Как и древний город, засыпанный вулканическим пеплом, Пхёндэ исчез из этого мира. Люди, потерявшие в том большом пожаре родственников, поспешно покинули эту проклятую землю, чтобы забыть о постигшем их горе, и торговцам, оставшимся без покупателей, пришлось сворачивать палатки. Когда закрылись стройки, уехали в другие города и чернорабочие в поисках новой надежды, собрали свои пожитки и женщины, зарабатывавшие на них. С отъездом женщин закрылись магазины одежды и косметики, предприятие по изготовлению вывесок и агентство недвижимости. Когда все приезжие уехали, вслед за ними потянулись многие коренные жители, хотя у них особых причин покидать родные места не было; они уехали, скорее всего, за компанию. Административные учреждения остались без дел и в конце концов распустили своих сотрудников. Пастор лишился прихожан, проповедь читать было некому, и ему пришлось закрыть церковь. Пхёндэ напоминал город после разгула страшной эпидемии. Даже днем здесь нельзя было увидеть и тени человека.

Чхунхи проходила мимо железнодорожного вокзала. Это было спустя десять дней после возвращения в Намбаран. Она боялась покидать завод, но не могла больше терпеть голод и вышла в поисках хоть какой-то еды. Вокзал, некогда живший бурной жизнью, закрыли через год после пожара, и поезда больше не останавливались на этой станции. Пхёндэ, покинутый людьми, в руинах разрушенных огнем зданий выглядел как город-призрак, мрачный и бесприютный. Несколько дней после трагедии здесь по улицам в поисках еды рыскали лишь собаки, потерявшие хозяев, но и они скоро разбежались по полям.

Чхунхи медленно шла по улице. Кузница, откуда она в детстве утащила наковальню, и магазин косметики, куда часто брали ее с собой сестры-близнецы, сгорели, и от них остались только каркасы. Огонь не пощадил и церковь, которую пастор выстроил из кирпича, полученного за удовлетворение страсти Кымбок. На макушке здания ветер теребил крест, сломавшийся посередине. Из окон уже не доносились страстные молитвы, умолкли голоса, выводившие христианские гимны. В церкви витала лишь таинственная тишина.

Через некоторое время Чхунхи стояла уже в другом месте — у здания кофейни. Когда-то здесь возвышалось чучело Джамбо. В доме, к счастью, уцелели оконные стекла, и на них можно было различить надпись — название заведения. Чхунхи показалось, будто она слышит мелодии душевных песен, что раньше раздавались из проигрывателя. Вспомнились сестры-близнецы и Джамбо, и ком подступил к горлу. Она перевела взгляд на большую дорогу, по которой дважды в день проезжала на спине слона. Величественно разросшийся посреди дороги куст декоративного злака перистощетинника, вымахавший выше человеческого роста, словно посмеивался над тем, что осталось от достижений цивилизации. Природа торопливо стирала следы деятельности человека.

Она шла между сгоревших зданий, пока вдруг не уперлась в огромный кинотеатр. Здесь Чхунхи в последний раз видела свою маму Кымбок. Кинотеатр «Кит», оказавшийся как отправной, так и последней точкой всех трагических событий, предстал в особо уродливом виде, демонстрируя противоречие между былой мимолетной славой и тем, что осталось от нее. Перед кассой, где всегда толпились зрители, лежала чудом оставшаяся в живых старая собака, привязанная к столбу. Морда ее выражала усталость от одиночества и голода. Длительный голод так истощил несчастное животное, что выглядело оно как заброшенная грязная половая тряпка. Это была та самая овчарка, которую Кымбок купила для Сурён, но, узнав, что красавица наигралась с ней, велела привязать собаку к столбу перед кинотеатром. Непонятно, как смогла собака выжить в пожаре и так долго стеречь свое место. Бедная овчарка увидела человека, но, очевидно, потеряв все силы, не в состоянии была даже лаять и только безразлично следила за движениями Чхунхи гнойными глазами.

Осматривая сгоревший кинотеатр, Чхунхи среди развалин вдруг обнаружила что-то блеснувшее на солнце. Она отбросила кирпичи и достала металлический предмет. Это была та самая серебряная зажигалка, любимая вещица Кымбок, из-за которой, по сути, сотни людей лишились жизни, но сама она, несмотря на прошедшие десять лет, осталась такой же блестящей, словно ее только что сделали. Чхунхи открыла крышку и осторожно попробовала высечь огонь. К ее удивлению, фитиль загорелся. Не мог в зажигалке остаться бензин, и заправить ее никто не мог, и тем не менее, как и десять лет назад, появилось ровное пламя. Произошло просто какое-то чудо. Инстинктивно почувствовав, что эта вещичка понадобится ей в борьбе за жизнь, Чхунхи спрятала ее в верхний карман тюремной робы.

Она весь день ходила по городу в поисках еды, но нашла лишь какие-то инструменты, которые могли бы пригодиться в хозяйстве, и ни с чем, голодная, вернулась на завод. Чхунхи оказалась последним человеком, побывавшим в Пхёндэ, а через несколько лет название поселка, от которого остались одни руины, исчезло со всех географических карт.

Почти неизвестно, что произошло после возвращения Чхунхи на завод, поскольку до самой смерти она не отходила от печей далеко, и нет ни одного свидетеля ее пребывания в Намбаране, который мог бы что-нибудь поведать о ней. Несмотря на это, мы можем продолжить рассказ по следам, оставленным человеком, чья суровая борьба за жизнь заслуживает уважения. Архитектор, посетив завод спустя несколько десятков лет, обнаружил там большую груду костей животных, какие-то приспособления, которые, очевидно, использовались для охоты на зверей, и несколько пустых ульев. Кроме того, Чхунхи рисовала на сделанных своими руками кирпичах, и по этим картинкам, пусть нечетким, можно представить, как ей жилось в эти годы. Поэтому можно утверждать: дальнейшая история нашей героини основывается на тех следах, что оставила она сама. Рассказ продолжается.

Прибыв на завод, Чхунхи провела там все время до самого последнего дня жизни, ни разу не выйдя к людям. Мир людей оставался для нее чужим, в нем царили беспорядок и нелепые правила, не поддающиеся ее пониманию; это был дикий мир, наполненный ненавистью, злостью, яростью. Однако может ли человек жить совсем один, оторвавшись от этого мира? Чхунхи всей своей оставшейся жизнью показала, что можно прожить без общества.

Вернувшись на завод, она столкнулась с первой проблемой — голодом. Это был самый серьезный и жесткий вопрос, вопрос жизни и смерти. Это вечное страдание — как Божья кара, которой подверглись Адам и Ева после изгнания из Эдемского сада, — преследовало Чхунхи до самой смерти.

Первые несколько лет она напоминала дикого зверя, живущего только ради того, чтобы остаться в живых. В долине она ловила раков и выдр, в лесу ставила силки и съедала все, что туда попадало: косулю, водяного оленя, енотовидную собаку, барсука. В пищу шли лягушки и тритоны, цикада, саранча и акриды. За это время тело Чхунхи повторило процесс эволюции, чтобы приспособиться к охоте. Ее тонкие органы чувств, развитые лучше, чем у любого насекомого, обострились вдвойне, движения стали удивительно ловкими, быстрыми, да и сил ей было не занимать. Все эти качества вскоре позволили Чхунхи стать замечательным охотником. Благодаря острому, как у волка, обонянию, крепкой руке, сравнимой с лапой медведя, она быстро находила жертву и расправлялась с ней. Вскоре Чхунхи стала есть не только добытое на охоте мясо, но и плоды с белой мякотью, срывая их с лиан, что росли вдоль долины, а также грибы, в изобилии появлявшиеся после дождя, будто кто-то специально рассыпал их по горам. Так она постепенно стала понимать пользу собирательства.

Добыча пропитания среди дикой природы представляла собой опасное дело. Заросли колючих кустарников и крапивы царапали и жгли кожу, а змеи кусали за пятки. Охотясь на более крупного зверя, например рысь или красного волка, она не раз получала раны в опасных ситуациях. Случалось, Чхунхи долго страдала от высокой температуры, отравившись ядовитыми грибами. Как-то осенью она наткнулась на гималайского медведя, набравшего огромный вес перед спячкой, и чуть не рассталась с жизнью. Еще не понимая опасности, исходившей от этого зверя, она опрометчиво напала на него и получила удар лапой в грудь. Рана оказалась настолько глубокой, что проглядывали ребра, но Чхунхи не отступила. Ей удалось перегрызть хищнику горло и кулаком ударить по голове. Смертельная схватка длилась более двух часов, и в результате она добыла впрок много мяса и шкуру, пригодную для одежды. Но из-за раны в груди она несколько дней находилась на грани жизни и смерти.

Пища, найденная в лесу и в поле, в основном была грубой, и, как правило, ее не хватало. А с наступлением зимы прокормиться становилось еще труднее, и часто Чхунхи по нескольку дней бродила по заснеженному полю, держась за урчащий живот.

Но она была счастлива. Счастлива от того, что больше не видела ни тюремщиков, называвших ее Беркшир, ни толстой железной решетки, ни высокого забора. Она больше не видела никого, кто мог ударить ее дубинкой, кричать, угрожать смертью. Ее больше не бросали в тесный и совершенно темный карцер. Холод, голод, одиночество и скука — все это оказалось вполне терпимым, если сравнивать с ужасным временем в тюрьме. С каждым днем Чхунхи становилась все более проворной и живой и скоро превратилась в существо, опаснее любого хищного зверя в долине Намбаран.

Прошел год, а может быть, два. Возможно, прошло еще больше времени, никто точно не знает. Ощущая смену времен года острее любого другого человека, она не могла знать, сколько прошло лет, поскольку не научилась считать дни. Тюремная роба, в которой она вышла из тюрьмы, износилась так, что ее вряд ли можно было назвать одеждой. Она сильно истрепалась, пока Чхунхи ходила по полям и ущелью среди дикой природы, ее рвали когти свирепых зверей, поэтому выглядела она просто драной тряпкой. Как зимние листья, от которых остались одни прожилки, тюремная роба не могла прикрыть голое тело и защитить от холода, поэтому зимой Чхунхи накидывала на себя шкуру пойманных зверей, как это делали далекие предки. Но, не зная секретов выделки, она ходила в грубой, как кора дуба, шкуре, раздражавшей и натиравшей кожу. Во дворе завода в одном из углов накапливались кости съеденных зверей, и жизнь Чхунхи постепенно скатывалась к первобытной и дикой форме.

Однажды весенним днем она лежала на солнце, прислонившись к заводской печи. Проведя особенно холодную и снежную зиму, она с удовольствием ловила солнечные лучи, соскучившись по теплу. День оказался удачным: утром она нашла в силках кабаненка и сейчас наслаждалась чувством сытости. Мясо, отделив от шкуры, она хорошо обработала, и теперь некоторое время можно было не заботиться о еде. Наконец кончилась зима, длинная и суровая, и на душе разлилось спокойствие. Постепенно стало клонить ко сну. По правде говоря, если бы не зима, богатая долина Намбаран, где в изобилии росли грибы, виноград, актинидии, акебии, персик и еще много чего вкусного, вполне могла прокормить человека, хотевшего жить.

Чхунхи прессовала кирпичи вместе с рабочими. Если после укладки глины в форму и трамбовки веревкой удалить горку и снять форму, то вылепливалось по пять брусков в ряду. Сначала Чхунхи показалось удивительным, каким образом выходят такие ровные одинаковые прямоугольники, и ей захотелось самой попробовать сделать такие же, но постепенно, несмотря на юный возраст, она поняла, что это не игра, а важный процесс в производстве кирпича. Мун всегда говорил:

— Чхунхи, не все круглое есть котел для варки риса, как и не каждый прямоугольный предмет называется кирпичом.

Чхунхи не осознавала значения этих слов, однако, наблюдая за действиями Муна: как он смотрит на обожженный кирпич, как ощупывает его, постукивает по нему, — она поняла, каким должно быть качественное изделие. Двор завода был заполнен рабочими: в одном месте из глины формировали будущий кирпич, в другом разводили огонь, и все мужчины, несмотря на тяжелую работу, делали свое дело с улыбкой на лице. Рабочие, месившие глину ногами, напевали себе под нос веселые трудовые песни. Мун торопливо переходил от одной группы к другой, давая указания и советы. Завод, наполненный шумными голосами и энергией, исходившей от мужчин, окружала душевная радость, которую давал труд, и весь двор бурлил, как базар в праздничный день. Приподнятое настроение передалось и Чхунхи, и она резво прессовала бруски. Но вдруг она опомнилась и поняла, что Мун и все рабочие исчезли. Пустой двор выглядел слишком просторным, и вокруг стояла какая-то странная тишина. От внезапного ощущения потери у Чхунхи сердце разрывалось на кусочки.

Это был сон. Перед глазами Чхунхи, проснувшейся от короткого дневного сна, предстала грустная картина упадка: печи разрушены, от труб остались лишь основания. Некоторое время Чхунхи сидела ошеломленная, потерянная, чувствуя пустоту в душе. Вдруг на глаза ей попался кирпич, валявшийся неподалеку. Она подняла его. Он был целым, без изъянов, теплым от солнечных лучей. Пока она держала его в руке, поглаживая и ощупывая, ей показалось, что в голове собирается какая-то неясная, как туман, мысль, и Чхунхи прищурилась, словно желая поймать ее. С каждой секундой туман рассеивался, и наконец эта мысль обрела полную ясность.