Это был другой мир. Окруженный красным забором и колючей проволокой прямоугольный участок земли, где собрали и заточили под одной крышей носителей рецессивных генов, школа преступников, где накачивают мышцы и учатся обращаться с ножом, где трусливых юнцов превращают в зверей, а мужчин в расцвете лет — в стариков, покорных, как овечки, где могут убить из-за одной сигареты, где справляют нужду в открытое ведро, где привыкают к однополым связям, где остановилось время — этот мир называется тюрьмой. Чхунхи вышла из фургона вместе с другими заключенными. На фасаде здания красовалась надпись:

Я НАМЕРЕВАЮСЬ НЕ НАКАЗЫВАТЬ ТЕБЯ,

А ВЕСТИ К ДОБРОДЕТЕЛИ.

Сначала Чхунхи подумала, что попала на другой кирпичный завод, потому что увидела знакомые красные кирпичи, с четырех сторон окружавшие территорию. Естественно, никакого понятия о тюрьме она не имела, поэтому ей показалось странным, что не видно печей. Странным она нашла и то, что вокруг находились одни женщины, ведь в Намбаране работали в основном мужчины. И, лишь оказавшись в камере на восемь человек, Чхунхи поняла, что новое пристанище очень сильно отличается от кирпичного завода. Увидев мощное тело и суровый взгляд вновь поступившей, арестантки не поняли, кто перед ними, мужчина или женщина, и, не зная, чего ждать, незаметно начали освобождать место. Однако главная в камере, бывшая сутенерша, повела себя иначе. Эта женщина оказалась в тюрьме по обвинению в смерти клиента. Начав свою карьеру привокзальной проституткой, она сумела организовать группу себе подобных и поднялась до сутенерши. Однажды, разбираясь с пьяным клиентом, она с силой оттолкнула его, и он, падая, расколол череп об стену. Как и следует сутенерше, прошедшей сквозь огонь и воду, эта женщина до сих пор держалась исключительно благодаря своей заносчивости и смелости. Она увидела Чхунхи и тут же, чтобы взять инициативу в свои руки и не дать той опомниться, заорала:

— Эй, ты, дрянь! Порядка, что ли, не знаешь? Если явилась, представиться надо. Чего стоишь как столб?

Естественно, от Чхунхи не последовало ответа. По опыту зная, что молчаливых надо бояться больше, чем болтливых, сутенерша немного стушевалась. Но на нее смотрели сокамерницы, и отступать было нельзя.

— Тебе что, сука, уши х… заткнули? Я к тебе обращаюсь!

Со словами, не уступающими по грубости отборной брани мужиков, она дерзко отвесила новенькой оплеуху. Но Чхунхи, чей вес был вдвое больше веса нападавшей, почти не ощутила боли от затрещины. Она просто стояла и с удивлением смотрела, не понимая, почему ее бьют. С точки зрения же наблюдавших эту сцену, ли цо Чхунхи выражало скорее злость, чем недоумение. Казалось, она вытаращилась на обидчицу страшными глазами. Ноги сутенерши не могли не задрожать. Ведь другая на месте новенькой схватилась бы за щеку и за ревела, а эта и глазом не моргнула, лишь пялится. Было ясно, что эта дылда — крепкий орешек. Сутенерша пошла на попятную:

— Ну ладно. На сегодня хватит. Но учти: в следующий раз пощады не будет. — Затем она повернулась к другим арестанткам: — Запомните все! Эта детка теперь мой заместитель.

Сокамерницы быстро задвигались и освободили пространство на полу. Чхунхи постояла еще немного с непонимающим видом, потом, осознав, что это место предназначено ей, подошла и плюхнулась рядом с сутенершей. Вот так Чхунхи запросто оказалась в положении второго человека в этой компании.

В камере, куда поместили Чхунхи, отбывали наказание медсестра, скальпелем перерезавшая сонную артерию своему любовнику-изменнику; юная мать-одиночка, родившая и сбросившая ребенка в отхожее место; домохозяйка, накормившая двух дочерей и мужа едой, в которую подсыпала цианистый калий; бесстыжая прелюбодейка, двадцать лет жившая на две семьи и родившая аж восьмерых детей от незаконного мужа; плутовка, соблазнявшая одиноких вдовцов и высасывавшая из них деньги, и другие преступные элементы. Поэтому в маленькой камере площадью чуть более десяти квадратных метров ни один день не обходился без шума и скандалов. Мать-одиночка раздражала других узниц, ночами всхлипывая под одеялом и мешая спать. Каждый раз, проснувшись от рыданий, медсестра угрожала перерезать ей горло, пока все спят, если та не прекратит нытье:

— Слышь, я знаю десятки способов убить человека голыми руками. Работая в больницах, я многому научилась и помню, что к чему.

Мать-одиночка боялась ее, думая, что может умереть от ее руки в любое время. А медсестра говорила, что человек — очень хрупкое существо, и с медицинской точки зрения он похож на большой шар, наполненный кровью. Щупая нежную шею детоубийцы, она шептала:

— Так что проткнуть шар ничего не стоит, были бы ногти чуть длиннее. Ты сечешь, о чем я, плакса несчастная?

От грозной медсестры мать-одиночку защищала бывшая сутенерша. Среди преступниц она выискивала проституток — будущих работниц на случай своего освобождения. Мать-одиночка была одной из тех, на кого она положила глаз. Обольщая бедных узниц, у которых осталась лишь очень слабая надежда на жизнь, эта опытная сводница убеждала, что проституция — замечательная профессия, позволяющая заработать много денег и вдоволь наслаждаться жизнью:

— Все бабы по сути — проститутки. Эти существа живут лишь тем, что раздвигают ноги для мужчин. Если профессиональные проститутки и отличаются от остальных, то лишь одним: они предлагают свою дырку многим мужикам. Зато они могут наслаждаться свободной жизнью, имея не одного, а сколько угодно партнеров.

Она утверждала, что обрести свободу можно всегда, стоит только по-другому посмотреть на жизнь. Однако ее «свободная жизнь» довела до венерических болезней, и от ее заплесневевшего влагалища постоянно разносилась вонь. В тайный блокнот она записывала имена женщин, давших согласие в будущем поработать проституткой под ее началом, и там числилась почти половина заключенных всей тюрьмы. Если бы она, выйдя на волю, открыла публичный дом, то, без всякого сомнения, добилась бы больших успехов, но жизнь этой сутенерши пошла по другой колее. Ей не довелось воспользоваться списком в своем тайном блокноте. Осенью того же года ее повесили. На вопрос исполнителя смертной казни, есть ли ей что сказать напоследок, она пробормотала:

— Сукины дети, теперь вам нигде не найти дырки, куда бы вы могли что-то засунуть.

Заключенная по кличке Цианистый Калий постоянно подметала и протирала камеру. Она повторяла одно и то же: «Жизнь прожить — это без конца вытирать скопившуюся пыль». Этим философским высказыванием она морочила голову ничего не понимающим соседкам. А о том, почему она отправила на тот свет двух дочерей и мужа, не проговорилась ни разу. Только за несколько дней до ухода вдруг пробормотала будто сама себе:

— То, что я сделала, было для них не так уж плохо.

Плутовка и прелюбодейка то и дело спорили, кто из них совершил более тяжкое преступление, и этот спор всегда заканчивался тем, что они, вцепившись друг другу в волосы, кричали и обзывались последними словами. Как утверждала плутовка, хотя они обе использовали мужчин, она, в отличие от прелюбодейки, детей не рожала, что делало ее лучше. Прелюбодейка возражала, что, мол, рожала детей, потому что искренне любила их отца, а не потому, что хотела вымогать у него деньги, как это делала плутовка. И каждый раз в их громогласное выяснение отношений вмешивалась и наводила порядок главная в камере — сутенерша и всегда подводила итог: обе они мрази. Со временем сокамерницы поняли, что Чхунхи немая и у нее не все в порядке с головой. В конце концов вскоре ее оттеснили на самое последнее место. Таковы законы тюремной камеры.

— Если среди нас и надо кого-то повесить первой, так это вон ту немую, — сказала однажды медсестра узницам, указывая на Чхунхи, — потому что она и вправду безжалостная убийца.

Неизвестно, откуда она взяла такие цифры, но, по ее словам, Чхунхи убила аж тысячу человек. Медсестре сообщили о пожаре, потому что ее дальний родственник сгорел в кинотеатре в Пхёндэ. Однажды Чхунхи, садясь на место, нечаянно опустилась на миску медсестры и опрокинула ее. С виноватым видом она попыталась собрать с пола кашу, но медсестра сказала ей, шевеля перед ней пальцами:

— Зря стараешься — поздно. Я убью тебя своими руками.

С этого времени медсестра свою болезненную враждебность направила на Чхунхи, оставив в покое мать-одиночку. Сокамерницам она заявила, что когда-нибудь обязательно убьет немую, причем самым жестоким способом из десятка ей известных, но что это за способ, так и не выдала. Зато медсестра то и дело предупреждала всех, чтобы не удивлялись, если однажды утром найдут немую мертвой.

Несмотря на то что Чхунхи оттеснили на последнее место, жизнь в тюрьме ей не казалась такой уж ужасной. Привыкнув к установленному режиму, она поднималась в определенное время, ела то, что давали, каждый день без исключения отправлялась на работу и скоро стала самой образцовой арестанткой. Поначалу из-за необычного телосложения заключенные обращали на нее внимание, но не прошло много времени, как она перестала их интересовать, ведь немые не расскажут ничего интересного, тем более Чхунхи вела себя тихо и выделялась из толпы разве что своим ростом и полнотой. Однако вскоре ей удалось снова привлечь внимание всех окружающих, и произошло это благодаря конечно же ее невероятной физической силе.

Через несколько дней Чхунхи с другими заключенными вывезли на грузовике с территории тюрьмы и доставили на строительство дороги. По закону, ее как подследственную не должны были привлекать к принудительным работам, но по приказу начальника тюрьмы, который придерживался принципа «кто не работает, того не кормить», всех без исключения возили на расширение дороги. Такая работа была слишком тяжелой для арестанток, но против убеждения начальника тюрьмы, считавшего, что мужчина и женщина равны и по физической силе, пойти не могли. Их выгрузили, раздали лопаты, кирки и другой инвентарь, и работа началась. Женщинам, никогда до этого не державшим лопату, пришлось трудиться под палящими лучами летнего солнца, и пот с них лился ручьем. Вокруг стояли мужчины-надсмотрщики с ружьями на плечах и с любопытством разглядывали арестанток. Оценивая их фигуры, облепленные мокрыми от пота тюремными робами, они беззаботно обменивались скабрезными шутками.

Вскоре работы остановились из-за возникшего препятствия. На середине дороги торчал большой камень, и, когда его окопали, обнаружилось, что это только верхушка огромного валуна. С десяток женщин облепили его и попытались сдвинуть на обочину, но камень словно врос в землю и не хотел поддаваться. Изменить направление дороги было нельзя, а чтобы взорвать валун, требовалось специальное оснащение. Никто не знал, что делать.

Вдруг Чхунхи, до сих пор безучастно наблюдавшая за происходящим со стороны, подошла и, видимо, что-то задумав, снизу подставила плечо под камень. Люди с любопытством смотрели на ее действия, не понимая, что она задумала. А когда Чхунхи, приложив все силы, резко двинула плечом, лежавший без движения камень шелохнулся. Заключенные восхищенно загалдели. Она уперлась в землю, собрала в ногах еще больше силы и начала толкать камень. И произошло невероятное: валун свалился с дороги. У наблюдавших эту сцену открылись рты от удивления, всех впечатлила удивительная сила женщины. Но ее подвиги на этом не закончились.

В тот момент, когда заключенные, окружив Чхунхи, осыпали ее аплодисментами, грузовик, стоявший на холме, с бешеной скоростью покатился прямо на них. Очевидно, отказали тормоза. Толпа с криками разбежалась по обочинам дороги. Однако Чхунхи осталась на месте, как много лет назад ее отец, вставший на пути катившихся бревен, и, накрепко упершись ногами, собрала в них всю силу. Когда грузовик с устрашающим тарахтеньем подкатился совсем близко к Чхунхи, женщины отвернулись, представив ее неминуемый конец. Однако свидетели наблюдали совершенно невероятную сцену. В момент столкновения раздался грохот, и грузовик остановился. Чхунхи осталась целой и невредимой. Заключенные, увидев вместо страшной смерти демонстрацию удивительной силы, еще раз восхищенно зааплодировали. В тот день Чхунхи внезапно возвысилась, стала героиней среди обитателей женского изолятора. Но тогда никто не мог подумать, что из-за этого подвига ее жизнь в тюрьме превратится в ад.

Начальник тюрьмы был очень непростой личностью. Лучший знаток пенитенциарного законодательства, авторитет в коррекционной медицине, разработавший несколько программ по этой теме, талантливый антрополог, преданный вере протестантский пресвитер и в то же время опасный половой извращенец. Однако прежде всего он был ярым приверженцем евгеники. Одним из его твердых убеждений являлась теория, основанная на том, что в организме преступника непременно присутствуют особые гены, подталкивающие его к убийствам и другим незаконным деяниям, которые совершаются не из-за того, что человек попал в криминальную среду, а потому, что его жизнь с рождения определена этими генами. Носителей генов преступника он называл отбросами, работу по изоляции этих низших элементов считал уборкой общества, или чисткой от грязных отбросов, а место их сборища, коим является тюрьма, — свалкой. В свое время долго служивший в армии под руководством Генерала, он считал свою деятельность, которая возлагала на него ответственность за отделение отбросов от нормальных людей, особым предназначением, данным ему Богом и Генералом.

Он всегда собственной персоной присутствовал при исполнении смертной казни — но только сидя под виселицей в укромном месте за занавеской — и тайком наблюдал за процессом «сжигания отбросов». В эти минуты он испытывал весьма пикантные удовольствия. Когда смертнице надевали петлю на шею, его сразу охватывало возбуждение, и член, готовый тут же выскочить из брюк, становился твердым. Когда женщина вставала на помост, он спускал штаны, брал в руку член и начинал мастурбировать. А когда люк на помосте открывался и жертва, повиснув на веревке, извивалась в агонии, начальник тюрьмы приближался к кульминации возбуждения. Чтобы отчетливо видеть искаженное муками лицо повешенной, он запрещал палачу надевать на голову смертницы белый мешок. Движения руки, обхватившей член, становились все быстрее и быстрее, и, наконец, в последний миг жизни жертвы с восторгом, сотрясающим все тело, он достигал оргазма. О том, что начальник тюрьмы, наблюдая за процессом «сжигания отбросов» и «превращения их в пепел», испытывает жуткое патологическое удовольствие, в тюрьме знал только палач.

Помимо того что начальник тюрьмы на вверенной территории исполнял порученное ему дело, он по своей инициативе проводил заключенным операции по стерилизации. Чтобы «выполнить особое предназначение, данное ему Богом, и улучшить передаваемые по наследству таланты человечества», он принудительно удалял семявыводящие протоки у заключенных-мужчин и перевязывал маточные трубы у женщин. Такие меры он принимал, чтобы неполноценные люди, или попросту отбросы, не распространяли по миру гены преступности. Этот процесс он называл «закапыванием». Конечно, евгенические операции, направленные на «улучшение человеческой природы», проводились незаконно, это было грубое нарушение прав человека, но о них все тюремщики хранили молчание. Операции вновь поступившим, в том числе арестантам, еще не получившим приговор, делали каждое последнее воскресенье месяца, после богослужения. Впоследствии благодаря расследованиям одной из организаций, защищающих права человека, стало известно, что через эту экзекуцию прошло много несовершеннолетних. Но начальник тюрьмы, убежденный, что призван в корне пресечь распространение преступлений, не чувствовал за собой никакой вины. Таковы были законы убеждения.

Через месяц после заключения Чхунхи в тюрьму состоялись операции по стерилизации. После окончания богослужения, которое проводилось посреди спортивной площадки, отобрали новеньких и повели на склад, служивший операционной. Арестантки, уже знавшие, что их ожидает, отчаянно сопротивлялись и не хотели входить в «операционную», но их загоняли дубинками. Чхунхи не понимала, в чем дело, и послушно шла туда, куда вели охранники. В складском помещении, где стоял операционный стол, было очень грязно, о гигиене даже речи не шло, и большинство заключенных после операции мучились воспалениями, а некоторые даже умирали. Чхунхи разделась и стала в коридоре с другими женщинами. Резали людей без наркоза, из-за дверей доносились мучительные крики и стоны, заставлявшие холодеть сердца арестанток, ожидавших своей очереди.

Подошла очередь Чхунхи. Увидев ее огромное голое тело, ответственные за операцию тюремщики не могли сдержать восхищенных возгласов. Они уложили Чхунхи на стол. Она не понимала смысла происходящего, однако инстинктивно почувствовала что-то неладное, и ей стало страшно. Один из тюремщиков взял грязный скальпель, испачканный кровью предыдущих женщин, и собрался было резать живот очередной «пациентке», но в этот самый момент вошел хозяин, начальник тюрьмы, чтобы проверить, как идут дела. Он увидел Чхунхи, лежащую на столе. Неизвестно, что ему пришло в голову, но он приказал остановить операцию и велел ей подняться. С неподдельным интересом рассматривая большое голое тело Чхунхи, стоящей перед ним, он изучал строение ее скелета. Затем поделился своими впечатлениями:

— Бывает же такое на свете! На этой девчонке совсем нет следов эволюции, которая произошла за последние сотни лет. Посмотрите на эту челюсть. Особи с такой большой челюстью исчезли уже триста лет назад. Кроме того, такая форма черепа встречается только у мумий.

Будто найдя нечто чрезвычайно интересное, он с удовольствием продолжал развивать свою мысль:

— Хорошо бы ее в таком виде заспиртовать. Такой экземпляр нечасто можно увидеть. Она, можно сказать, все равно что очень дорогой антиквариат, — хозяин все изучал тело Чхунхи и не мог насмотреться. — Для этого понадобится большая стеклянная банка, и не просто большая, а очень большая.

Благодаря острому физико-антропологическому взгляду начальника тюрьмы Чхунхи избежала стерилизации. Вернее, операцию отложили по решению хозяина, пожелавшего, чтобы «антиквариат» остался без изъяна. Какой прок в этом был для Чхунхи, неизвестно. Спустя годы она окончит жизнь, не оставив после себя на этом свете никаких генетических признаков, свойственных «антиквариату». Перед уходом начальник тюрьмы последний раз взглянул на Чхунхи и сказал:

— Вы только гляньте. Эта девчонка точно напоминает беркшира.

Беркшир — это графство в Великобритании, так же названа порода свиней, выведенная в этой местности. С этого времени Чхунхи стали звать Беркшир.

Через несколько лет одна из правозащитных организаций разоблачила и обнародовала все случаи вопиющего нарушения прав человека, происходившие в тюрьме под руководством начальника, и об этом доложили Генералу. Он расхохотался и сказал в оправдание бывшего подчиненного:

— Этот человек, за что бы ни взялся, все делает слишком усердно, и в этом его беда. Но здесь я не вижу ничего плохого. Сейчас нам лучше перестараться, чем что-то упустить.

До выхода на пенсию начальник тюрьмы напряженно «сжигал» и «зарывал» «отходы», и до самого последнего дня, когда в возрасте восьмидесяти одного года покинул этот мир, получал государственную пенсию.