Снова наступила весна, и на заводе дел стало просто невпроворот. Заказы сыпались один за другим бесконечным потоком, и рабочие, не позволявшие себе даже толком справить нужду, с нетерпением ждали дождя, чтобы хотя бы на сутки разогнуть спины. Кымбок занималась тем, что принимала строителей, приезжавших с заказами, и торговалась с ними, договариваясь о цене на кирпич. Иногда она на несколько дней выезжала в большие города, якобы для поиска новых рынков сбыта и поддержания хороших отношений с покупателями.

И Мун был занят не меньше Кымбок. Если она отвечала за продажи, то на Муне держалось руководство производством. Беспокоясь, как бы не ухудшилось качество товара, он тщательно следил за изготовлением кирпича и, кроме того, принимал и увольнял людей, обеспечивая необходимое количество рабочих рук. Постоянно в делах, он не щадил себя, отдавая все силы заводу. Было очевидно, что кирпичный завод «Пхёндэ» стал успешным благодаря именно Муну, его заслугам, но сам он никогда не выпячивался. Без лишних слов тщательно выполняя все, что требовалось, он ждал указаний от Кымбок даже в тех случаях, когда мог принять решение сам. Он всегда выдвигал ее на первый план, поэтому те, кто не подозревал обо всех тонкостях их отношений, поражались, когда узнавали, что он — неказистый и уже далеко не молодой — мужчина Кымбок. Но Мун не чувствовал никакой обиды. Таким уж он был человеком.

К тому времени эпоха все активнее брала свое, и Пхёндэ очень быстро развивался и расширялся. В каждый дом провели электричество, и в поселке заработала телефонная линия. В этот период Генерал, руководивший страной, ввел в обиход поразительную политическую акцию, аналогов которому история еще не знала, и касалось она пробуждения: каждое утро в одно и то же время будили весь народ. Проводилось же это мероприятие так: через огромный громкоговоритель, установленный в центре каждого поселка или деревни, на всю громкость включали песню, сочиненную самим руководителем страны. Будили людей каждый день ровно в то время, когда Генерал, всю жизнь прослуживший в армии, вставал на утреннюю перекличку. Пхёндэ находился глубоко в горах, однако исключением не стал. Содержание песни не заслуживало особого внимания, но его воздействие оказалось весьма эффективным. Каждый день без исключения ни свет ни заря во всю мощь начинала играть музыка, и люди, недовольно ворча, просто не могли не выползать из-под теплых одеял, потому что спать было уже невозможно. Так Генерал лишал народ сна, и мир стал уставать еще больше.

В том, что цивилизация глубоко проникла в горные деревни, важную роль сыграла железная дорога, и, можно сказать, огромный вклад в это дело внесла Кымбок. Она вложила еще большие средства в транспортную компанию и увеличила парк машин до десяти. Это было необходимо, поскольку население Пхёндэ стремительно росло за счет прибывающих на новые рабочие места. Люди стали суетиться почем зря, даже не имея дела, и, сколько бы они ни ели, им все равно чего-то не хватало, поэтому они приходили в чайный дом, вливали в себя крепкий кофе и только после этого наконец чувствовали некую наполненность. Кроме того, в чайном доме от нечего делать им приходилось болтать с другими посетителями, и так слово за слово рождалась молва, передавалась от одного к другому, и это усложняло отношения между людьми: они чаще ссорились, а затем извинялись и мирились, и тратили еще больше денег на выпивку или кофе, что привело к еще большему росту уровня потребления. В людских душах поселилась пустота, а Кымбок воспользовалась этим и денежку за денежкой аккуратно складывала заработанные купюры, скоро составившие приличный капитал. Таковы законы капитализма.

Однажды на кирпичный завод к Кымбок явился молодой пастор. Полагая свое предназначение в приобщении к церкви людей из отдаленных местностей, куда еще не дошла благая весть от Бога, он как миссионер приехал в Пхёндэ. К Кымбок пастор пришел затем, чтобы попросить ее пожертвовать кирпичи на строительство храма.

— Кому, вы сказали, мне надо пожертвовать?

Она сидела, развалившись на стуле, и задала вопрос, держа в зубах курительную трубку. С тех пор как Кымбок стала ездить в большие города на встречи с бизнесменами, она начала курить и теперь уже не расставалась с трубкой.

— Богу Отцу — правителю начала и конца мира, становления и исчезновения Вселенной, нашему властелину.

— Ну, если так, то мне кажется, я примерно представляю себе, кто он такой. И мне довелось в свое время помолиться этому духу, — ответила она. Должно быть, молитвой она называла те слова, в которых содержалась просьба спасти Кокчона, получившего травмы. — Но он посмеялся над моей молитвой.

— Наверное, вы недостаточно молились.

— Да? Если этого было недостаточно, то, получается, он очень жадный, ваш Бог. Однако зачем вы строите храм?

— Чтобы проводить богослужения.

— Для этого можно повесить крест в любом месте и проводить службу, а вам потребовалось отдельное пространство? Должно быть, дух, в которого вы верите, только в храмах и обитает.

— Бог пребывает везде, и на этом кирпичном заводе тоже. И если вы пожертвуете нашему Богу, то он воздаст вам многократно.

— Мне и так достаточно. Еще больших денег не нужно.

— Имущество, накопленное на земле, бесполезно, как бы велико оно ни было. Оно скоро исчезнет, как дом, построенный на песке.

— Ну а где же тогда надо копить, чтобы быть спокойным?

— Именно там, где пребывает Бог — в Царстве Небесном, куда вы попадете после смерти.

— Копить на такой высоте тяжелые кирпичи будет довольно трудно. Знала бы заранее — начала бы торговать сладкой ватой. Ну, да Бог с ней! А вы случайно не женаты? — улыбаясь глазами, Кымбок выпустила легкую струю дыма в лицо собеседника.

Щеки у холостого простодушного пастора раскраснелись, и он помотал головой.

— Оказывается, ваш Бог просто бессердечный господин, судя по тому, что до сих пор не нашел пару такому симпатичному молодому человеку, — Кымбок погладила его по разгоряченной щеке, а затем незаметно переместила руку вниз, между ног мужчины. — Хорошо. Сначала покажите мне, какова сила Бога, в которого вы верите. А о кирпичах поговорим позже.

С того дня молодой пастор зачастил на завод, и каждый раз грузовик с кирпичом следовал за ним в поселок. Занимаясь любовью с Кымбок, он с закрытыми глазами молился своему Богу:

— Господи, пусть все будет по воле Твоей, не по моей. Что бы ни случилось…

Звучит иронично, но начало распутной жизни Кымбок положила связь со служителем церкви, который нес людям благую весть от Бога, и желание пастора осуществилось: в следующем году в самом центре Пхёндэ появилось стройное здание церкви. Таковы законы пожертвований.

Мун абсолютно доверял Кымбок, но из-за случайно дошедших до него неприятных слухов он находился на грани нервного срыва. По заводу поползли сплетни, что Кымбок ездит в большие города и там остается на несколько дней не только по делам завода, но и для встречи с тайным любовником. С некоторых пор поведение Кымбок стало объектом самого пристального внимания не только в Намбаране, но и в Пхёндэ, так что эти странные слухи, обойдя завод, распространялись и по поселку, обрастая подробностями, как снежным ком. Кто-то своими глазами видел, как Кымбок с мужчиной заходила в гостиницу, кто-то встретил ее с зонтиком от солнца, когда она, весело смеясь, возвращалась с купания в обществе мужчины. Наконец, слухи эти признали правдивыми, и всех начал мучить вопрос, кто этот тайный любовник Кымбок. Дальше молва приписала Кымбок второго любовника, затем их стало так много, что и на пальцах не сосчитать. До Муна слухи дошли во всей красе, и он узнал не только о нескольких любовниках Кымбок в больших городах, но также о поселковом пасторе и даже о рабочих завода, с кем она вступала в связь.

О похождениях Кымбок Муну донес один старый рабочий, проигравший в карты все — и большие участки земли, полученные в наследство от предков, и жену — и в конце концов лишившийся дома и ставший бродягой. Передавая сплетни, он выбрал предельно осторожный тон и уклончивые обороты речи и многословно пересказал все слухи, в свое оправдание добавляя собственное мнение, как это принято у сплетников. Он сказал, что сам не болтун, принципиально не верит слухам и крайне не любит их кому-то передавать без особой нужды, потому что считает сплетни делом баб, что справляют малую нужду сидя, но ни в коем случае не мужиков, имеющих достоинство, однако по поводу этого щекотливого дела он долго размышлял и, думая о положении Муна, мучился, не зная, как поступить: помалкивать с видом ничего не знающего человека или же честно все рассказать, — и пришел к выводу, что вероятность правдивости слухов, к сожалению, есть, пусть она и составляет всего одну тысячную или десятитысячную, и в таком случае нехорошо оставлять Муна неосведомленным, а то Мун, не дай Бог, может стать всеобщим посмешищем. Он повторил, что все услышанное выкладывает только ради Муна, но слухи есть слухи, все же не следует им верить, пройдет время, и они окажутся лживыми, поэтому пусть влетят в одно ухо и вылетят из другого.

— Ну, если очень постараться, то можно раскопать правду, — лопотал лукавый сплетник, запутывая Муна своими противоречивыми советами. — Хотя… зачем нам поднимать скандал? Но раз об этом говорят, может, все-таки будет лучше убедиться в правдивости? С другой стороны, мудрее будет поступить иначе: выпить чего-нибудь покрепче и забыть обо всем.

Услышав от рабочего все эти подозрительные версии, Мун обругал его матерными словами и тут же уволил. Затем три раза сплюнул и пошел к ручью мыть уши.

Однако что сказано, то сказано. Так не бывает, чтобы влетевшее в одно ухо вылетело из другого. У Муна в уголке сердца зародилось незаметное подозрение, затем оно постепенно разрасталось, как раковая клетка, и, в конце концов, захватило все сердце. С тех пор потеряв от страданий сон, он по ночам бродил по заводу. Но Кымбок и остальным людям, занятым разными делами, было не до него, и никто не заметил, как изменился Мун.

В конце концов, однажды он увидел ужасную, мучительную сцену, оставившую зловещее воспоминание, которое потом тем отчетливее вставало в памяти, чем старательнее он пытался забыть его, и эта картина заставляла несчастного скрежетать зубами от сумасшедшей ревности и злости, чувствовать бесконечное отчаяние и бессилие и в результате ввергла его в глубокую печаль, из которой он не смог выбраться.

В ту ночь Мун в очередной раз не мог уснуть и бродил по двору завода. Холодный ночной ветер касался его горячей шеи. Он подумал: «Вместо того чтобы зря вышагивать по двору, лучше пойти проверить, как работают печи». Осмотрев все печи, кроме последней, находившейся в отдалении, он обогнул угол здания и именно там увидел то, чего боялся. За углом Кымбок стоя занималась любовью с рабочим, довольно крепким на вид, с татуировкой на теле, слывшим в городе бандитом. Он стоял, прислонившись к печи, сверкая обнаженным торсом, а Кымбок обнимала его за шею и со стоном откидывалась назад. Рядом валялись сброшенные шаровары. Свет от огня в печи особенно хорошо освещал крупные капли пота, что текли по толстой шее мужчины и обнаженной груди Кымбок.

Мун увидел их, и тут же в его глазах вспыхнул огонь ярости, лицо побледнело, как будто его облили холодной водой, волосы на теле встали дыбом, и мышцы туго напряглись от мучительной боли. Прижавшись вплотную к мужчине, Кымбок, сверкая поднятым бедром, извивалась всем телом.

Оглядевшись вокруг, Мун нашел кирку, прислоненную к печи. Ею рыхлили землю, выравнивая фундамент завода. Он решительно схватил кирку и медленно двинулся к ним. Мужчина, стремясь к вершине наслаждения, скорчил гримасу и зажмурил глаза, а Кымбок, отдавшись страсти, не замечала, что происходит вокруг нее. С высоко поднятой киркой Мун подошел к ним совсем близко, и тут мужчина увидел его. Испугавшись, он широко открыл рот, разглядев ядовитую злобу в глазах Муна и нависшую над ними кирку. Это длилось всего мгновение, но в голове Муна стремительно пронеслось, сталкиваясь друг с другом, множество мыслей. Впрочем, как и в голове мужчины. А Кымбок, ничего не замечая, отдавалась наслаждению и все плотнее прижималась к партнеру. Но вдруг на лице Муна, неизвестно отчего, отразилось полное бессилие, и он опустил кирку. Он отвернулся и бесшумно исчез в темноте.

Спустя несколько недель, когда шашни Кымбок с мужчинами стали известны всему свету, устыдившиеся этого сестры-близнецы потребовали от Муна, чтобы он принял какие-то меры.

— Какой ты мужчина, если не можешь удержать в дозволенных рамках свою женщину?

— Она не та женщина, которая может принадлежать только мне.

— Если не тебе одному, то получается, она, как падшая женщина, может путаться с кем попало, с любым из толпы негодяев, шастающих по улицам?

Сестры-близнецы были младше Муна на несколько лет, но обращались к нему на «ты» как к родственнику, и он воспринимал это спокойно.

— Ее надо оставить в покое, чтобы она жила по-своему. А если нет, то она не выдержит контроля и сойдет с ума. Конечно, она и сейчас не совсем в своем уме, но это все-таки лучше, чем полное безумие.

Возможно, такое решение он принял уже тогда, когда в изнеможении опустил кирку, направленную в голову Кымбок. В ту ночь он понял, что надо выбрать меньшее из двух зол: или жить с ней, страдая и терпя ее неудержимую похоть, или потерять любимого человека, одним ударом разрешив конфликт. Конечно, он выбрал первое.

Что касается мужчины, которому в ту ночь отдавалась Кымбок, то он, очевидно, был из трусливых. Увидев Муна, занесшего над ними кирку, он от испуга помочился прямо в Кымбок. Судя по всему, слух о своем бандитском прошлом выдумал он сам. Любопытно, как Кымбок отнеслась к недержанию мужчины. Она и представить себе не могла, что произошло на самом деле, и решила, что партнер получил с ней полное удовлетворение.

— Ой, как же горячо! — воскликнула Кымбок, ласково косясь на него. — Как ты мог так долго терпеть, дорогой? Так много из тебя вылилось! Совсем изголодался, как я погляжу.

Здесь точь-в-точь приведены слова Кымбок. Прошу читателей, несмотря на их вульгарность, отнестись к сказанному с пониманием. Кымбок не принадлежала к образованным женщинам среднего класса, и совокупление в ту ночь не имело ничего общего с романтической встречей в изысканной обстановке спальни. Это было не более чем внезапно вспыхнувшее желание и минутная страсть, которой воспылали встретившиеся в поле самец, грубый как зверь, и самка, сгоравшая от врожденной похоти.

Неизвестно, что явилось причиной вспышки похоти у Кымбок: то ли внезапный поворот мыслей, связанный с рентгеновским снимком, то ли от природы заложенная в ней предрасположенность к сексу, которая обнаружилась естественным образом в результате целой цепочки обстоятельств. По мере роста прибыли от завода Кымбок вела себя с мужчинами все более развратно, а Мун все глубже погружался в бездну одиночества. Однако он вел себя так, словно ему нет никакого дела до сплетен, и занимался лишь производством хороших кирпичей, проводя у печей дни напролет. Если в то время он и находил какое-то утешение, то в Чхунхи, дочери Кымбок.

После смерти Джамбо Чхунхи стала жить на заводе. Поначалу на новом месте она чувствовала себя очень неспокойно, потому что пришлось расстаться не только с Джамбо, но и с сестрами-близнецами, оберегавшими ее после потери слона, но скоро совсем забыла о жизни в Пхёндэ, увлеченная наблюдением за ветром, меняющим свой характер в зависимости от времени суток, за облаками разных форм, плывущими над Намбараном, и за цветами мелколепестника, растущего день за днем. Она быстро привыкла к жизни на заводе и чувствовала себя здесь спокойно, будто на родине. И как раньше ей нравилось приходить в кузницу, так теперь она сразу увлеклась занимательным процессом, глядя, как месят глину, укладывают ее в формы, прессуют, разводят огонь в печи и обжигают кирпичи.

Она все время находилась рядом с рабочими, целыми днями наблюдая, что они делают, и однажды сама осторожно прикоснулась к глине. В этот момент она вдруг испытала словно посланное судьбой чувство единения с этим влажным материалом, вдохнула приятный запах земли и, ощутив в руках упругость и податливость глины, успокоилась. Эти ощущения вернули ее к воспоминаниям о конюшне, в которой она родилась.

Спустя несколько дней Мун увидел глину, замешенную Чхунхи, и понял, что у нее талант к этому делу. Он заметил, что девочка, несмотря на немоту, обладает невероятно глубоким и особым пониманием законов естествознания, и начал учить ее изготовлению кирпичей. Тогда Чхунхи было одиннадцать лет. У других девочек ее возраста начинают проявляться признаки полового созревания, но у нее ничего подобного не наблюдалось. Рабочие не переставали удивляться, узнав, что Чхунхи принадлежит женскому полу: ведь выглядела она крупнее взрослого мужчины.

Мун сначала не знал, как разговаривать с Чхунхи, и довольно долго объяснялся с ней с трудом, поскольку она не только не говорила сама, но почти ничего не понимала из того, что говорят ей. Однако вскоре до него дошло, что органы чувств у нее развиты намного лучше, чем у других, и поддерживать с ней отношения можно без слов благодаря ее чуткому восприятию и обостренным эмоциям. К своему удивлению, Мун потихоньку научился общаться с ней.

Чхунхи быстро поняла, что Мун бесконечно одинок и несчастен, но не понимала почему. Ей не дано было знать, откуда это несчастье, поэтому она просто сострадала ему. К такому общению она привыкла еще с Джамбо. Так со временем между Муном и Чхунхи без слов установились своеобразные отношения, похожие на привязанность отца и дочери.