Амару, обводя взглядом содержимое саркофага. — А когда ты нанизал свою руку, зеленым загорелись только два.

Он наклонился к мумии, и мы на пару насчитали в ней пятнадцать глубоких сквозных ран, не считая множественных следов от не настолько глубоких уколов.

Пятнадцать ран. Тридцать датчиков. Получается, по два на каждый большой штырь.

— Все равно давай попробуем, — предложил я. — Я подставлю руку под два штыря сразу, а ты попробуешь открыть двери.

— А если саркофаг просто захлопнется и отрубит тебе руку? — предположил Амару, осматривая край крышки.

— Не успеет. Я быстрее.

Помолчав несколько секунд, парень, наконец, кивнул.

— Ладно.

Я сосредоточился, примерился и…

Насадил руку сразу на два штыря.

Механизм саркофага опять загудел, четыре датчика вспыхнули зеленым, в крышку пришлось упереться ботинком, и металлический край начал медленно прорезать подошву, пока Амару пытался что-нибудь сделать с шипящей дверью.

Бесполезно.

Я сдернул руку со штырей.

Тяжело дыша, мы оба смотрели на саркофаг. И понимали: раз эти двери так запечатаны, значит, наверняка это то самое место, которое мы искали. Спуск на Первый круг.

Вот только как нам туда войти?..

А потом вдруг раздался грохот, пронзительный вой и женские крики, за которыми тут же последовал выстрел.

Мы бросились в операционную, и едва не врезались в людей, бегущих нам навстречу.

А из центрального коридора, неспешно перебирая ногоруками, ползли две многоножки. И в пасти первой трепыхалась девчонка с выбритой наполовину головой, из числа пирсингованной молодежи.

Её ноги дергались в воздухе. Глаза вылезли из орбит. Она пыталась кричать, но из раздавленной груди вырывался только хрип.

Ахмед, бледный как мел, снова нажал на спусковой крючок.

Грохот. Пуля вошла твари точно в башку. Из разлома брызнули искры, но челюсти разжались только через секунду.

Тело девушки упало на пол.

Тварь сердито взвизгнула и, ломая еще живую девчонку своим весом, двинулась вперед…

Я видел, как красноволосый растопырил руки в нелепой попытке прикрыть своей тощей грудью Ярого с ребенком. Как светловолосая девица, спотыкаясь в своих сапожищах на платформе, поддерживает Елизавету Анатольевну под левый локоть, помогая доктору.

И как брода вытолкнул вперед себя девчонку с сиреневыми волосами.

Вот же ублюдок!..

— Все — туда! Живо! — заорал я, махнув рукой в сторону прохода, из которого мы с Амару только что выбежали. — Кто с оружием — перекрыть выход!

Люди бросились в узкий проход, толкая друг друга.

А я рванул вперед, срывая с шеи автомат.

И вместе со мной, с ножом наперевес, ломанулся уборщик Фёдор, сверкая выпученными глазами с расширенными зрачками.

Идиот!

— Назад!!! — крикнул я.

Но поздно.

Хвост первой твари хлестнул воздух, и Фёдора сбило с ног, как кеглю. Раздался противный костный хруст, и он рухнул, выронив нож.

Тварь даже не смотрела на него. Один рывок — и ее челюсти сомкнулись у него на голове.

Фонтан крови ударил в потолок, забрызгал стены, залил пол.

Тварь выплюнула то, что осталось от черепа, и ее сегментированное тело метнулось ко мне.

От ярости у меня аж дыхание перехватило.

Я потерял двоих на ровном месте!

Метнувшись на скорости к операционному столу, схватил с него тяжелую металлическую хрень, похожую на лом. И развернулся к тварям.

Для меня они были медленными. Односложными. Удар — перелом, удар — отлетевшая конечность. Пока хвост успевал опуститься сверху вниз, я успевал сломать пару рук и отойти в сторону.

Но для обычного человека они — смерть с молниеносными конечностями.

Треск позвонков и вой заполнил пространство вокруг.

Я ломал их и крушил, в меня летели искры и брызгало масло.

До тех пор, пока вместо тварей не осталась куча бессмысленно дергающихся фрагментов.

Отпустив время, я остановился, тяжело дыша.

В операционную, оттолкнув плечом Ахмеда, влетела девчонка с сиреневыми волосами. Не обращая внимание на дергающиеся куски полуроботов, она бросилась к подруге.

— Дура… — шептала она, тряся труп. — Дура ты, дура… Зачем? Ну скажи мне, зачем⁈

Красноволосого парня снова вывернуло.

Ахмед медленно вышел из прохода и, уронив руки, уставился на тела остекленевшими глазами. Пистолет болтался в ослабевших пальцах.

Итак, что мы имеем.

В итоге у меня уже погибли трое.

Остались две проститутки, старушка, доктор, трое парней из молодежной компании и сиреневая девочка, один эсбэшник, один уборщик Ахмед. И маленькая девочка.

Я повернулся к Ахмеду.

— Почему девчонка оказалась позади тебя? Разве я не сказал, что ты — замыкающий? — спросил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать и не проломить ему голову от злости. — Так какого хрена⁈

Ахмед дернул кадыком.

— Она сказала… ну, ей нужно того… — выдохнул он. — Ну, того. И чтобы я отвернулся. Вот я и отвернулся… Прости, командир. Виноват.

— Что ее, недержание, что ли, накрыло? Пять минут потерпеть не могла? — выругался я.

И тут из-за спин молодежной компании раздался тихий голос. Мелкорослый тощий парень с копной кудрявых волос, который до сих пор молчал и вообще был удивительно незаметным, вышел ко мне и проговорил:

— Да не в туалет она хотела… — проговорил он, глядя в пол. — Ей просто дозу надо было. Вот она и… отошла. Ахмед не виноват.

Я медленно выдохнул.

— Супер, — проговорил я, обводя взглядом всю группу. — У кого еще химоза с собой?

— Ни у кого, она у одна такая, честно, — отозвался паренек.

В этот момент красноволосый, подтерев ладонью рот, вывернул карманы куртки, и на пол посыпались пестрые фантики с аккуратно завернутым в них содержимым и несколько ампул.

Все обернулись на него. Красный стоял весь бледный, с трясущимися губами.

— Это я виноват, — пробормотал он, шмыгнув носом. — Я ей дал! Думал, она так успокоится…

Я тихо выругался себе под нос. Вот и успокоилась, блин.

— Потому что не надо было брать их с собой! — с яростью выкрикнул бородач. — Нормальный человек погиб из-за этих уличных отбросов!

— Естественный отбор в чистом виде, — вздохнул доктор.

— Она не отброс! — взвизгнула девчонка с сиреневыми волосами, все еще сжимая в руках мертвое тело. — Она моя подруга!

— Хватит! — прикрикнул я разом на всех. — Ваш якобы нормальный человек тоже еще тот молодец. Полез с ножом на робота. Тоже, что ли, хапанул чего-то для храбрости?

Старушка отпустила руку доктора. Подошла к сиреневой девочке, обняла ее. Та неловко обхватила Елизавету Анатольевну руками и разрыдалась, размазывая густую косметику по ее чистому платью.

— Тише, — прошептала старушка, поглаживая девушку по волосам. — Тише, детка…

И тут из прохода, где все только что прятались, донесся нежный голос темноволосой красотки:

— Извините, что вмешиваюсь… Мы что, должны кого-то засунуть в эту штуку?..

Вот ведь догадливая девица.

Все немного затихли, обернувшись на нее.

А потом — перевели вопросительные взгляды на меня.

Я кивнул.

— К сожалению, так и есть. Нам нужно войти в те двери — поверьте моему опыту, это действительно так. А чтобы войти в двери, нам нужно кого-то поместить в саркофаг, — я подошел к телу Фёдора. Точнее, к тому, что от него осталось. И, кивнув на него, добавил. — Например, его.

Я хотел взвалить тело на плечо, но тут мне на помощь поспешил Ахмед, и мы вдвоем, подхватив тело, потащили его к дверям.

Поместить безвольно мертвеца в вертикальный саркофаг оказалось не такой простой задачей. Но наконец я справился, прижал его крышкой.

Ничего.

— Подержите тут кто-нибудь, — обратился я к мужчинам. — Только сами больше ничего не трогайте.

И, доверив саркофаг эсбэшнику, подошел к дверям.

Тишина.

Не работает.

Первый круг не хотел принимать мертвую жертву.

Молчание в комнате стало напряженным и густым.

— Да посадите туда вторую крашеную дуру, и дело с концом! — выкрикнул бородач, пока я пытался в очередной раз поправить покойника в саркофаге и по-другому прижать его крышкой.

— Рот закрой, тебя не спрашивали! — зыркнул на него злобным взглядом Ярый.

Я медленно перевел взгляд на бородатого.

Ну, держись, Михаил. Теперь ты меня достал окончательно. Попробуй теперь меня убедить, что ты не заслуживаешь того, чтобы сдохнуть!

И вместо того, чтобы сказать ему, какое он говно, и что я видел, как он толкал навстречу тварям эту самую девочку, которую он теперь предлагал поместить в саркофаг, вдруг цинично спросил, прищурившись.

— Крашеную дуру, говоришь? Ну, она хотя бы идет сама. Может, лучше бабку?

Елизавета Анатольевна охнула, схватившись за сердце. Сиреневая ее поддержала. Доктор поднял на меня испуганные глаза.

— Ну, если рационально рассуждать… — протянул бородатый. — Может, и так. Старуха все равно живая не дойдет до конца пути.

— Ты совсем рехнулся⁈ — выкрикнула сиреневая. И я не понял, было это адресовано бородатому или мне. Проститутки, дрожа обнялись, как родные сестры.

— Хотя, вообще… — я демонстративно повернулся к Амару, держащему на руках свою живую ношу в пижаме. — С этой нам вообще будет не сладить, когда она проснется. Да и руки оттягивает…

Амару вопросительно поднял бровь.

— Да ты что, командир!.. — взорвался Ахмед. — Ребенок же!

— Никто не тронет гражданских, — просипел эсбэшник, сжимая в руках оружие.

— Может быть, просто это не та дверь, в которую нам нужно войти?.. — со слабой надеждой в голосе проговорил доктор. Может, нам надо вернуться и пойти по коридору в другую сторону?

— Ну конечно же, раз доктор сказал, надо срочно вернуться! — разозлился Михаил. — Ему, видишь ли, дурно, он хочет найти другое решение! А все остальные вокруг — идиоты! Ребенок видишь ли! А когда она орать начнет в истерике, ты ее успокаивать будешь⁈ — истеричным голосом возмущенно воскликнул бородатый. — Послушайте, вам же сказано — нам все равно кого-то туда засовывать! Или, может, ты хочешь туда залезть⁈ А? Доктор? Или вы все? Стоите тут, смотрите на меня осуждающе. Смотреть и молчать легко, а вот решение принимать — трудно! Все хотят остаться чистенькими за чужой счет!

— Как будто это решение будешь принимать ты! — выкрикнула блондинка.

— Нет, дорогая, это решение будет принимать он! — прокричал ей в лицо бородач, тыкая пальцем в меня и дрожа от адреналина. — Он! Понятно? И ему виднее, кто может быть полезным группе, а кто — обуза!..

Я только головой покачал.

Вообще у меня была мысль каким-то образом разломать решетку загона и попробовать вытащить жертву оттуда. Противно, конечно, но что поделать. Судя по всему, их для того там и разводят, чтобы пускать на всякие надобности, как частные фермеры разводят кур.

Но теперь у меня имелась идея получше.

— Ну, раз уж мне виднее… — усмехнулся я. — Как говорится, спасибо за оказанное доверие.

И в следующее мгновение я на скорости схватил бородатого ублюдка за шею. Подтолкнул к саркофагу, распахнул дверцу ногой, так что тело Федора вывалилось изнутри. А потом засунул туда Михаила.

Механизмы внутри саркофага пришли в движение. Штыри высунулись из глубины, прошивая грудь, живот, ноги, датчики вспыхнули зеленым.

Бородач истошно заорал, но я тут же захлопнул дверцу, и его голос стал едва слышен.

Зато откуда-то из глубин Чистилища донеслись стоны и вздохи — видимо, повешенные на штырях страдальцы каким-то образом были связаны со всеми остальными механизмами и чуяли чужую смерть. Внутри саркофага гудело, двери зашипели…

Я обернулся на притихшую группу.

Старушка закрыла лицо руками.

— Извините за эту сцену, — проговорил я. — Мне просто нужно было убедиться.

Ярый удовлетворенно кивнул головой.

— Норм, мужик. Все путем.

Эсбэшник расслабился, а Ахмед, прищелкнув языком, громко провозгласил:

— Собаке собачий смерть.

— Аминь, — одними губами прошептала Наталья.

И в этот момент двери со скрежетом отворились.