— Если ты считаешь себя везучей, потому что жива до сих пор, то очень сильно ошибаешься. Даже выйдя на свободу, я все равно смогу убить тебя, стоит только захотеть, слышь, немая? Могу другим тебя заказать, могу и яду подмешать в еду, а ты ее сожрешь.

Медсестру приказали освободить, и она собирала свои вещи. Шел пятый год пребывания Чхунхи в тюрьме. Глядя на нее, бросающую непонимающие взгляды, медсестра вдруг вздохнула и сказала:

— Если честно, я до сих пор не могу понять, стоишь ты того, чтоб тебя убили, или нет. Какой смысл зря марать руки? Но все равно тебе рано успокаиваться. Мои планы в любое время могут измениться.

Перед самым выходом из камеры она прошептала Чхунхи последние слова:

— Тебе, немой, не умеющей болтать, я раскрою одну тайну. Помнишь Алюминиевую Маску? Этого подонка убила я. Поэтому для тебя я еще и спасительница. Но благодарить меня не надо. Просто мне было бы обидно, если бы тебя убил он, а не я.

Это был момент раскрытия самой мистической в истории тюрьмы тайны — тайны, связанной со смертью Алюминиевой Маски. Но медсестра так и не сказала, каким способом убила его. Ходили слухи, что она тайком насыпала мышьяк на его маску, поговаривали и о том, что она подмешала яд ему в еду, но все это были только догадки, а тайну она держала при себе.

Вскоре после выхода из тюрьмы медсестра занялась бизнесом, открыв публичный дом. Это стало возможным благодаря случайно найденной записной книжке казненной сутенерши. Блокнот был заполнен именами женщин, давших обещание работать проституткой, поэтому она без труда нашла тех, кто приносил бы ей деньги. Бизнес пошел в гору, и медсестра, обращаясь к мужчинам, которые приходили в дом с красным фонарем избавиться от одиночества, говорила:

— Ради Бога, обращайтесь с девушками осторожно. Они могут запросто лопнуть, как шарики, наполненные водой.

После освобождения медсестры минуло еще несколько лет. За это время и Чхунхи простилась с молодостью. Все свои, можно сказать, лучшие годы она провела в тюрьме. Сменились заключенные, охранники, и тюрьма заполнилась новыми людьми. Никто уже не помнил истории с Алюминиевой Маской, Лепщиком, медсестрой и сутенершей. Рассказы об удивительной силе Чхунхи и о том, как она искусала лицо Божьей Коровки, тоже все забыли. Камеры наполнялись новыми историями новых арестантов. Таковы законы тюремных камер. Беркшир стала заключенной с самым большим стажем, но никто не обращал на нее внимания. И начальник тюрьмы, некогда проявлявший большой интерес к Чхунхи как к редкому экземпляру с точки зрения физической антропологии, совсем забыл о своем увлечении, озабоченный другими важными делами, и времени на какую-то немую заключенную у него не было.

Жизнь Чхунхи в тюрьме состояла из времени молчания и забвения. Она боялась людей и всегда искала место в углу, избегая любых контактов. Ее чувствам, нежным и чистым, как молодые почки, нанесли глубокую рану. Но Чхунхи не знала, как превратить эту рану в лютую ненависть или изощренную месть. Боль для нее была просто болью, и ни во что другое она не перетекала. Рана не заживала, и в самом центре души осталась боль, застыв в виде окаменевшего сгустка. Таким стал внутренний мир Чхунхи.

Каждую ночь ей снилось, что она исчезает без следа, как исчезли все другие люди. Однако, открыв глаза, она всегда видела одно и то же: стены тюремной камеры. Поэтому она отправлялась путешествовать в глубь своей памяти, хранившей картины прошлой жизни. Этим способом она овладела во время жестоких пыток. И жила своими путешествиями, снова и снова испытывая радость от общения с существами, близкими ее сердцу. Встречалась она и со слоном Джамбо, и с сестрами-близнецами. Их лица всегда сияли. В своих путешествиях она часто останавливалась на кирпичном заводе, где пышно цвел мелколепестник. Но больше всего Чхунхи любила те мгновения, когда находилась в объятиях мамы. Ей так хотелось ощутить мамино тепло, но это, увы, никак не удавалось. Пока Чхунхи пребывала в своем иллюзорном мире, время в тюрьме медленно, но текло, и в стране назревали большие события.

В политической карьере Генерала наступил критический момент. Приближались выборы, и уверенность в том, что его вновь переизберут, становилась все меньше. Политические противники все более ожесточенно давили на него, а расположение народа он потерял уже давно. В такой ситуации Генерал сделал решающий ход: обнародовал новый закон, который узаконил его решение удерживать государственную власть до самой смерти. Таковы законы диктатуры. Оппозиция всеми силами боролась против, но в соответствии с законом даже противодействие закону считалось незаконным. Зато, чтобы снова расположить к себе народ, Генерал принял некоторые меры, в частности объявил амнистию заключенным. После провозглашения независимости это была самая масштабная в стране амнистия. Под нее попало много арестантов, еще не получивших конкретные сроки, и в их числе оказалась Чхунхи. Это произошло в одиннадцатое лето после ее заключения в тюрьму.

Чхунхи вышла на волю вместе с другими бывшими заключенными рано утром. Все надели одежду, оставленную в камере хранения при поступлении в тюрьму или принесенную родственниками, но Чхунхи не во что было переодеться, и она так и осталась в синей тюремной робе. У тюремных ворот собралась большая толпа, в основном семьи, которые встречали освобожденных. Кто-то радостно кричал, кто-то плакал. Торговки предлагали тофу — им принято угощать только что вышедших на свободу, — переходя от одной группы к другой с деревянными ящиками, установленными на макушках. Бывшие политические преступники, собравшись в одном месте, выкрикивали лозунги. У всех освободившихся людей перехватывало горло, когда они прямо у тюремных ворот ели тофу, преподнесенный родственниками.

У Чхунхи не осталось никого, кто мог бы ее встретить. Пространство вокруг нее внезапно расширилось, она почувствовала, как закружилась голова, и стояла так в полной растерянности даже после того, как толпа бывших заключенных и их родственников рассеялась, унося с собой громкие голоса и крики. Голова раскалывалась от боли, и она никак не могла сосредоточиться. Наконец площадка перед тюрьмой опустела, и она осталась одна. За это время солнце поднялось и сияло высоко в небе. Спасаясь от горячих лучей, она подошла к тюремному забору и присела на корточки.

Неожиданно появилась старуха с большим деревянным ящиком на голове. Она подошла к Чхунхи и протянула ей кусок тофу, оставшийся после продажи. Чхунхи подняла глаза и посмотрела на нее. Гнилые черные зубы, глубоко посаженные мышиные глазки! Дух проклятия, устами шаманки предсказавший огненный столб! Олицетворение мести, столкнувшее жизни сотен людей в ловушку дьявола по имени пожар! Это была старуха, державшая столовую. Сначала Чхунхи показалось, что она где-то видела ее, и вдруг она отчетливо вспомнила, как эта старая женщина запирала аварийные выходы в кинотеатре «Кит». Вспомнила и ее леденящий душу смех. Но лицо старухи сейчас уже не внушало ужас, скорее, выражало усталость и одиночество.

Глядя на испуганную Чхунхи, она слегка улыбнулась, обнажив гнилые зубы. По ее глазам Чхунхи поняла, что торговка просит скорее взять тофу. Чхунхи осторожно приняла подарок. Затем медленно откусила кусок и начала жевать. Своеобразный запах и вкус соевых бобов ей понравились. Старуха, казалось, скинула с себя тяжелую ношу: она стояла рядом и спокойно наблюдала, как Чхунхи ест, затем уложила ящик на голову и в какой-то миг исчезла, чтобы никогда больше не появляться перед людьми. Вот такой и запомнилась она: безобразная кухарка, в молодости скитавшаяся по кухням чужих домов, у которой был мужчина, отнявший у нее веру в любовь, посягнув на ее собственную дочь; скряга, которая отчаянно копила деньги, не щадя себя, пресмыкавшаяся, как червяк, и хватавшаяся за любую черную работу, из-за денег же и расставшаяся со своей страдальческой жизнью, так и не успев потратить на себя ни одной монетки, и спустя время устроившая пожар, в котором заживо сгорели сотни людей, — отомстившая всему миру за несправедливость к ней.

После исчезновения старухи Чхунхи все сидела и запихивала в себя тофу, пока не доела последний кусок. Потом она встала, прислонилась к забору и, оглядываясь вокруг, долго привыкала к тому, что видят глаза. Словно не решаясь сделать первый шаг, она еще немного постояла, затем наконец медленно двинулась на юг.