Прошло несколько лет. И вот примерно на пятый год небо устроило так, чтобы на сцене, где шел спектакль под названием «Судьба Чхунхи», появилось новое действующее лицо, и оно круто изменило ее однообразно тянувшуюся жизнь на заводе, оторванном от всего мира. Все пространство перед печами сплошь было заставлено кирпичами, но Чхунхи без устали продолжала делать свое дело, как рабочий муравей, рожденный с генами трудяги.

Незаметно ее возраст приблизился к тридцати пяти. За это время она совсем одичала и начала стареть: грудь обвисла, на теле со следами от многочисленных ран появились морщины. Таковы законы силы тяжести. От тяжелой работы руки покрылись мозолями, огрубели и стали шершавыми, как ствол дерева, а кожа дочерна загорела на солнце. Она выглядела настолько грубой и неуклюжей, что ее с трудом можно было назвать самкой, но одинокую душу по-прежнему заполняла тоска по исчезнувшим людям. Каждый вечер она стояла во дворе завода, облюбованном светлячками, и смотрела на огни проходящего поезда. Она верила, что когда-нибудь на этом поезде в долину вернутся люди.

Однажды летним вечером Чхунхи месила глину. Недавно ее посетила новая мысль относительно одежды, истрепавшейся настолько, что едва прикрывала тело: поверх оставшихся волокон ткани она намазала глину, которая оказалась очень практичным материалом. Она не только защищала кожу от палящих солнечных лучей, но и спасала от комаров и другого гнуса. Чхунхи использовала способ, каким защищаются на природе слоны, и, живя в диких условиях, дошла до него своим умом. Расправляя уставшую поясницу, она подняла голову и вдруг увидела вдали под железнодорожными путями белый столб пыли. По дороге, ведущей на завод, несколько лет назад последней прошла Чхунхи, и с тех пор никто больше не появлялся. От страха, удивления и волнения в груди запрыгало сердце. Наконец пыль, вынырнув из-за угла, стала приближаться к заводу. Это был грузовик.

Сердце Чхунхи заходилось от радости. Кто-то издали увидел кирпичи, что она изготовила! Поэтому люди наконец возвращаются на завод! Слезы готовы были политься из глаз. Грузовик подъезжал все ближе и ближе. Она бросилась со всех ног к воротам. Машина остановилась перед ней. Однако кузов, где обычно находились рабочие, оказался пустым. Открылась дверца, и из кабины вылез только один мужчина. Незнакомый мужчина. Он увидел Чхунхи и от удивления широко раскрыл глаза. Да и как было не удивиться, если перед ним стояла обмазанная красной глиной женщина, через дыры в лохмотьях просвечивали голые груди. Чхунхи поняла, что ситуация складывается совсем не так, как представлялось ей. После выхода из тюрьмы она впервые увидела мужчину. И, испугавшись, отскочила от незнакомца, спряталась за печь и на безопасном расстоянии стала наблюдать за его действиями.

Мужчина оглядел заводской двор, весь заставленный штабелями кирпичей. Был он высокий, крупного телосложения. Взяв кирпич, внимательно рассмотрел его и удовлетворенно кивнул головой. Затем повернулся к печи, где пряталась Чхунхи, и помахал рукой, подзывая ее к себе. От страха она отбежала еще дальше, схоронилась в траве и вся напряглась при мысли, что в крайнем случае свернет мужчине шею и вцепится в нее зубами. А он накачал воды из колонки и умылся. Потом уселся под тополем, прислонился к стволу и стал ждать появления женщины. Но ее не было ни видно, ни слышно, и тишину нарушали только цикады, трещавшие вокруг. Он широко зевнул, улегся в тени дерева и скоро захрапел. Чхунхи из высокой травы не сводила глаз с незнакомого пришельца.

Неизвестно, сколько он проспал, но наконец потянулся и встал с земли. Затем снова огляделся, ища глазами Чхунхи. Но она не появлялась. Он подождал еще немного и с таким видом, будто ему ничего другого не остается, начал укладывать кирпичи в кузов. Лишь тогда она осознала, что этот мужчина — враг. Ведь если он увезет все кирпичи, то люди никогда сюда не вернутся! В тот же миг в ней вспыхнула дикая ярость. Она потихоньку подкралась к мужчине, увлеченному погрузкой кирпичей и не замечавшему ничего вокруг, и, как хищный зверь, рывком напала на него сзади. Несмотря на возраст, силой она по-прежнему обладала мощной. Будь на месте мужчины какое-нибудь животное, ее вполне хватило бы на то, чтобы свернуть ему шею. Однако шея этого человека оказалась прочной настолько, что выдержала ее натиск. Внезапное нападение испугало его, но он быстро и без особых усилий освободился от ее захвата. Они стояли лицом к лицу, сцепив руки и не сводя глаз друг с друга. И вдруг она узнала его. Это был тот самый мальчик, с которым в детстве во дворе завода она мерилась силой. Чхунхи опустила руки. Неожиданная встреча смутила ее, она растерянно смотрела на него. Мужчина понял, что его узнали, и улыбнулся. И заговорил приятным голосом:

— Ну вот и узнала наконец. Но что ты тут делаешь одна, да еще в таком виде, вся в глине?

Это было сказано радостным тоном, однако Чхунхи, все еще опасаясь, бросала на него настороженные взгляды.

— А куда подевались люди, почему ты тут одна? И вообще, как ты тут живешь, что ешь? А готовые кирпичи кому продаешь? Как я заметил, здесь нет следов грузовиков, значит, сюда никто не приезжает за кирпичами. Ну а тогда зачем ты их делаешь? Что случилось за эти годы с заводом? Ничего себе! Ну и большую же ты груду костей навалила! Надеюсь, это не человеческие кости? Ты замуж-то вышла? Но почему не видно ни мужа, ни детей? А почему ты не собираешь вешенки? Они вкусные, грибы эти. Ты же не куришь. Зачем тогда держишь зажигалку? Она кажется очень дорогой. Надеюсь, ты ее не украла? И потом, зачем ты обмазалась этой глиной? Смотреть противно. Хотя, может, ты глину мажешь вместо крема?

Мужчине хотелось так много всего узнать, что он просто засыпал Чхунхи вопросами, но она ни слова не могла сказать ему в ответ. И тут он виновато улыбнулся:

— Ой, совсем забыл! Ты же не умеешь говорить.

Этот мужчина рано начал ездить по всей стране в грузовике своего отца. У него, как и у Чхунхи, в предплечье вместо двух находилась одна цельная кость, поэтому, отличаясь недюжинной силой, он с детства с успехом помогал папе в работе. Его отец, рано обучив мальчика вождению и показав все дороги, перестал крутить баранку из-за артрита, когда парню исполнилось шестнадцать лет. С того времени сын начал сам ездить по дорогам на грузовике. Был бы груз, и он носился по всем провинциям из одного места в другое, без разбору перевозя капусту и гравий, пиломатериалы и кирпичи, домашнюю утварь, рыбу и людей.

Проведя все свои молодые годы в дороге, в тридцать лет в конторе какой-то шахты он встретил женщину, работавшую в хозяйственном отделе, и женился на ней. Но прежде чем выйти замуж, она поставила водителю грузовика условие: прекратить все поездки и жить вместе, обосновавшись в одном месте. На заработанные ранее деньги он купил маленький магазинчик недалеко от шахты. Торговля приносила доход, на жизнь вполне хватало, и жена родила ребенка. Она была счастлива, чего нельзя было сказать о новоиспеченном отце. В ту минуту, когда он впервые увидел ребенка, его охватил страх от мысли, что теперь он будет связан по рукам и ногам, и ему придется всю жизнь находиться на одном месте, как быку или свинье в загоне для скота. Весь день он смотрел на новую дорогу за околицей деревни, а вечером, когда стало смеркаться, вдруг сел в свой грузовик, стоявший рядом с магазинчиком, и покинул дом. И больше не вернулся. После этого несколько раз он заводил женщин и какое-то время жил с ними, но стоило появиться ребенку, как в нем просыпалась тяга к свободе, и он отправлялся в новый путь. Дух бродяжничества, сидевший в нем, всю жизнь мотавшемуся по всей стране, определил его судьбу.

И даже у такого непостоянного человека в душе сохранилась память о немой девчонке, с которой он в детстве мерился силой на кирпичном заводе. Крупная телом, как мужчина, абсолютно непривлекательная, она вдруг вспоминалась ему, и ее лицо возникало перед ним, когда он проезжал какой-нибудь незнакомый город, когда всю ночь, доверившись только свету фар, крутил баранку на узких извилистых дорогах в горах, когда, уставший, укладывался спать в пахнущем плесенью номере придорожной дешевой гостиницы.

Для того чтобы увидеть ее, лет десять назад он приезжал в Намбаран. Но завод стоял пустой, люди покинули его. После, пока он устраивал жизнь с женщиной, затем покидал ее, и так несколько раз, водитель совсем забыл о немой. А вспомнилась она ему, когда он две недели назад проезжал мимо городка, расположенного недалеко от Пхёндэ. Ему захотелось увидеть взгляд ее простодушных глаз. Вдруг мелькнула мысль, что она могла вернуться на завод и сейчас находится там. Без всякой надежды он наугад повернул руль в сторону долины.

Они стояли и смотрели друг на друга. Мужчина понял, что опасности уже никакой нет, но Чхунхи по-прежнему не отпускало напряжение.

— Ладно. Не знаю, что здесь произошло за эти годы, но от тебя ведь все равно ничего не услышишь. Однако эти кирпичи не должны находиться здесь. Они для того и существуют, чтобы из них дома строить, а не хранить вот так. Как мне кажется, и тебе, молчаливая, деньги тоже нужны. Вот я и подумал, а что, если отвезти кирпичи на стройку и продать знакомому строителю? Конечно, я это сделаю не даром, должен же быть и мне какой-то навар, ведь так? Зато с тебя как с друга детства за перевоз возьму по специальному тарифу, недорого получится. Думаю, будет достаточно, если оплатишь мне бензин и накормишь рисом и супом.

Водитель грузовика продолжил грузить кирпичи в кузов. Но Чхунхи решительно преградила ему путь к штабелям.

— Ты чего, молчунья?! Я хочу помочь тебе. За эти кирпичи можно получить хорошие деньги, поверь.

Он смотрел на нее с таким видом, будто не понимает ее реакции. Ведь все же объяснил! Но Чхунхи продолжала стоять на его пути.

— Черт возьми! Вот как ты обращаешься с гостем!

Мужчина поднял вверх руки, показывая, что сдается.

— Хорошо. Кажется, я сегодня не вовремя явился, я все понял. Но если ты и дальше будешь такой же, то я очень расстроюсь. Может, поживешь и узнаешь, но я к женщинам не привязываюсь очень сильно. И вот что, хочу попросить тебя кое о чем. Когда я приеду в следующий раз, оденься как следует. Если по правде, то мне не нравится возбуждающая одежда. Пусть кругом лес, но ты же не волчонок какой-то, поэтому перед мужчиной не следует вот так открыто выставлять грудь, неприлично это.

Водитель балагурил, используя все свое красноречие, но Чхунхи по-прежнему стояла, закрывая собой кирпичи.

— Ну хорошо, молчунья. Если тебе нечего сказать мне в ответ, то я поеду. Будь здорова!

Он без сожаления забрался в кабину и завел мотор. Разворачиваясь, сказал на прощание:

— Но все-таки я рад, что увидел тебя живой. Ты не против, если я иногда буду навещать тебя? Но когда приеду, сказать точно не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Мужчина улыбнулся открыто, развернулся и покинул завод. А Чхунхи продолжала стоять, обеими руками закрывая свои кирпичи. Но в тот момент, когда грузовик, подняв облако пыли, проезжал под мостиком, в ее голове вдруг возникла картинка из прошлого: колонна машин, доверху груженных кирпичами, едет куда-то по дороге. Однако грузовик мужчины уехал с пустым кузовом. Да! Что-то получилось неправильно. Кирпичи нужно делать и отправлять куда-то далеко на машинах или поезде, а не складывать во дворе завода. И только тогда люди увидят их и вернутся.

Чхунхи испугалась, сорвалась с места и, как сумасшедшая, помчалась за грузовиком. Чтобы остановить его, она изо всех сил вырвала из глубины горла крик, но, увы, эти звуки не смогли достичь губ и замерли внутри. Она неслась сквозь высокую траву, но вдруг зацепилась ногой за сорняк и растянулась во весь рост. Когда Чхунхи подняла голову, то не увидела грузовика, он уже исчез за мостиком. Груз бесконечного сожаления и разочарования придавил ее к земле, и она лежала, не в силах подняться. Казалось, грудь разорвется от горечи, обиды, хлынут потоком слезы. Она лежала, не переставая ругать себя, и вдруг незаметно начала беззвучно повторять все те грязные слова, что выкрикивал в тюрьме Алюминиевая Маска, пиная ее ногами.

— Ах ты, грязная дура! Жирная свинья! Беркшир! Тупоголовая немая дура! Как ты, будучи человеком, могла натворить такое, а? Таких гадин надо убивать! Умри же! Умри!

Грузовик уехал и больше не вернется. И люди никогда сюда не вернутся. Чхунхи лежала, сжавшись в комок, будто кто-то в тяжелых сапогах пинает ее, и горько плакала, роняя слезы в землю.

После того как грузовик уехал, Чхунхи от горя и тоски забросила все дела, перестала выходить на охоту. Силы покинули ее, и, слабея день ото дня, вскоре она была не в состоянии даже двигать рукой. И вдруг однажды — то ли во сне, то ли наяву — перед ней возник Джамбо. От него по-прежнему исходило сияние, но его черты просматривались как-то смутно.

— Что с тобой, девочка? Почему ты так лежишь?

Джамбо спросил со светлой улыбкой, но Чхунхи ответила с трудом:

— Я уже не девочка. Посмотри на меня. Я состарилась и от всего устала.

— Хо-хо, для меня ты всегда будешь девочкой. Ведь мы помним только образы, что видели до смерти.

— Однако, что это? Почему тебя так плохо видно?

— Так должно быть. Я постепенно исчезаю из твоей памяти.

От такого ответа Чхунхи еще больше расстроилась и закрыла рот. А Джамбо сказал:

— Послушай, девочка. Тебе надо взять себя в руки. Тот мужчина вернется.

Услышав о том, что водитель грузовика появится снова, Чхунхи от неожиданности приподнялась.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда знаю? Дурочка! А ну-ка, подумай. Зачем этому мужчине надо было приезжать на завод, где никого нет?

— Ты это о чем?

— Неужели до сих пор не поняла? Этот мужчина любит тебя, вот о чем я. Недогадливая ты моя!

Чхунхи лишь растерянно смотрела на Джамбо, будто не понимала его слов.

— Этот мужчина жалеет тебя, как и я, как и сестры-близнецы. Теперь до тебя дошло?

— Не знаю, что и сказать. Вообще, он не выглядит таким уж плохим… Он и вправду вернется?

— Подожди немного. Говорю тебе, он обязательно вернется.

Джамбо утешил, сказав, что водитель грузовика вернется, однако на душе у Чхунхи по-прежнему было тяжело и темно, потому что она не помнила такого случая, чтобы исчезнувшие люди возвращались. Прошло несколько дней, и она с трудом поднялась и направилась к ущелью проверить силки. К сожалению, в них никто не попался. Поймав в речке лишь несколько раков, она повернула назад. Поднявшись на холм, откуда просматривался весь завод, она, к удивлению, увидела стоящий во дворе грузовик. Обрадованная, Чхунхи на одном дыхании сбежала вниз. Куривший у колонки водитель увидел ее, бесцеремонно улыбнулся и сказал:

— Думал, ты уже ушла отсюда. Ан нет, оказывается, здесь. Еще немного — и я собрался бы уехать…

Не зная, как выразить свою радость, Чхунхи нерешительно потопталась на месте и вдруг протянула мужчине раков, которых держала в руках.

— Ух ты! Если их пожарить, будет вкуснятина, — сказал он с улыбкой. — Как хорошо — подарок получил. Но теперь и мне следует чем-то ответить.

Он достал из кабины котомку и положил перед ней.

— Вот, не подумай плохо, просто развяжи узелок.

Чхунхи осторожно раскрыла котомку и увидела там платье желтого цвета. Водитель грузовика со смущенным видом сказал:

— Вообще-то твоя одежда неплохая, но, когда ты в ней, я не знаю, куда глаза девать. А вот это — не уверен, подойдет ли тебе по размеру. Во всяком случае, я попросил самый большой…

Затем, выгрузив из кузова мешок риса и половину свиной туши, он повернулся к Чхунхи, смотревшей на него округлившимися глазами, и сказал:

— Это не для того, чтобы обременить тебя, просто прими это со спокойной душой. Мне хочется помочь тебе, вот и все. Никаких других мыслей я не держу.

Оставив ее и дальше стоять в растерянности, водитель снова полез в кабину.

— Ну хорошо, молчунья. Если ничего не хочешь мне сказать, то я поеду. Счастливо оставаться!

Он завел мотор и собрался уезжать, и только тут Чхунхи пришла в себя. Она бросилась вперед, преграждая путь машине, и показала сначала на кирпичи, сложенные во дворе, а затем на кузов. Водитель удивленно смотрел на нее, не понимая этих знаков, и тогда Чхунхи, боясь, что он уедет, быстро начала сама укладывать кирпичи в грузовик. Только после этого мужчина вылез из кабины и улыбнулся.

— Ну вот, кажется, до тебя дошли мои слова, сказанные в прошлый раз. — Он закатал рукава и встал впереди. — А это дело доверь мне. Я не могу заставлять слабую женщину заниматься такой работой.

Водитель отстранил Чхунхи и начал сам укладывать кирпичи в кузов, да так быстро и ловко, словно играючи, и сил у него было столько, что за один раз он мог перенести несколько десятков кирпичей сразу. Наконец кузов оказался полностью загруженным, и он обвязал его канатом так, чтобы ни один кирпич не свалился.

— Слушай меня, молчунья. Жди меня, пока я не продам все кирпичи. Но когда вернусь, сказать точно не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Мужчина уехал на грузовике, доверху груженном кирпичом. Чхунхи стояла в воротах завода и со спокойной душой наблюдала, как он уезжает. Ее переполняла надежда, что эти кирпичи уедут далеко и сделают так, чтобы люди снова вернулись на завод. Ведь уже одного доброго и сильного мужчину они призвали сюда!

Водитель приехал на грузовике с пустым кузовом примерно через неделю вечером. За это время воодушевленная Чхунхи снова принялась делать кирпичи. Выйдя из кабины, мужчина с довольной улыбкой достал из внутреннего кармана пачку денег и с гордостью сказал:

— Вот, смотри! Я же говорил, что за такие кирпичи можно получить хорошие деньги.

Но Чхунхи стояла, крайне разочарованная тем, что он не привез людей. Водитель протянул ей деньги, продолжая балагурить:

— Вот, получай. Скоро ты станешь богатой. Как придет это время, смотри, не забудь про меня, поняла?

Однако Чхунхи мотала головой, не желая брать деньги.

— Послушай, молчунья. Кажется, ты меня не за того приняла. Я не такой, чтобы обманывать женщину, как ты, не знающую, по каким правилам живут люди. Не делай из меня плохого человека, возьми это.

Мужчина опять протянул Чхунхи пачку, но она все так же мотала головой. Он воткнул деньги в свой карман с таким видом, что ничего другого не остается, и сказал:

— Ну хорошо, пусть побудут у меня на хранении. Не волнуйся, я помню, сколько и кому должен, для меня это серьезный вопрос. Мой кошелек надежнее любого банка. — Затем, посмотрев на лохмотья Чхунхи, спросил: — А почему ты не носишь одежду, что я привез тебе? Не нравится цвет? Пусть платье и недорогое, но это не просто первая вещь, что попалась мне на глаза на рынке. Черт возьми! Даже если тебе гордость не позволяет надеть его, надо хотя бы немного подумать о человеке, выбиравшем тебе подарок, подумать, каково ему при этом!

Подаренное платье Чхунхи положила в хозяйский домик и даже не примерила. У нее, боявшейся даже небольшой перемены, не возникало никакого желания снять робу, в которой она проходила более десяти лет, и надеть новую одежду.

— О, наверно, ты просто бережешь платье. Не надо. Я же купил не для того, чтобы оно где-то лежало, а для того, чтобы ты носила. Как износится, так я новое куплю, так что носи и не беспокойся.

В тот день водитель опять загрузил полный кузов кирпичей и уехал. Вот так между ними состоялась сделка. За проданный товар вместо денег он привозил рис, мясо и другие продукты, а также кастрюли, одеяло — домашнюю утварь, необходимую в хозяйстве. Он появлялся когда угодно, оставлял мешок риса или что-то другое, грузил кирпичи и уезжал, даже не пытаясь хотя бы немного сблизиться с Чхунхи. Он был довольно грубым мужчиной и не мог понять ее тонких душевных переживаний, но догадывался, что она отличается от обычных женщин.

Чхунхи еще усерднее выпекала кирпичи. Месила ли она глину, укладывала ли ее в форму — нет-нет да и поглядывала в сторону дороги вдоль железнодорожных путей. И с какого-то времени она поняла, что ждет не людей, покинувших завод, а именно его, водителя грузовика. Для нее, прожившей все это время за плотно закрытой дверью, ведущей в общество людей, самой осознать это было невозможно. Это чувство очень сильно отличалось от тоски по сестрам-близнецам или Муну. В плотно закрытой двери впервые образовалась щель, через которую хлынуло чувство, неудержимое, как огромная волна. Сначала она вдруг вспоминала водителя грузовика, когда месила глину или одна ела рис, когда через дыры в потолке смотрела на круглую луну, а с каких-то пор ее голова оказалась заполненной мыслями о нем. Чувство, испытанное впервые в жизни, привело ее в смятение. И с каждым посещением мужчины это смятение усиливалось. Все чаще по ночам она лежала без сна. Стоило лечь, как в голову приходили всевозможные мысли, они переплетались между собой, копошились, как личинки мух, и она ворочалась с боку на бок, а под утро уставала настолько, что не было сил перевернуться. Однако стоило забрезжить рассвету, как она вскакивала и выбегала из дома в ожидании мужчины. Таковы законы любви, которая пришла к ней так поздно.

Однажды Чхунхи отправилась на речку, где утонул Мун, и, что-то стирая, вдруг увидела свое отражение в чистой воде. Торчащие во все стороны волосы, растущие как сорняк, лохмотья тюремной робы и по всему большому телу безобразные следы от ран…

Чхунхи вспомнила женщину, которую когда-то давно любила ее мама, Кымбок. Белая, как слоновая кость, шея, удивительно нежные щеки, тонкая длинная талия… Кажется, Чхунхи смутно догадывалась, почему мама так любила ее. В тот день, вернувшись в дом, она наконец скинула робу, превратившуюся в тряпку, и надела желтое платье, подаренное мужчиной. К счастью, оно пришлось впору, будто сшили специально для нее. Через несколько дней водитель грузовика, увидев Чхунхи в новой одежде, с улыбкой произнес:

— Хорошо, что я выбрал именно это платье. Ты в нем… как бы сказать точнее… похожа на милого цыпленка.

После этого он покупал ей и другую одежду, но Чхунхи упрямо носила только это желтое платье. А все потому, что ей хотелось видеть его светлую улыбку. И наконец произошло самое драматическое и пугающее в ее жизни событие, и случилось это осенью того же года, месяца через три со времени появления на заводе этого мужчины.

В тот день Чхунхи перед колонкой устроила себе «баню». Она мылась и смотрела на следы от ран, покрывавшие тело. Прежде шрамы и рубцы не казались ей такими отвратительными, как сейчас. Особо мерзко выглядела грудь со следами большой и глубокой раны, полученной в схватке с медведем. Ей хотелось убрать эти рубцы, вызывающие жалость к самой себе. Хотелось иметь такую же белую гладкую кожу, как у той красавицы, с кем она встретилась в тюремной камере. Была бы ее воля, она бы сделала тело этой женщины своим.

Вдруг Чхунхи обнаружила рядом с собой мужчину. Когда он успел приехать, она не заметила, но грузовик находился неподалеку, а он стоял и смотрел на нее, обнаженную. Однако на его лице вместо обычной светлой улыбки проявилось нечто другое — странный блеск в горящих глазах. Совершенно незнакомое выражение. Забыв о том, что стоит совсем без одежды, Чхунхи с удивлением уставилась на водителя. И тут ей показалось, что этот блеск в глазах она уже видела. Он напоминал взгляд дядьки, качавшегося на голой маме той ночью, когда гремел гром. Это был какой-то нехороший знак.

Мужчина подошел к Чхунхи. Она настороженно отступила назад, но наткнулась пяткой на ветку дерева, упала на спину, интимное место раскрылось и предстало во всей красе в лучах солнца. Его глаза сверкнули огнем. Он стрелой бросился на нее и накрыл ее своим телом. Он весь дрожал. Она застыла от внезапного нападения. Мужчина стянул с себя штаны и, прижавшись к ее промежности, начал тереться чем-то горячим. Она ощущала его прерывистое дыхание на лице, чувствовала, как он давит на нее широкой грудью. Ей стало трудно дышать, удерживая на себе тяжелое тело, и она попыталась спихнуть его. Но в ту секунду, когда она уперлась ему в плечо, что-то горячее, раздвинув ее ноги, проникло в нее. Острая боль пронзила тело и лишила ее сил. В это самое место Алюминиевая Маска безжалостно вбивал дубинку, издеваясь над ней. Воткнув ее первый раз и увидев кровь, он сказал:

— Хм, только гляньте! Видать, девка еще. Но найдется ли такой сумасшедший, что захочет поиметь такое чудовище, как ты? Такой мерзавке, как ты, подойдет разве что собака или лошадь. Или я неправ?

Она подумала, что мужчина мучает ее, как Алюминиевая Маска. Оказывается, он плохой человек. Она извивалась под ним, пытаясь освободиться, но он еще отчаяннее прижимался к ней. Сопротивлялась она изо всех сил, но справиться с мужчиной не смогла. И вдруг в какой-то момент его тело напряглось, будто затвердело, и он скатился с нее, как бревно. В ее душе поднялась обида. Мужчина лежал рядом и тяжело дышал. Он был плохим, он сделал ей больно. Она приподнялась, чтобы вцепиться в него зубами, и неожиданно увидела совсем другое выражение на его лице. Только что сверкавшие незнакомым блеском глаза снова стали добрыми, как обычно. И смотрел он виновато и смущенно. Она растерялась. Она не знала, раздирать его нос или не надо этого делать. Вскоре мужчина, переведя дух, сказал:

— Извини, цыпленок. Я с самого начала не хотел, чтобы это у нас получилось вот так. Но не смог сдержаться, извини.

Это повторялось каждый раз, когда он приезжал. И всегда она напрягалась, и опять возникала боль, но она терпела и не раздирала его лицо. Чхунхи не могла понять, почему он, нормальный человек, вдруг начинал вести себя как плохой. Может, у него какая-то нехорошая болезнь, которую вызвали черви, как было у нее когда-то, думала она, и эта болезнь идет как раз от той странной штуки, что находится у него между ног. И как одноглазая вылечила ее, так и ей захотелось помочь мужчине справиться с болезнью. Однажды, когда он спал, она взяла нож и собралась отрезать эту штуку. В тот миг, когда лезвие коснулось члена, мужчина вздрогнул, вскочил, отнял нож и отбросил его подальше. Посмотрев на Чхунхи оторопевшим взглядом, он сказал:

— Ты с ума сошла, молчунья? Решила сделать меня кастратом? Но тебе следует знать, что пострадала бы ты сама, глупенькая.

До самой смерти Чхунхи так и не познала радости чувственной любви. Она довольно скоро поняла, что водитель грузовика поступает с ней так не для того, чтобы мучить ее, как это делал Алюминиевая Маска, а действует как обыкновенные животные, размножающиеся естественным путем, однако этот акт всегда вызывал у нее страх и неприятие. Ко всему прочему, даже после того как она перестала ощущать боль, пронзавшую ее до самой макушки, его глаза по-прежнему сверкали странным огнем, а тело напрягалось и становилось твердым. Каждый раз, пока мужчина пыхтел на ее животе, она ждала лишь одного: чтобы он скорее кончил свое дело и снова стал улыбчивым и добрым. Она ждала, когда он снова обнимет ее и звонким голосом начнет рассказывать истории, что происходили с ним или с кем-то, пока он разъезжал на грузовике по всей стране. Она не понимала того, что он говорил, но вкусный запах от его тела и приятный тембр голоса окутывали ее душу бесконечным спокойствием. А еше он делал так, чтобы она незаметно проваливалась в глубокий сон.

С какого-то времени Чхунхи начала готовить еду, когда мужчина приезжал к ней. Вспомнив давние сцены заводской жизни, как работницы готовили разные блюда в больших котлах, однажды она сварила рис и приготовила закуски к нему. Хотя рис порой оказывался жестковат и закуски пересолены, он всегда съедал все с аппетитом. Опустошив миску, он без всякого стеснения протягивал ее хозяйке и говорил:

— Положи мне еще риса, цыпленок. Ну и проголодался же я сегодня! Да и готовишь ты отменно — как тут не наесться до отвала. Потом пусть хоть желудок расстроится, но сейчас удержаться не могу.

Чхунхи и водитель грузовика сидели рядышком на открытой террасе дома как муж и жена и ужинали, а затем вместе ложились спать. Вот так с появлением незнакомого мужчины в полном достатке проходили осенние дни в Намбаране в том году, когда деревья оделись в необыкновенно красивый наряд, навевая бесконечную грусть.

Жизнь Чхунхи пошла по-новому. После десятилетнего пребывания в страшных условиях тюрьмы, многих лет одиночества вдали от людей эти несколько месяцев, прожитые вместе с водителем, нельзя не назвать благословенным временем. Если бы они и дальше жили вот так вместе, то, может быть, Чхунхи воздалось бы сполна за все перенесенные страдания. Однако жизнь королевы закончилась не так легко. Безжалостная судьба уготовила ей еще более суровые и жестокие испытания.

Через несколько дней после первых заморозков водитель грузовика в очередной раз приехал на завод.

В преддверии холодов он привез Чхунхи теплую куртку. Как всегда, увидев ее, он тут же задрал юбку, собираясь заняться привычным делом. Однако в этот раз его внимание привлек выпиравший живот. Чхунхи всегда была толще других женщин, но сейчас живот выглядел слишком большим, и он понял, что она беременна. Внезапно на его лицо легла тень. Он слез с ее живота и осторожно опустил подол юбки. Она почувствовала что-то неладное. Мужчина попытался скрыть свое настроение, неловко улыбнувшись, но в глазах его появилась жесткость. В тот день он не смог даже доесть миску риса, а когда укладывались спать, все отводил взгляд. Затем лежал и, поглаживая волосы уснувшей рядом Чхунхи, то и дело тяжело вздыхал.

Утром Чхунхи, открыв глаза, не увидела рядом с собой водителя. Исчез и грузовик, стоявший во дворе. Ей показалось странным, что мужчина-балагур покинул ее без обычных долгих прощальных слов. Такого не было никогда, чтобы он уехал, даже не попрощавшись. Весь день ее не покидало дурное предчувствие, и, даже работая, она постоянно бросала взгляд в сторону мостика.

А водитель в это время вел свой грузовик по горной дороге далеко от кирпичного завода. Для всякого человека, завязавшего любовные отношения, зачать новую жизнь означает счастье, но для него это было не так. Как и в тот раз, когда он покинул шахтерский поселок, оставив там женщину с ребенком, его охватил страх при мысли, что теперь он связан по рукам и ногам и ему придется всю жизнь находиться на одном месте, как корове или свинье в загоне для скота. Он вел машину по извилистой горной дороге, и его душа болела от разлуки с Чхунхи, но на первом перевале он утешил себя мыслью, что раз уж ему досталась судьба бродяги, то ничего не поделать. На втором перевале он даже подумал, что Чхунхи вообще-то совсем нельзя назвать привлекательной женщиной. Когда он проезжал следующий перевал, его посетила мысль, что дороги проложены везде, а на обочинах всегда найдутся женщины. А женщина — всего лишь один из многих предметов, который мужчина должен добыть для себя в этом мире. И примерно на последнем перевале он уже был весь во власти надежды, что приедет в новый город, встретит там новую женщину и устроит с ней шикарную жизнь. Наконец грузовик свернул на широкую дорогу, и он до конца утопил педаль газа. Вот так водитель грузовика покинул кирпичный завод, и это был его последний путь оттуда.

Уже и первый снег выпал, а мужчина все не возвращался. Живот Чхунхи становился все больше. Она уже знала из наблюдений за жизнью диких животных, что после случки растет живот, а затем рождается детеныш. Время от времени поглядывая на дорогу, ведущую на завод, она ждала водителя грузовика. В ушах звучали его слова, которые он говорил ей каждый раз при прощании:

— Хорошо, цыпленок. До встречи! Но когда точно приеду, сейчас сказать не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Как и говорил, он уехал куда-то без всякого обещания, и завод снова опустел. Уже и зима была в полном разгаре, а он все не приезжал. Она чувствовала, как в животе сучит ножками ребеночек. Вместе со страхом за дорогое существо, растущее внутри нее, Чхунхи ощущала полноту, вздымающую грудь. Как наседка, высиживающая яйцо в плетеной корзине, она в одиночестве провела зиму в темной комнате.

Наступила весна, пришло время рожать, и она уже с трудом вставала на ноги. Живот надулся, как шар, кожа потрескалась, сосуды полопались. Чхунхи со страхом думала, не лопнет ли живот. И как назло, в это время закончились все продукты. Ничего другого не оставалось, как выйти в поле и добыть что-нибудь. Почти год она не занималась ни охотой, ни собирательством. Но ранней весной ни в поле, ни в ущелье не осталось ничего, что можно было бы съесть. И после этого до самого рождения ребенка ей пришлось страдать от жестокого голода, и был он насколько страшным, что невозможно выразить словами, невозможно думать об этом без слез. Она инстинктивно осознавала, что от голода страдает не только она, но и ребеночек, и от этого душевная боль усиливалась. Ее желание увидеть водителя грузовика стало еще горячее, она ждала его всем сердцем, всем своим существом, но он так и не вернулся.

Поздней весной того года Чхунхи родила девочку. Ребенок оказался настолько маленьким и слабеньким, что даже не закричал. Для роженицы ситуация оказалась столь же ужасной, как при ее появлении на свет в конюшне сестер-близнецов. Чхунхи зубами перегрызла пуповину, а детское место сварила и съела. Так повелел суровый инстинкт женщины, ставшей матерью. Она приложила ребенка к груди. Еле-еле вытекло жидкое молоко, младенец с трудом задышал. Глядя, как существо, которое она сотворила и выносила, сосет грудь, Чхунхи чуть не задохнулась от избытка чувств, переполнивших душу. Это была доселе неизвестная ей радость матери.

Однако радость оказалась недолгой. Со следующего дня Чхунхи пришлось ходить по ущельям и полям в поисках еды. Материнский инстинкт, шептавший, что ребенка надо кормить, гнал ее, несчастную, к природе, в высохшее поле. Она как сумасшедшая носилась по ущелью, но волшебная весна, показывающая набухшие почки на деревьях и цветочки на кустарниках, для женщины, только что родившей ребенка, обернулась временем невыносимого голода. Молока не хватало, и девочка, пососав пустую грудь, лишь бессильно плакала. Откуда взяться молоку, если роженице нечего есть? Чхунхи срывала молодые побеги разных трав, выкапывала корни деревьев, ловила полевых мышей — ела все, что можно было есть. Она отчаянно боролась с природой за жизнь слабенького ребеночка. Более простой, более естественной борьбы представить нельзя.

Наступило лето, и, к счастью, в ущелье появилось достаточно еды, чтобы вернулось молоко. Но и забот прибавилось. Мало того что она добывала еду и ухаживала за ребенком, так еще и начала обжигать кирпичи. Чхунхи думала, мужчина покинул ее, ленивую, потому что она перестала делать кирпичи. А ей так хотелось видеть его. Она тосковала по его звонкому голосу, приятному запаху тела и даже по тому самому нелюбимому ею делу, что происходило в постели. Ей хотелось, чтобы он узнал о родившемся ребенке. А еще хотелось показать ему это милое существо, сотворенное ими вдвоем. Это горячее желание она продолжала носить в себе всю осень, до прихода жестокой зимы.