Слова жившего в незапамятные времена поэта о том, что в Пхёндэ нет ни одного широкого поля, нет даже ровного участка земли, где можно было бы построить дом, и поэтому деревня не соответствует своему названию, нельзя назвать совсем безосновательными, но если сравнить Пхёндэ с другими селениями, то можно сказать: в этом районе, где на залежных землях, разбросанных под горными склонами, прилепились огороды, где с появлением железной дороги активно начались лесозаготовки, вполне можно жить. А тут еще и кирпичный завод вырос, о чем никто даже и предположить не мог, и поэтому люди, шатавшиеся по стране в поисках работы, после некоторого перерыва снова стали возвращаться в Пхёндэ, из-за чего в поселке стало шумно как никогда, и это дало повод местным историкам назвать это время неожиданного увеличения численности населения «вторым большим взрывом в Пхёндэ», отделив его от первого периода, который начался после прибытия первого поезда.

Среди безработных, толпой валивших на кирпичный завод, перемешался разный люд, начиная с так называемых поджигателей, которые прежде самовольно устраивали себе огород после поджога чужого участка леса или поля, а теперь, оставшись без кормившей их земли, покинули родину; батраков, отдававших все свои силы хозяйствам чужих людей; старых картежников, всю жизнь ничего не знавших, кроме азартной игры, — и заканчивая жестокими убийцами, которые совершили преступления в больших городах и сейчас находились в бегах. На заводе началось столпотворение от всех желающих получить работу.

Во все времена не было и нет ничего более важного и сложного, чем отбор людей. Мун, еще недавно сам безработный, хватался за голову, пытаясь определить истинные намерения каждого человека, чтобы из толпы выбрать честных и трудолюбивых. Но Кымбок самоуверенно заявила:

— Поручите это мне. Я могу с первого взгляда определить, кто из них «настоящий», а кто «исполняет роль».

Мун растерялся, не понимая смысла, вложенного Кымбок в эти слова, а она, когда жила в портовом городе, насмотревшись разных фильмов, вывела для себя особое правило, по которому отделяла одно от другого. Она верила, что может сразу отличить человека, который ведет себя искренно, от того, кто притворяется искренним, то есть «исполняет роль». На вопрос Муна, как она это узнает, Кымбок пожала плечами и ответила:

— Как я это узнаю? Да просто посмотрю и узнаю.

Действительно, выбранные ею работники оказались надежными и трудолюбивыми, и за них волноваться не приходилось. Однако спустя несколько лет она единственный раз по ошибке приблизит к себе человека, который нанесет ей смертельную рану. И это станет расплатой за то, что она слишком себе верила.

Покидая Пхёндэ, Кымбок, оставила Чхунхи на попечение близнецов. Девочка не хотела расставаться с Джамбо, да сестры и сами активно предлагали помощь в ее воспитании, поэтому Кымбок не стала возражать. Перед отъездом она попросила близнецов во время своего отсутствия поухаживать за торговцем, старым и бедным, которому некуда податься, и сестрам, которые все еще считали его неприятным человеком, пришлось согласиться.

Живя без матери, Чхунхи не причиняла никакого беспокойства близнецам. Девочка жила в своем мире с Джамбо, где она и слон были как одно целое и дружно проводили время день за днем. Ее тело окрепло, и выглядела она как взрослая, а по силе рук не уступала здоровому парню, но по психологическому развитию очень отставала от сверстников, остановившись на уровне двух-трехлетнего ребенка. Однако Чхунхи разговаривала с Джамбо и потихоньку чему-то училась.

— Что-то скучно стало. Может, выйдем да сделаем кружок по поселку?

— Девочка, потерпи немного. Время еще не пришло.

— А почему нужно обязательно все делать вовремя?

— Потому что так хотят близнецы.

— А почему мы должны делать только то, что хотят близнецы?

— Близнецы хорошие люди, и они спасли меня. К тому же одной из них я сломал спину.

Джамбо был мудрым слоном, а любопытство Чхунхи не знало предела.

— А почему ты грустишь?

— Почему ты думаешь, что я грущу? Сейчас я счастлив. И еды вдоволь, и никто меня не бьет.

— А тебя кто-то бил?

— Девочка, это было очень давно.

Джамбо замолчал, словно не хотел вспоминать прошлое. Но Чхунхи по-прежнему смотрела на слона, будто ей это казалось странным. Джамбо ничего не оставалось, как снова начать говорить.

— Хорошо. Я тебе отвечу. Это все потому, что я старею.

— А что значит стареть?

— Это значит, до смерти осталось не так уж много времени. По правде, я и в цирке перестал работать по той причине, что был слишком стар.

— А сколько лет ты уже живешь?

— Я жил еще до того, как родилась твоя мама. Или нет, намного раньше. На самом деле я и сам точно не помню. Достаточно долго жил.

— Тогда, и я, значит, умру?

— Девочка, умирают все люди, как и слоны. Но пока тебе рано думать об этом, потому что это случится в далеком будущем.

— А что будет, когда умрешь?

— Когда ты умрешь, то исчезнешь. И расстанешься со всеми. Навсегда.

По желанию Кымбок из первой партии кирпичей Мун построил хозяйский дом рядом с заводом. А с другой стороны из досок и оцинкованного железа соорудил общежитие для рабочих. Кымбок имела немалый опыт обращения с грубыми мужиками, и хотя от ее восхитительного запаха у них спереди топорщились штаны, никто не осмеливался подумать о чем-либо непристойном. Вот такое маленькое общество из нескольких десятков мужчин сложилось в овраге Намбаран, а Кымбок и Мун без всяких разногласий управляли этой общиной. С того времени Кымбок снова перестала носить юбку, закинула ее подальше и достала шаровары, в каких ходила на работу в портовом городе. Люди считали это неприличным — не пристало женщине носить штаны — и шушукались за ее спиной, но спустя время шаровары стали торговой маркой Кымбок. И примерно в это время из печей стали выходить обожженные кирпичи.

Сначала Кымбок верила, что, стоит только начать их производство, как сразу все раскупят. Однако пошло совсем не так, как хотелось. Дело в том, что в Пхёндэ не было особой необходимости в зданиях из дорогого материала, хотя население резко увеличилось и кое-где шло строительство. В те годы кирпич стоил очень дорого, и из него не возводили дома для жилья. А на заводе его продолжали выпускать, и, хотя уже вся площадка оказалась заставлена им, никто не знал, как найти покупателей. Тогда Кымбок собрала в одном месте Муна и рабочих и как выдающийся генератор идей выразила потрясающую мысль:

— В этом захолустье дорогой кирпич не продашь. Такой материал следует вывозить в большие города, где он нужен и где относиться к нему будут должным образом. Но мы находимся в такой дыре, что, даже если кому-то и нужен наш товар, он не узнает, где нас искать. Поэтому мы должны всему свету сообщить о том, что у нас есть хорошие кирпичи.

Кто-то не вытерпел и спросил:

— Ну, и как мы это сделаем?

— Несообразительный вы мой, вот о том мы сейчас и толкуем. — Кымбок осадила работягу и продолжила свою речь: — Теперь все слушайте меня очень внимательно. Завтра вы погрузите все эти кирпичи на поезд, и, когда на пути появится поселок, будете бросать по одному. Где людей живет поменьше, бросайте меньше, где живет больше, бросайте больше. И тогда те, кому нужен кирпич, увидят его и смогут нас найти.

Для того времени, когда отсутствовали конкретные способы передачи информации или рекламы, эту идею можно было счесть хорошей, но Кымбок и сама вполне осознавала ее нелепость и опрометчивость.

— Выходит, все эти кирпичи мы должны оставить на дороге? — сердито спросил Мун, показывая на сложенные в штабеля кирпичи, произведенные с таким трудом.

— Малодушный вы мой, вам хочется получить вознаграждение, ничего не вложив в дело?

Кымбок ответила не моргнув глазом, но тут раздался вопрос:

— Ладно, допустим, кто-то и найдет кирпич, но как он узнает, где мы находимся, чтобы прийти и купить его?

— Глупый вы мой, разве вы не видите, что здесь написано?

На указанной Кымбок красной поверхности четко были высечены иероглифы, означающие «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Этот штамп ставился еще до обжига и, указывая название завода, одновременно являлся и товарным знаком. В общем, это был первый бренд, который мог иметь кирпич, и он явился еще одним доказательством потрясающих предпринимательских способностей Кымбок.

Рабочие и верили, и не верили словам Кымбок, однако за неимением других идей им пришлось действовать по ее указанию. Не получая денег за работу уже несколько месяцев, они лишь ждали, когда кирпичи начнут продаваться, а каким образом это будет происходить, их особо не волновало. До начала «операции» повторилась хлопотливая и долгая процедура переписки с управлением железных дорог, после чего наконец товарный вагон полностью загрузили кирпичом, и туда же забрались рабочие. Проезжая через поселки, они бросали по одному-два кирпича около дороги. Мун заранее приготовил рисовую водку сочжу и связки сушеной рыбы, и рабочие, как деревенские женщины, впервые в жизни оказавшиеся в автобусе для экскурсантов, воодушевились и пребывали в приподнятом настроении. Утомленные тяжелой работой, они в конто веки спокойно потягивали сочжу, праздно прислонившись к штабелям кирпичей. По обеим сторонам дороги по-прежнему тоскливо цвел мелколепестник, и поезд, груженный ценным строительным материалом, медленно двигался на север под теплыми лучами солнца. Все имевшиеся в вагоне кирпичи были оставлены вдоль дорог, мимо которых проезжал состав.

В этих хлопотах закончился день, стемнело, вдали тускло замелькали огни какого-то города, и мужчины вспомнили покинутую родину и своих близких, и на их души камнем легла тоска. Захмелев, кто-то запел, а кто-то тайком утирал слезы, слушая незатейливые слова песни. Все они хотели одного: чтобы кирпичи хорошо продавались, чтобы не пришлось снова мыкаться в чужих краях в поисках работы. Заветное желание мужчин, блуждавших на чужбине, по сути своей было простым до философичности: не думать с тревогой о хлебе насущном и иметь крышу над головой, под которой можно спокойно вытянуть ноги, и для них это место как раз связывалось с родиной, грезившейся во сне, для них это был цветущий персиковый сад.

Когда Мун с рабочими уехали на поезде рекламировать свой товар, Кымбок впервые за несколько месяцев вернулась в Пхёндэ и устроила себе отдых. Чхунхи обрадовалась приезду матери, стремглав выбежала ей навстречу, но Кымбок, будто не замечая девочку, радостно приветствовала лишь сестер-близнецов. Чхунхи хотелось оказаться в теплых маминых объятиях, прижаться к ней, как когда-то давно, когда та обнимала ее. А еще ей хотелось долго вдыхать запах маминой груди и аромат ее пудры. Но Кымбок вела себя так, словно хотела убежать от нее куда-то далеко. Мама представлялась девочке недосягаемым вечным миражом, и желание Чхунхи никогда не осуществлялось. Оно было похоже на ощущение голода. И это желание в конце концов вылилось в беспредельную тоску, преследовавшую ее всю жизнь.

В ночь приезда Кымбок Чхунхи вошла в пустую комнату и, уткнувшись носом в одежду, пропитанную запахом матери, стала ее нюхать. Вдруг она увидела лежавшую на трюмо пудреницу. От нее сильнее, чем от других вещей, шел запах мамы. Чхунхи открыла крышку и начала намазывать пудру на лицо и тело. И как всегда, когда она чувствовала себя счастливой, ей вспомнилась атмосфера темной и теплой конюшни, которую она увидела в первые секунды своего появления на свет.

Была уже глубокая ночь, когда, вдоволь наговорившись с близнецами, Кымбок вошла в свою комнату и, обнаружив там обсыпанное пудрой с ног до головы существо, завопила от испуга. Но, узнав Чхунхи в белом черте, сидящем в темноте, с криком подскочила к ней, схватила за волосы и начала бить, словно сошла с ума. Девочке неожиданно досталось, но удары худенькой Кымбок по уже ставшему крепким и плотным телу девочки оказались не такими уж и болезненными. Чхунхи не плакала, а лишь удивленно смотрела на мать, не понимая, почему она так разгневалась. Это ночное происшествие закончилось тем, что на крики примчались испуганные сестры и успокоили всех, однако Кымбок никак не могла забыть зловещий вид Чхунхи, обсыпанной белой пудрой. А закончилось дело тем, что Кымбок заставила дочь еще на шаг отойти от нее. Для Чхунхи не могло быть ничего печальнее.

Прошел месяц с того дня, как рабочие сбрасывали с поезда кирпичи на дорогу близ населенных пунктов. За это время на завод никто не пришел. В конце концов стало ясно, что этот способ оповещения оказался провальным. Однако кирпичи все равно продолжали обжигать, и на территории завода уже не было места для их хранения. Рабочие, оставшись без дела, валялись на лежаках и спали весь день или собирались в каком-нибудь закутке и убивали время за неприличными рассказами, в которых главная роль отводилась Кымбок. Кто-то уже с полудня шастал по заводу, распространяя запах водки, кто-то совершенно открыто затевал азартные игры. Чем дальше, тем хуже обстояло дело с дисциплиной, и недовольство рабочих, не получающих зарплату, усиливалось.

Давно закончились деньги, взятые в долг у сестер-близнецов. Перебивались с трудом только благодаря выручке, получаемой из чайного дома и от перевозки людей. Кымбок уже начала беспокоиться и целыми днями сидела, скорчившись, у деревянной вывески и смотрела на дорогу, которая вела к заводу. Все ждала кого-нибудь, кто пришел бы купить кирпичи. Но лето заканчивалось, а покупателей все не было. Лишь гудок проходящего поезда нарушал тишину.

Недовольство рабочих постепенно приближалось к критической точке. Несмотря на то что при найме людей тщательно отбирали, до устройства на завод они представляли собой нищих бродяг, единственным желанием которых было найти работу. А у таких ребят настроение меняется быстро в зависимости от обстановки. По смекалке они сродни торгашам, по грубости не уступают хулиганам, по коварству сродни маклерам. Среди них непременно найдутся мерзкие личности, которые, войдя в какой-нибудь коллектив, обнаруживают гам больное место и начинают ковыряться в нем, множа проблемы, а затем присваивают полученную выгоду. Такие смутьяны, умеющие ловко сеять раздоры в коллективе и призывать толпу к мятежу, нашлись и на кирпичном заводе Кымбок. Они уже успели разнести по заводу беспочвенные слухи и раздували подозрения относительно честности хозяев у рабочих, которые поверили, что Мун и Кымбок — обманщики, что они за огромные деньги уже продали кирпичный завод, но пока новый хозяин не принял завод официально, поэтому рабочих держат и не отпускают, чтобы создать видимость отсутствия каких-либо проблем, но, когда придет новый хозяин, Мун и Кымбок получат остальные деньги и, не заплатив людям ни гроша, сразу исчезнут из Пхёндэ. Эти слухи сочинялись так, чтобы сразу привлечь внимание недовольных и заставить их поверить скорее в них, чем в правду, и быстро, как эпидемия, распространились среди рабочих. Таковы законы сплетен.

Это был день, когда лето стремительно неслось к концу и жара стояла неимоверная. Даже сидя неподвижно, человек потел так, словно на него падали капли дождя, и вот в такой летний день, когда даже насекомые притихли в траве и удивительная тишина нависла над заводом, показатель несчастья дошел до такой точки, что достаточно было где-то вспыхнуть маленькой стычке, чтобы она переросла в убийство. Кымбок и в этот день с утра вышла к воротам понаблюдать за дорогой, ведущей к заводу. Она решила больше не заниматься бизнесом. Сил держаться уже не было, да и интерес к заводу пропал настолько, что ей, беспредельно уставшей, не хотелось даже смотреть на него. И вот после полудня рабочие вдруг стали подходить к ней один за другим. По груди мужчин, едва прикрытых рубахами, стекал липкий пот, и неизвестно, где они успели пропустить по стаканчику, но лица их неприятно раскраснелись, а в громком резком дыхании сквозила неприкрытая враждебность. Кымбок почувствовала неладное и быстро поискала глазами Муна, но не нашла, он как раз уехал по делам в уездный город. Из толпы выступил самый старший по возрасту и заговорил серьезным тоном:

— Сегодня мы должны получить задерживаемую вами зарплату. Поэтому немедленно выдайте нам деньги.

Кымбок нарочито спокойно ответила:

— Разве вы не видите кирпичи, сложенные вон там? Продадим кирпичи, и вы обязательно все получите.

На какое-то время показалось, что уверенное поведение Кымбок остановило рабочих. Но тут сзади раздались голоса:

— Говорят, вы продали завод, это правда?

— Слышали, вы загребли большие деньги. Где они все?

— Если хозяин сменится, кто нам выплатит долги?

Со всех сторон посыпались нелепые вопросы, и тут же все рабочие одновременно загалдели, как лягушки в сезон дождей. До сих пор они как-то сдерживали свои эмоции, но в голосе каждого звучал гнев. Кымбок громким голосом заставила всех замолчать:

— Все это кто-то выдумал. Стали бы мы торчать в этой дыре, если бы получили деньги! Мы похожи на сумасшедших? Захотели бы обмануть вас — давно бы уже сбежали темной ночью. Поэтому, если еще хоть немного подождете…

Она не успела закончить, как сзади заорали:

— Вранье все это!

— Правильно, вранье!

— Вранье!

— Вранье!

— Вранье!

Одиночные выкрики с разных сторон соединились и слились в едином хоре. Кто-то начал притопывать в такт выкрикам, и от этого атмосфера, накаляясь, становилась еще более враждебной. Толпа окружила Кымбок и подступала ближе. Казалось, наступает решающий момент, и сейчас на нее набросятся и уничтожат. И тут она резко подняла руку.

— Постойте!

Рабочие замерли, а Кымбок вдруг дернула за ленту на груди и распахнула кофточку. Средь бела дня перед мужчинами предстало полуобнаженное женское тело. То самое тело, которым всегда хотелось обладать. Все испуганно смотрели на нее во все глаза, а она, держа грудь нараспашку, закричала им:

— Если я вру, то обыщите меня. Если найдете на моем теле хотя бы монетку, то можете тут же убить на этом месте, и на вас не будет никакого греха.

От неожиданного напора Кымбок мужчины остановились, и между ними натянутой тетивой повисло напряжение. Слышно было только, как время от времени кто-то сглатывает слюну. В этот миг сзади снова кто-то закричал, сняв напряжение нападавших:

— Люди, послушайте! Хватит плясать под дудку этой бесстыжей твари! Давайте прибьем ее на месте!

И, словно этих слов только и ждали, сзади тут же раздались слова поддержки:

— Правильно! Давайте прибьем!

— Давайте не прибьем, а разорвем!

— Не разорвем, а забьем кирпичами!

— Не будем забивать кирпичами, а закопаем живьем!

— Не будем закапывать живьем, а сожжем в печи!

— Давайте не будем сжигать в печи, а повесим на тополе!

Отовсюду неслись решительные призывы убить. Голоса принадлежали тем, кто привел сюда рабочих, подстрекал и воодушевлял их. Эти слова не имели под собой никаких оснований, но и этого было достаточно. Они оказались сильнее ста других слов, в них присутствовала скорее убежденность, чем логика, и воздействовали они на людей лучше рекламы. Таковы законы лозунгов. Вслед за словами поддержки со всех сторон посыпались, словно прорвало плотину, всякие призывы.

Среди прозвучавших в этот день лозунгов были и такие, как «Перебьем все кирпичи, пусть они станут непригодными!», и «Разнесем все печи!», и даже «Сожжем весь завод!». Нетрудно понять, почему такие призывы родились в толпе разгневанных до предела рабочих. Но откуда-то вырвавшиеся лозунги «Смерть фашистам! Рабочим — право на существование!» или «Свергнем диктатуру олигархов и создадим рай для рабочих!» на кирпичном заводе, расположенном в ущелье между горами, были не вполне уместны, а призывы «Да здравствует Корейская Народная Демократическая Республика!» или «Под руководством великого вождя уничтожим американский империализм!» не могли не вызвать некое подозрение, и тем более слишком преждевременно прозвучали лозунги «Не нужен нашему прекрасному краю кирпичный завод!» или «Долой диктатуру эксплуататоров, разрушающую экологическую систему!». Внезапно неизвестно откуда-то вылетело и такое признание: «Енсук, я тебя люблю!», а за ним и «Чтоб ее! Вот когда надо было съесть красную леспедецу!»[16] Конечно, эти восклицания нельзя отнести к лозунгам, да и вообще у них нет определения. Их выкрикнули не разобравшиеся в ситуации молодые парни, не более того, и мы можем просто не обращать на это внимания.

Несмотря на разного рода громкие заявления, главный призыв лозунгов заключался в немедленном убийстве Кымбок, причем ее следовало не просто убить, а сделать это необычным способом, по возможности позорно. Например, разорвать за ноги или сжечь в печи, чтобы она при этом помучилась. А что потом? Конечно же никто не думал о последствиях. Безмерное возбуждение охватило всех мужчин, казалось, уже готовых пойти на убийство, и им было все равно, последуют за этим какие-то меры или нет. Кто-то из рабочих держал палку, кто-то серп или кирку — довольно опасные предметы. От убийственной жары, немалой дозы алкоголя и полуобнаженного тела женщины, выставленного напоказ средь бела дня, у мужчин проявлялись признаки сумасшествия. Рабочие приближались к ней шаг за шагом, сжимая круг. В этот миг их ничто не могло остановить. Кымбок ошеломила ирония судьбы, пославшей ей огромное богатство, которое так скоро обернулось угрозой жизни. Кто-то сзади схватил за кофточку и разорвал ее, и это послужило сигналом для остальных мужчин, с криком набросившихся на нее. Жизнь Кымбок, сумевшей выжить даже в жестоком водовороте войны, снова повисла на волоске. И в этот миг сзади кто-то заорал:

— Остановитесь, вы!

Нападавшие замерли и повернулись в ту сторону, откуда раздался крик. Однако в беспорядочной толпе рабочих кричавшего было не найти. Вместо него они увидели выставленный острый указательный палец. Он указывал на дорогу, ведущую на завод. Когда толпа снова дружно повернулась в ту сторону, то обнаружила вдали столб молочно-белого цвета. И Кымбок, с трудом приведя в порядок кофточку, поднялась с земли. Столб пыли мчался к заводу, повернул за угол площадки, заросшей травой, и предстал в своем настоящем виде. Это был черный джип. Кымбок и рабочие замерли на месте, словно кто-то дал команду «смирно!», и молча смотрели на приближающийся к ним автомобиль.

Через несколько секунд весь покрытый белой пылью джип остановился у входа. Открылась дверь, и появился полный мужчина в фетровой шляпе. В руках он держал кирпич, на одной стороне которого виднелся знак «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Следы усталости на лице водителя явно свидетельствовали о проделанном им долгом пути. Оглядев людей, стоявших на его дороге, мужчина поднял кирпич над головой и громко спросил:

— Здесь изготовили этот кирпич?

В ответ на неожиданный вопрос «фетровой шляпы» рабочие только бросали друг на друга смущенные взгляды. Мысли об убийстве, только что одолевавшие их, исчезли, и они незаметно превратились в скромных и предупредительных людей, которые еще недавно перебивались случайными заработками. Тут вперед быстро выступила Кымбок:

— Вы что, не видите? Разве по словам на этой вывеске нельзя понять, здесь или не здесь изготовили этот кирпич?

Посмотрев сначала на указанную Кымбок вывеску, а затем на иероглифы, высеченные на кирпиче, «фетровая шляпа» облегченно вздохнул и вытер льющийся со лба пот. «Наконец-то нашел!» — было написано на его лице. Вдруг он будто со злостью швырнул кирпич на землю и воскликнул:

— Черт подери! Так надо было хотя бы номер телефона указать. Как можно по одному названию узнать, где находится Пхёндэ, — то ли где-то в лесной дыре торчит, то ли в преисподней. Я семь дней потратил на поиски.

После сердитых слов мужчины Кымбок мило улыбнулась. Она вмиг забыла о только что пережитом страхе смерти и потихоньку возвращалась в свое прежнее состояние.

— Сюда даже электричество не проведено. Поэтому и телефона быть не может. Вам повезло, что вы не заблудились и нашли нас!

«Фетровая шляпа» оглядел завод, его окрестности и сказал:

— Черт побери! Кто бы мог подумать, что кирпичи производят в таком глухом горном ущелье? Если бы не торчали печные трубы, так и проехал бы мимо. Ну ладно, все-таки нашел. Однако у меня горло пересохло так, что умру сейчас, поэтому сначала дайте хоть воды попить.

Но Кымбок, по-прежнему стоявшая впереди, ответила:

— Сначала надо узнать, по какому делу вы сюда приехали, а затем посмотрим, что вам налить, воду или водку.

— Черт побери! Если не кирпичи покупать, то зачем бы я притащился в такую лесную глушь? Я сумасшедший, что ли? Вы здесь хозяйка? — спросил мужчина с таким видом, словно Кымбок, не желающая уступать в словесной перепалке, его раздражала.

— Если бы не я была хозяйкой, то зачем бы стала на таком солнцепеке болтать с вами до боли в горле?

И только после этого «фетровая шляпа» поднял обе руки вверх в знак того, что сдается, и сказал:

— Хорошо, так или иначе, но раз я приехал сюда из-за этих чертовых кирпичей, то возвращаться назад с пустыми руками не могу, а кирпичей мне нужно столько, что вот эти, сложенные здесь, — капля в море, так что вам придется молиться, чтобы дождь пошел. Потому как прямо с завтрашнего дня без отдыха, хоть умрите, вы должны заниматься только одним — обжигать кирпичи. О купле-продаже поговорим позже, а сейчас дайте водички промочить горло. А поднесете водки вместо воды, будет еще лучше.

Так началась сделка с «фетровой шляпой». Он был строителем, и называли его директором Кваком. Когда он обнаружил кирпич рядом с железнодорожными путями, то благодаря многолетнему опыту работы на стройке с первого взгляда определил отличное качество материала. Строительство его шло далеко от Пхёндэ, в трех днях езды на поезде, но ради того, чтобы раздобыть хорошие кирпичи, он не поленился преодолеть такое расстояние. Спустя годы Квак первым начнет строить многоэтажные жилые дома и продавать их, и его строительная фирма станет второй по величине в стране, однако он, не успев насладиться ее процветанием, покинет эту землю в полном расцвете сил — в пятьдесят один год. У него внезапно остановится сердце, когда однажды, выпив в компании друзей на берегу реки, он захочет доказать, что у него крепкое здоровье и ему ничего не стоит переплыть эту реку, и прыгнет в воду. Таковы законы безрассудной храбрости. Как и положено строителю, он обладал упорством и горячим темпераментом, поэтому они с Кымбок подходили друг другу. Если говорить начистоту, то у них не только характеры совпали, но и желания. Мужское желание совпало с женским. Позже, когда об этом узнает Мун, Кымбок, вспоминая об этих днях, скажет ему, как бы оправдываясь:

— Если бы тогда не появился директор Квак, меня бы бросили в печь, и я превратилась бы в пылающую головешку. Я обязана ему жизнью, а жизнь дается всего лишь раз. Ну, удовлетворила я просьбу своего спасителя, отдала свое тело, которое все равно сгниет после смерти, разве это такое уж большое прегрешение?

Конечно, это всего лишь оправдание. Пройдет время, и Кымбок из-за своей неудержимой похоти не то что благодетеля — едва знакомых чернорабочих будет затаскивать под одеяло, и это нанесет глубокие раны в сердце Муна. Но как бы то ни было, благодаря директору Кваку они точно вышли из кризиса.

Прозвучавшее в тот день перед всей толпой самоуверенное заявление Квака оказалось не просто громкими словами. Со следующего дня рабочим пришлось обжигать кирпичи, сгоняя с себя семь потов, но от мысли, что они скоро получат жалованье за все предыдущие месяцы, что не надо больше шастать в поисках работы, появлялась сила в ногах, месивших глину. Кроме директора Квака на завод прибыли и другие люди. Директор Пак, директор Ю, директор Ан, директор Кон, директор Мин, директор Чхон — все эти предприниматели приехали один за другим, держа в руке кирпичи с выбитой на них маркой завода. Среди них были строители, как директор Квак, некоторые только возводили кирпичную кладку, кто-то занимался продажей строительных материалов, а кто-то проектировал строительные объекты. И Кымбок, ранее известная как мама Чхунхи, теперь получила титул «директор Кан». Но не потому, что ее фамилия была Кан, а потому, что она показала себя смелой и решительной[17]. Вот так твердо, без тени смущения она вела себя даже среди грубых мужчин и уверенно демонстрировала свои предпринимательские способности.

Кирпичный завод «Пхёндэ» в деловых кругах строительного бизнеса произвел небывалую сенсацию. Строители-предприниматели выстроились в очередь у ворот завода, чтобы получить кирпичи с этой маркой, а сам товар не успевал выйти из печи, как его уже грузили в вагоны и отправляли в большой город. Через некоторое время Муну пришлось строить еще две печи, и число рабочих удвоилось. В этот раз из-за нехватки рабочих рук времени не было даже на отбор и проверку людей. И Кымбок, с утра до ночи готовившая еду для рабочих, взяла в помощницы нескольких женщин. Они, как и сама «директор Кан», вместо юбок носили шаровары, и скоро эти штаны приобрели такую популярность, что все женщины в поселке, а затем и в окрестных деревнях стали в них щеголять. Всю осень в Намбаране не стихал шум от трудовых песен рабочих, весь день месивших глину, от громкого рева моторов грузовиков, стоявших в очереди за кирпичами, и от ожесточенной ругани предпринимателей, пытавшихся как можно скорее получить желаемый товар.

В результате еще до прихода зимы Кымбок смогла полностью выплатить рабочим задолженность по зарплате и даже выдала им премию. Кроме того, она вернула сестрам-близнецам долг, и оставшаяся сумма показала, что деньги, с самого начала ушедшие на строительство завода, уже окупаются. Выпал иней, резко упала температура воздуха, и как только заказы перестали поступать, Кымбок выбрала день и устроила пиршество для рабочих. Было заколото семь свиней, из уездного города прибыл грузовик, нагруженный рисовой брагой макколли. На застолье пригласили и сестер-близнецов, и торговца рыбой. В этот день весь кирпичный завод, опьяненный вкусной едой и хорошо выдержанной бражкой, во все горло распевал песни и в обнимку с кем попало танцевал по кругу. Среди пирующих кто-то плакал на чьем-то плече от избытка чувств: пусть им всем пришлось хлебнуть лиха, но они за все получили с лихвой, и успех к ним все-таки пришел. И Кымбок в этот день, забыв о своем высоком положении, присоединилась к рабочим. Этот праздник всех оставил довольными и счастливыми. На рассвете, когда отгулявший народ дружно храпел, над Намбараном всем на радость выпал первый снег.