Чхунхи признали побежденной. Пусть ей удалось сломать противнику руку, но она убежала с поля боя, поэтому победу присудили, понятное дело, Лепщику. Божья Коровка потерял все свои деньги. В тот день Чхунхи приволокли в комнату для надсмотрщиков, где ее дожидались Божья Коровка и его подельники. Несчастное насекомое, казалось, вот-вот расплачется.

— Слушай меня внимательно, Беркшир. На этом свете самое плохое — отнять у человека мечту. Это хуже, чем отнять у кого-нибудь жизнь. А ты, Беркшир, мою мечту превратила в пузырь. Ты, падла, наверняка с самого начала задумала испортить мне жизнь. Такие мрази, как ты, должны умереть.

Не в состоянии сдерживаться дальше, он вскочил и начал пинать ее ногами.

— Сука! Вонючая свинья! За время работы здесь я повидал много мерзких идиоток, но такую омерзительную, как ты, вижу впервые. Как ты, называясь человеком, могла поступить так отвратительно, а? Умри! Умри же, гадина!

Чхунхи сжалась, закрываясь от беспощадно сыпавшихся ударов. Тогда Божья Коровка взял полицейскую дубинку и начал размахать ею, попадая то по ее голове, то по спине, то ниже. Игравшие рядом в покер тюремщики, словно найдя развлечение, посмеивались и перебрасывались шутками, наблюдая за ними. Жестокое избиение продолжалось больше часа. Сломались пальцы на руках, разбилась голова, потекла кровь. В душе Чхунхи медленно начала подниматься ярость. Сломался нос, зашатался зуб. Кровь из раны на голове затекла в рот, и в ту секунду, когда она ощутила на кончике языка ее солоноватый вкус, вся накопившаяся ярость выплеснулась наружу. Она выхватила дубинку из рук Божьей Коровки. Взглянув в его раскрасневшееся лицо, вспомнила недавнюю сцену. Удар кулаком в висок. Пошатнувшись, враг опрокинулся на спину. Тут же подскочив к нему, она схватила его голову и начала яростно, как зверь, кусать лицо. Ее прочные, как сталь, зубы выдрали нос, хлынула кровь. Этому опасному боевому приему перед поединком с Лепщиком ее научил сам Божья Коровка. На его крики подбежали тюремщики и попытались оторвать от него Чхунхи, но справиться с самым сильным бойцом во всей тюрьме оказалось непросто. Тогда они набросились на нее с дубинками, но и это не спасло их сослуживца. Голова Божьей Коровки скоро превратилась в кровавое месиво, и даже уши оказались разодранными в клочья. Почувствовав, как зубы Чхунхи вонзились в мягкую щеку, он потерял сознание. Ее лицо тоже напоминало кровавую маску. Откидывая от себя мешавших ей мужчин с дубинками, она по-звериному громко рычала. Это была ночь дикой и жестокой мести.

Избив Чхунхи до полусмерти, тюремщики связали ее железными цепями и посадили в карцер, куда не проникал даже лучик света. Ей стало страшно. Она хотела подняться, но даже пальцем не могла пошевелить. В темноте раздавался лишь шорох каких-то жучков, ползающих по полу. Перед ее глазами встала сцена пожара в кинотеатре. Вздымались языки пламени, кричали люди. Пелена дыма закрыла видение, наступила кромешная темнота. Из тьмы выплыла другая картина, которую девочкой Чхунхи наблюдала очень давно, ночью, когда гремел гром и лил дождь: незнакомые мужчины насиловали маму Кымбок. Сверкнула молния, в глаза бросилось ее светлое голое бедро. Затем картина резко сменилась, и прямо перед ее носом возникла сломанная рука Лепщика с торчащей костью. Все тело стало мокрым. Чхунхи с ужасом представила, как из всех пор на ее теле сочится кровь, но это был пот. Она задыхалась. От страха ей хотелось закричать, но из горла выдавился лишь слабый хрип. Вдруг вместе со скрипом металла снаружи проник свет. Чхунхи с трудом открыла глаза. На пол бросили горсть слипшегося вареного риса. Дверь закрылась, и камера снова погрузилась во мрак.

Божья Коровка не умер. Его привезли в реанимацию, и он чудом остался в живых после долгой операции, длившейся больше десяти часов. Однако то, что осталось от его лица, было чудовищным. Разодранные куски плоти напоминали обтрепанную тряпку, и сквозь раны от укуса острых зубов безобразно проглядывали кости. Носа и ушей не было, большая часть щеки вырвана, через дыру проглядывали коренные зубы. Врачи всю ночь колдовали над изувеченным лицом, составляя и сшивая отдельные части, словно скрепляли разбитый сосуд.

Спустя месяц ему сняли повязки, закрывавшие лицо, и он увидел свое отражение. Из зеркала на него смотрело чудовище: вместо одной щеки зияла дыра, через нее виднелись зубы, вместо носа — сразу под глазами очень близко посаженные друг к другу два круглых отверстия. Хотя раны почти зажили, все лицо покрывали четкие следы от беспорядочно наложенных швов, и с трудом верилось, что облик живого человека может быть настолько отвратительным. Он разбил зеркало кулаком и долго бился в истерике. Несколько дней он пролежал, накрывшись с головой одеялом, ничего не ел и не пил. Злость бушевала в нем огнем, сжигая душу, и она стала абсолютно черной.

Через несколько дней врачи сделали ему алюминиевую маску, скрывающую уродливое лицо. Надев ее, он опять посмотрел в зеркало. Как ни странно, на этот раз его душа вдруг успокоилась. Он осознал, что под маской теперь спрятаны стыдливость и страх, всю жизнь заставлявшие его держаться в тени. И черные пятна, виновники его прозвища Божья Коровка, теперь уже никому не видны за твердой и холодной маской. С довольным видом он смотрел на себя в зеркало.

— Да. Так тоже неплохо, — сказал он, медленно кивая головой. Перед глазами возникло лицо человека. Лицо Беркшир, то есть Чхунхи.

Когда Божья Коровка выписался из больницы и вернулся в тюрьму, все сокамерницы Чхунхи подумали одно и то же: «Теперь немой точно конец». В тот день Чхунхи видела сон. Она была в поле около кирпичного завода, где густо разрослись кустарники. Луна чистым теплым светом обнимала землю. Она медленно шла по траве. Теплый воздух летней ночи прикасался к ее обнаженному телу. Она закрыла глаза, опьяненная ароматом трав и цветов. Но вдруг лунный свет стал слишком ярким, как днем. Весь мир за секунду побелел, и яркий белый свет больно ударил в глаза. Она зажмурилась, резкий свет проник сквозь веки и вонзился в сетчатку, как острый клинок. Закрыв глаза руками, она закричала и начала кататься по земле. Боль постепенно исчезла, и она убрала руки. Свет по-прежнему был резким, но уже не таким нестерпимым, как вначале. Медленно открыв глаза, она увидела — то ли во сне, то ли наяву — мужчину на фоне яркого света. Она напрягла зрение и попыталась разглядеть его. Лицо мужчины закрывала серебристая алюминиевая маска, и выражение лица нельзя было увидеть. Только в прорези резко поблескивали глаза. Он приблизился почти вплотную к Чхунхи. Из-под маски раздался холодный и влажный, как из темной пещеры, голос:

— А ты, оказывается, еще жива, Беркшир.

Чхунхи поняла, кому принадлежит этот голос. Божьей Коровке. Словно взволнованный встречей с ней, он с силой обнял ее и сказал дрожащим голосом:

— Ты не представляешь, как сильно я беспокоился, лежа в больнице. Все боялся, что ты умерла. Однако на этот раз ты не разочаровала меня, Беркшир. Да, очень хорошо. Было бы неправильно, если бы ты так просто умерла. Конечно, это было бы неправильно.

Божья Коровка снял перед Чхунхи алюминиевую маску, и открылось его омерзительное лицо. Такого чудовища еще не носила на себе земля.

— Посмотри внимательно, Беркшир. Это ты сотворила мне такое лицо. Его нельзя назвать человеческим.

Чхунхи испугалась страшного облика и отвернулась. Божья Коровка надел маску и сказал:

— Не волнуйся, Беркшир. Я не убью тебя. И позабочусь, чтобы и другие не смогли убить. Потому как просто умереть — это будет слишком большим счастьем для тебя.

В жизни Алюминиевой Маски, еще недавно несуразной и беспорядочной, появилась наконец ясная цель — месть. Для этого человека, потерявшего все, месть стала главным смыслом жизни, и Чхунхи как объект мести оказалась единственным существом, представляющим для него ценность. Выйдя из больницы, он вместо Божьей Коровки приобрел новую кличку — Алюминиевая Маска.

Месть для Алюминиевой Маски стала навязчивой идеей, и все то, что он заставил испытать Чхунхи, переходило границы человеческой низости и жестокости. Сначала Чхунхи раздели догола и поместили в карцер — в абсолютно темную камеру, куда никогда не проникал свет. В тесном пространстве площадью не более трех квадратных метров ей надо было справлять нужду, там же принимать еду и там же спать. Временами тюремщики открывали дверь и, проверяя, жива она или умерла, тыкали палкой в тело. От ужасной вони, исходившей от Чхунхи, они корчили рожи и закрывали носы полотенцем. К ней относились как к животному. Ее толстое тело с ног до головы было обмазано собственными экскрементами.

С какого-то времени в тесном карцере, куда совершенно не проникал свет, появились опарыши и начали размножаться. И потолок, и стены — все вокруг покрылось личинками. Проснувшись, Чхунхи ощущала на лице толстый слой копошившихся опарышей. На губах, на веках… где только они не ползали!

Но это было только начало. Вскоре Алюминиевая Маска начал пытать ее. Дорогие читатели, я прошу понять меня. Слишком страшными и жестокими были эти пытки, чтобы их могла вынести девушка, поэтому описать это невозможно. Могу лишь сказать, что каждый раз, когда Чхунхи кричала от невыносимой боли, Алюминиевая Маска подходил к ней и шептал:

— Беркшир, ты еще не познала настоящих страданий. Мы с тобой до них пока не дошли. Так что умоляю тебя: не разочаровывай меня, не прикидывайся слабой.

Порой он наслаждался тем, что делился с Чхунхи своими планами:

— Хочешь, я расскажу тебе, что задумал? Когда-нибудь я сдеру с тебя всю кожу. Но убивать тебя ни в коем случае не стану. Ты откроешь глаза и увидишь свое тело без кожи. Как это тебе, Беркшир? Интересно будет, да?

Подобно ученому-анатому, он спокойно и хладнокровно находил самые чувствительные нервы Чхунхи и воздействовал на них. Из темного карцера не прекращались жуткие крики. Слыша их издалека в камере, где раньше находилась Чхунхи, медсестра, ухватившись за решетку, бормотала про себя:

— Эта собака паршивая так и убить может немую раньше, чем это сделаю я!

Но Чхунхи не давали умереть. Чтобы она не теряла сознание, Алюминиевая Маска заставлял ее пить тонизирующие средства и, опасаясь ее внезапной смерти, держал наготове необходимые препараты для оказания первой помощи. Он даже колол ей питательные вещества, чтобы поддерживать здоровье. За ней внимательно наблюдали, как за редким подопытным животным, и причиняли ей все мыслимые страдания, которые только могут почувствовать животные.

Истязания продолжались каждый день без исключения. Чтобы какая-то часть ее организма не привыкла к пыткам и нервы не притупились, Алюминиевая Маска постоянно находил самые «свежие» нервы. Страдая от невыносимой боли, Чхунхи чувствовала, как тело постепенно отмирает. Зато самые чувствительные нервы еще оставались живыми — они и в темноте не утихали и дергались. Время полностью остановилось, а сила тьмы тесного карцера, набрав достаточно мощи, понеслась к безграничному космосу. И весь мир наконец оказался в темноте. И вдруг в этой темноте появился какой-то новый свет и чьи-то образы. Чхунхи никогда не видела такого. Явлений становилось все больше. Картины прошлого аккуратно располагались прямо перед глазами, словно книги на библиотечных полках, которые в любое время можно взять и почитать. Эти картины-книги являлись машиной времени, готовые сопровождать ее в прошлое.

Как когда-то ослепший Мун, она так же свободно отправлялась в прошлое. Там она снова встречалась с теми, кто уже исчез из ее окружения: Кымбок, Мун, сестры-близнецы, торговец рыбой… И откуда-то издалека, из темноты, к ней шел слон Джамбо. Он стал еще больше, с огромную гору, и вокруг него переливалось чудесное сияние. Чхунхи закрыла руками глаза от ослепительного света, который излучал Джамбо.

— Где ты теперь? — спросила Чхунхи.

— Меня нигде нет, потому что я уже давно исчез, — радостно ответил Джамбо.

— А кого я вижу сейчас перед собой?

— Ха-ха, девочка моя, ты сейчас видишь то, что есть в твоей памяти.

— Разве так бывает? Ты ведь уже исчез…

— Поэтому память — это нечто удивительное.

— А почему я не исчезаю?

— Так и должно быть. Ты не исчезаешь, потому что ты еще не умерла.

— Я хочу скорее исчезнуть. Здесь мне слишком тяжело. А еще мне очень одиноко…

— Деточка моя, тебе не стоит жаловаться. Не забывай, что жить на белом свете — это счастье.

— И другие люди так же мучаются, как я?

— Этого я не знаю, но могу сказать, что и у меня было тяжелое время. В любом случае нет жизни хуже смерти.

Диалог Чхунхи и Джамбо мог продолжаться вечно. И она отыскала в бескрайней темноте лучик света. Путешествуя в глубинах своей памяти, она смогла избавиться от ужасных страданий и страха, и в кромешной тьме тесного карцера наконец встретила свободу.