Кукла. Пусть это будет обычная кукла, которую оставили где-то на лавке. Да, точно! Идеальный расклад.

Или мишка. Заяц, хомячок. С чем там еще играют дети? А, может, это они уже котенку успели кличку дать?

Да, котенок тоже сойдет. Пожалуйста! Сам не понимаю, кого я сейчас прошу, к кому обращаюсь. Я согласен на что угодно, только не на еще одного ребенка. Были бы у меня были свободные руки, скрестил бы пальцы.

Варя замирает, вся собирается в комок, обнимает себя за плечи и начинает плакать.

– Я, я во всем виновата… – сквозь рыдания произносит она. – Бабушка же попросила меня за ней следить. На кого, говорит, теперь вас оставить-то. Так… котенка из списка вычеркиваем. Некая бабушка определенно оставила свою просьбу не в последние полчаса.

– И как она там теперь одна? – продолжает всхлипывать старшая. – Она ведь там совсем одна… К маме хочу…

Да ёперный театр, что ж это за Маняша? И где мы ее могли забыть? В комнатах, кроме болеющей девочки, никого точно не было. Вторую я обшарил, и там тоже было пусто. Во дворе Варя, когда меня ждала, была одна.

Близнецы притихли, вцепились в мои брюки с двух сторон, смотрят с осторожностью и явно ждут мою реакцию. Пересекаемся взглядами, и у них тут же наворачиваются слезы на глазах.

– Мы тоже к маме хотим… – канючат вслед за сестрой.

Мы стоим возле булочной, от аромата свежеиспеченного хлеба желудок сводит с такой силой, что я поневоле завидую Тошке. Он хоть кусочек отгрыз, а мы-то голодные.

– За мной! – командую и первым переступаю порог булочной.

Ох, ептить. Очередь в три вилюшки. И все разом оборачиваются на нас. Хороша же картинка. Замученный папаша с полной авоськой картошки и трое зареванных детей, которые всхлипывают все громче.

– Уважаемые! – обращаюсь сразу ко всем. – Будьте добры, пропустите булочку купить. Детям.

Последнее слово действует на толпу как волшебное заклинание. Они молчат, но и не возмущаются. Я так же молча кладу на прилавок двадцать копеек, забираю батон и выхожу. Ревущая троица плетется следом.

– Вот же наглеж… – доносится тихое возмущение.

Оборачиваюсь, натягиваю улыбку и громко произношу:

– Спасибо от чистого сердца!

На улице ломаю батон на четыре части и раздаю каждому по куску. Смотрят на меня недоуменно.

– Что, прям вот так можно есть? – спрашивает Варя за всех.

– Конечно. Я ж не подержать вам его дал.

Близнецы не заставляют себя просить дважды, и уже вовсю работают челюстями.

– А как же руки? – Варя осматривает свои. – Грязные ведь…

– Не хочешь, давай мне! – Тош-Гоша тянется за ее долей, но Варя ловко откусывает и задирает руку с оставшимся куском.

– А ну не мародерничать! – строго зыркаю на них. – Свое жуй.

Мы располагаемся за овощным ларьком. Котенка больше не видно, так что детей ничего не отвлекает. Батон тает во рту за пару минут. Пацаны слизывают с пальцев остатки крошек, но это уже перебор даже для небрезгливого меня. Отряхиваю их ладошки, поднимаюсь и хватаю авоську.

– А я все равно хочу к маме…

Эта песня хороша, начинай сначала. Но мое терпение уже на волоске, на пол капли буквально.

– Значит, так. Встали, поели. Поели – подобрели. Нытье отставить. Идем за Маняшей. Варя, братьев за руки и спокойным шагом впереди меня.

Она послушно протягивает руки, пацаны хватаются за нее, но плетутся позади меня.

– Передо мной, я сказал! – подталкиваю их слегка в спину.

– Мы рядом хотим! Нам страшно!

Ага, а как я тогда пойму, в какую сторону нам двигаться, если вы рядом будете плестись?

– Чего вам бояться-то? – спрашиваю беспечно.

– А вдруг мы тоже потеряемся? – У близнецов синхронно трясутся подбородки и поджимаются губы. Они останавливаются, переглядываются и… вот-вот разревутся.

– Только ручей высушили, вы мне потоп хотите устроить.

Плоская шутка срабатывает, они выдавливают унылые улыбки и наша процессия наконец начинает движение.

– А почему нам нельзя рядом? – Варя оборачивается, но не сбавляет шаг.

– Потому что у меня руки заняты вас тащить, – протягиваю сумку чуть вперед. – А так вы у меня перед глазами, и я могу за вами следить.

– Аааа, – тянут хором и остаток дорогие не бухтят.

Мы снова у калитки садика. Теперь я мысленно прошу, чтобы эта Маняша была тихой спокойной девочкой из старшей группы. Вот как Варя. Она ведь не подросток, ребенок совсем, но серьезная и рассудительная. И за собой присмотрит, и за остальными. С такой и справляться не сложно.

Тошка тоже из категории валенков. Где поставил, там и забирать можно. Лишь бы в этом тихом омуте не завелся баламут с характером и энергией брата.

А вот Гошка вставит перца за всю троицу. Есть еще четвертая, Уля, про которую я пока знаю только то, что она темненькая и у нее температура тридцать восемь.

В садике народу в разы меньше, чем полчаса назад. Хотя мне кажется, что с того времени прошла уже вечность. Несколько пацанов ковыряются в песочнице, девчонки парами бродят по территории. Никто уже не бросается песком, не бегает и – персональное мерси от моих уставших ушей – не орет.

– Эх, бедолаги, – сочувственно вздыхает Варя. – Это ведь ужас, когда тебя забирают последним. Вот как мы нашу Маняшку. Хорошо, хоть она еще маленькая, не понимает ничего, а то бы обиделась. Я вот всегда обижалась, если мама опаздывала. И Тошка тоже. Да, Тош?

Мальчик слева послушно кивает.

Давай, девочка, вгоняй меня в стыд за то, чего я не совершал. Я еще десять минут назад и слыхом не слыхивал ничего об этой вашей Маняше, а сейчас вдруг переживаю, как будто не забрать ее вместе со всеми – мой личный косяк.

– Вон она! – машет в сторону беседки, возле которой ранее на лавке грустил несчастный Антуан, он же Тоша, он же Тога, он же дубль-Гоша.

Теперь на его месте сидит та худенькая и светленькая воспитательница, которая чуть было не упустила Светочку. У нее на руках кроха, та что-то лепечет, хватает за волосы и периодически хохочет.

– Манечка! Посмотри, кто пришел! – Варя бежит к сестре. Маняша поворачивается к ней, переводит взгляд на меня и настороженно замирает.

– Пойдем на ручки! – протягиваю к ней свободную руку. Сам пока, правда, не особо представляю, как тащить картошку, младенца и безумную троицу. Точнее, парочку братанов, от которых у меня скоро будет двоиться перед глазами.

А что, если..? Прикидываю в руке. Да, если из авоськи достать кулек с огурцами – его может Варя нести в руках – то поверх картошки вполне может поместиться и маленькая девочка. На сколько там эта сетка растягивается?..

Внезапно на всю площадку раздается рев такой мощности, что мы вчетвером синхронно отшатываемся назад.

Концерт без заявок устроила милая детка Маняша. Она сиренит так громко, что уши вот-вот захлопнутся без лишней помощи.

– Манечка, лапочка, ну что ты так расстроилась?.. – воспитательница вскакивает с лавки и усиленно качает девочку. Та в свою очередь выгибается и пытается вырваться.

Расстроилась? Это, оказывается, так называется? А я-то думал, что это истерика обыкновенная.

– Вы ее напугали! – заявляет воспиталка, оглядывая меня. Она больше не любезная благодарительница, сейчас она похожа на львицу, которая не готова дать своих львят в обиду.

– Чем же я ее напугал? – возмущаюсь. – Я просто посмотрел.

– Вы своих детей забрали, вот и идите домой. Нечего тут смотреть!

Маняша явно не может больше выдерживать такой темп ора, и постепенно начинает стихать.

– Так эта тоже моя.

В моем голосе явно не хватает уверенности, потому что она начинает пристально по очереди вглядываться в наши лица. Это хорошо, что Уля заболела, иначе к ней бы точно могли возникнуть вопросики. А так мы все – белобрысые и слегка курносые.

– А вы ей кто? – воспитательница делает несколько шагов назад, поудобнее перехватывает девочку и прижимает ее к себе.

– Отец.

– Вы – отец? – Она снова осматривает каждого из нашей компании. – А эти тоже ваши? – уточняет.

Отвечаю ей кивком и подхожу ближе.

– Отдайте ребенка.

– Елена Владимировна! – кричит она куда-то в сторону здания вместо ответа. – Тут папа Машеньки Потаповой пришел. Отдавать?

– У них нет отца, – отвечает голос из открытого окна. – Мать всегда приходила.

– Сегодня утром бабушка! Только меня не предупредили, что вечером папа за ними придет. То есть за ней.

– Значит, не отдавай.

– Что значит, не отдавай? Ребенок же мой. – Мне надоедает этот балаган. Если б не пришлось за ней возвращаться, уже картошку бы успели почистить.

– Погоди-ка! – в окне появляется физиономия тетки, которая назвала Гошку бестолковым и пыталась привлечь меня к общественно-политическим работам.

Так-то я не прочь помогать, только не люблю, когда просьбы звучат в приказном тоне. Нормально попроси, и я по возможности все сделаю.

– Потапова, говоришь… – кидает на меня ехидный взгляд. – Сейчас выйду.

Ставлю сумку на лавку и растягиваюсь рядом сам. Какое же блаженство просто сесть и расслабиться. Пусть даже это всего лишь на минутку.

А, нет, мне не дают посидеть и десяти секунд. Елена-вредная-тетка-Владимировна фурией вылетает из здания, нарисовывается передо мной, упирает руки в бока и постукивает правой ступней. Никак в театральном кружке по вечерам пропадает. Настолько ее поза сейчас выглядит комично.

– И что вы теперь скажете?

Уверен, если бы не зрители, среди которых ее коллеги, она бы сплясала от удовольствия. Однако я никак не пойму, в чем причина ее радости.

– Скажу вам, что я чертовски устал, хочу забрать всех своих детей, прийти домой, накормить их и завалиться спать. Больше я ничего не хочу.

– Понимаю… – тянет она. – Завалиться спать – святое дело. Можно еще вспрыснуть перед сном. Балуетесь наверняка?

– Нет, но спасибо за откровенность.

– Какую? – недоуменно хлопает глазами.

– Вы поделились тем, как проходит ваш вечер. Вспрыскиваете там себе чего-то. Буду иметь в виду.

Ее маслянисто-довольный взгляд наполняется злобой, губы превращаются в тонкую нитку, зрачки так и кидают молнии. Отбиваю их простым закатыванием глаз.

– А я думала, теперь-то мы с вами договоримся, – шипит она. – По-хорошему, так сказать. Но если не хотите, будет, как обычно. Паспорт, пожалуйста.

– Что? Это еще зачем?

Вот коза. Как чует, что у меня его с собой нет.

А мысль, кстати, годная. Надо в документах покопаться. Себя изучить, семейные статусы и прочие важные данные выяснить.

– Я же должна убедиться, что вы – это вы. Потапов как вас там?

– Михаил.

– А отчество? Напомните, пожалуйста.

Ага, так я тебе и ответил. Сам его не то, что забыл, а даже примерно не представляю, какой там может быть вариант.

– Папочки у нас на вес золота. Работы мужской в садике много, а вы не хотите помогать. Для ваших же детей стараемся.

– Обернитесь, – показываю рукой на мою троицу.

Елена Владимировна медленно оборачивается. Одного её взгляда хватает, чтобы мои птенцы вытянулись по струнке. Так-с, мне тоже срочно нужен такой взгляд. Особенно перед входом в магазины пригодится. Внушать установки на примерное поведение и запрет на откусывание чужих батонов. Эх, за хлебом придется еще раз заходить, вдруг его дома нету.

– И что я там должна увидеть? – непонимающе смотрит снова на меня.

– Пересчитайте.

– Этих троих, что ли?

– Ага, а вон четвертая, – машу на воспиталку с Маняшей. – Номер пять дома валяется с температурой.

– И что?.. – она начинает терять терпение.

– Как думаете, у меня есть хоть одна свободная секунда, чтобы с вами тут беседы разводить? Будет время, помогу. По вашему заказу нет. Или вы мне работу предлагаете?

– Работу, конечно!

– Три сотки меня устроит. На первое время. В месяц.

– Идите вы!.. – она с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. – Ира, отдай ему ребенка и пусть уходят!

Молоденькая воспиталка протягивает мне Маняшу, и как только я беру ее на руки, рев возобновляется.

– Ну-ну, детка, давай, успокаивайся. Это же я, сейчас домой пойдем, картохи нажарим. – Я понятия не имею, как общаться с младенцами, поэтому выдаю все, что первым приходит в голову. Варя подключается и тоже лепечет что-то успокоительное. Даже близнецы тянут вверх руки и пытаются погладить сестру хоть по какой-то конечности.

– Вы совсем не умеете обращаться с детьми! – с гордостью и злорадством выдает Елена Батьковна.

Тоже мне, удивила. А то я без твоего довольного пыхтения не в курсе. Этих чертенят вообще сегодня увидел первый раз.

– Дайте мне, – Ирина берет Маняшу, прижимает к себе, гладит по спинке и та постепенно затихает.

– Как вам это удается? – спрашиваю негромко. – Поделитесь секретом?

Елена скрылась в здании, детская площадка почти опустела, близнецы убежали в песочницу, а Варя отошла к карусели. Мне нужно домой, но уходить не хочется. Ирина целует девочку, гладит ее и что-то тихо приговаривает. От нежности, которую эта молоденькая девушка проявляет к ребенку, мне самому становится теплее.

– Я с ней уже неделю с утра до вечера, вот и привыкла. Тише-тише, моя хорошая. А вот вас она почему-то не признает. Вы, наверное, времени с ней мало проводите?

– Да я вообще, как бы это сказать… Не проводил.

– Вы не живете со своими детьми? – Она разочарованно вспыхивает. Спешу исправить ситуацию.

– На вахте был, только вернулся. Девчонка ж маленькая, отвыкла от меня.

– Ааа, тогда понятно. Тогда было бы лучше, если бы мама за ней пришла. Сможет?

– Нет.

Мой ответ однозначен, но в то же время трактовать его можно по-разному. Нет – сейчас или сегодня? Или вообще никогда? Она не уточняет, и я мысленно благодарен ей за это.

– А знаете что? – Глаза Ирины задорно сверкают. – Давайте я вам помогу ее до дома донести. Со мной же она спокойно себя ведет.

Отличная идея! Аж гора с плеч свалилась. Да и вряд ли эта малышня влезла бы в авоську. И не гуманно как-то…

– Сумочку захвачу, – Ирина забегает в садик и тут же возвращается. – ЕленВладимирна, я побегу! – кричит в открытое окно. – Моих уже всех разобрали.

Владимировна как ждала новый повод для скандала.

– Ирина, у нас рабочий день до семи! – Она снова появляется в окне и кидает на меня победоносный взгляд. Съел, мол?

– Или до последнего ребенка, – спокойно отвечает Ирина. – Не бросать же мне их. Вон как малышка рыдает, когда я ее передаю.

– Завтра же у заведующей будет лежать докладная о твоем раннем уходе! – нервно выкрикивает Елена. – Точнее, в понедельник. Ну, ты меня поняла!

– Не надо докладную, – миролюбиво говорю. – Оставляйте девочку. Отведу этих домой, накормлю ужином, спать уложу, а потом за мелкой вернусь.

– В смысле? Вы бросите ребенка одного? – Ирина в ужасе распахивает глаза. – Сердца у вас нет.

– Почему же одного? С вами. Вы же сами сказали, что у вас рабочий день до последнего ребенка.

Ирина бледнеет еще сильнее.

– А я уж вас пожалела… – добавляет она тихо.

– Все будет норм, не переживайте, – шепчу на ухо, подмигиваю и добавляю громко. – Вот еще что, Елена Владимировна, я, пожалуй, этих товарищей тоже забирать не буду. Тоша, Гоша! Бегом ко мне! – поворачиваюсь к песочнице.

Воспиталка мигом возникает рядом.

– Вы не посмеете! – Она пытается казаться убедительной, но мы с ней оба понимаем, что никакой докладной меня припугнуть не получится.

Тереблю по очереди пацанячьи макушки, когда они подбегают.

– Я ведь без паспорта, – небрежно пожимаю плечами. – А вы так непредусмотрительно отдали мне детей… А сегодня, кстати, пятница. Ну, что, ребят, останетесь в садике? Одни, на всю площадку. Можно делать, что угодно.

Рот моей оппонентки беззвучно раскрывается, захлопывается и снова открывается.

Шах и мат тебе, фанатка бюрократии!

– Елена Владимирна, муха же залетит! – добивает один из Гош-Тош. – Скорее калитку запахивайте!

Детская непосредственность вгоняет строгую даму в краску. Она закрывает рот и молча надувается.

– Так мы можем идти? – миролюбиво спрашиваю.

– Валите уже, – цедит едва слышно.

– И без докладных, договорились?

Она свинчивает в здание, и мы длинным караваном тянемся в сторону выхода.

– Па-а-ап… – осторожно тянет Варя. – А ты бы их правда оставил в садике? Всех наших?..

– Конечно, нет, Варюш, – улыбаюсь. – Они же наши.

Наши…

Теперь, стало быть, и мои.