Они одинаковые!

Вот же хрень…

Светлые вихрастые макушки, карие глаза, круглые лица, слегка оттопыренные уши, носы, усеянные веснушками. Два человека, созданных под копирку. Серые растянутые футболки, коричневые трикотажные шорты, пыльные сандалии на босу ногу.

Одежда целая, ни единого заметного пятна или зашитой дыры. Хоть бы кашу за обедом размазали или супом капнули. И как назло ни одной родинки или царапины. Как их различать-то?

Уставились на меня и сопят в унисон. Оглядываю их еще раз. Ага, у того, что сидел на лавке, Антона, значит, на носу небольшое пятно. Не бог весть какое отличие, но хоть что-то. Внезапно он поднимает руку, чешет нос и… пятна как не бывало. И вот они снова становятся как двое из ларца одинаковы с лица.

Одновременно открывают рты и начинают доказывать, что именно он не виноват, а вот второго надо точно поставить в угол и "всыпать по первое число", когда мы вернемся домой.

Вот же хрень. Голоса у них тоже очень похожие и лексикон один. С девчонками разобраться было гораздо проще: та, что повыше, Варя, а которая темненькая и спит – Уля. У них и лица совсем не похожи. Если встретить их по отдельности, ни за что не скажешь, что сестры.

– Пошлите уже домой, – Варя тянет меня за руку. – Полный сундук недоделок.

– Чего полный сундук? – Мне становится смешно от ее фразы. Возможно, это нервный смех, от горы внезапно свалившихся на меня проблем. На тебе, Миша, толпу детишек, живи теперь с этим, быт налаживай.

Ладно, и не из такой хрени выбирался.

– Недоделок, – недоуменно пожимает плечами. – Пап, ты чего? Баба Феня же всегда так говорит. Ты же сам обычно добавлял "были недоделки, станут переделки".

Хорошо, раз добавлял, возьму на заметку эти переделки недоделанные. Можно и от прошлого Мишки взять себе какие-то фишки.

– Полы надо помыть, Улька же больная, микробов нам там полную комнату накашляла. – для подтверждения своих слов Варя начинает загибать пальцы. – И в коридоре наша очередь дежурить. Ужин еще сварганить, этих вон отмыть, – кивает на братьев.

"Сварганить" тоже наверняка не ее фраза, но произносит она ее так уверенно и по-взрослому, что я соглашаюсь с ней. Топать домой – правильная мысль. Освоюсь в пространстве квартиры, потом город и окружение получше изучу.

– Домой! Домой! – подключаются пацаны.

– Сначала за продуктами. Зина вернулась. Присмотрит за сестрой.

Варя одобрительно кивает на мое пояснение.

– Что там дома, кстати? Есть что из еды?

– Не особо… – Варя отвечает как-то неубедительно. Да и не детское это дело следить за запасами, так что лучше купить.

Цен восьмидесятых особо не помню, надеюсь, моей трешки хватит хотя бы сегодня накормить голодные рты.

– А Валерка скоро вернется? – спрашивает правый, Антон, стало быть.

– А погулять можно? – второй размахивает лопаткой. И откуда он ее вдруг выудил? Ты, Гоша, главное, не выпускай ее из рук, хочется мне добавить. Дайте время привыкнуть к вам и узнать получше.

Только я подумал, что между ними все же есть хоть какое-то различие, как лопатка очерчивает дугу и приземляется на край песочницы.

– Можно на велике? Я буду на велике! Нет, я на велике! Мне папка вчера еще обещал! Нет, это он мне обещал.

При этом они активно скачут, размахивают руками и… меняются местами. Тот, которого я про себя отметил как Тошку, теперь слева от меня. Или он снова справа?

– Можно? Можно? Можно!!!

Их голоса сливаются в единый гул и физиономии мелькают так быстро, что у меня голова начинает идти кругом. При этом они теребят меня за руки и явно ждут ответа.

Эх, ребят, да я сейчас даже за миллион баксов не смогу сказать, что я там кому обещал, тем более если это было вчера.

– Потапов! Гоша! – нас нагоняет женщина, которая убегала умываться после песочной атаки. – Ты опять панамку забыл, бестолочь маленькая.

Она натягивает на голову одному из пацанов зеленую панаму и отвешивает небольшой подзатыльник.

– Это что сейчас было?

От моего вопроса она дергается, но тут же пытается взять себя в руки и натягивает на лицо улыбку а-ля "ничего же страшного не случилось".

– А вы папа Потаповых? – ее елейный голос подошел бы для работы в сфере услуг, но меня таким подхалимством не проймешь. – Михаил, верно? Нам так вас не хватало!

На последней фразе она раскрывает руки ладонями вверх, видимо, показывая, высшую степень отчаяния от отсутствия мужчин. Бросаю быстрый взгляд на площадку, из оставшихся взрослых я на самом деле сейчас единственный представитель мужского пола.

– Сможете нам помочь? Когда вас ждать? Столько дел, столько дел, – прикладывает руки к вискам, прикрывает глаза и покачивает головой, при этом приторно вздыхая. – Я Елена Владимировна, если вдруг забыли, – тараторит она и фальшиво улыбается. – Давно мы вас тут не видели. Но теперь, надеюсь, все будет иначе. Сможете завтра помочь нам новую мебель расставить? Ко скольки вас ждать?

Во время ее монолога все трое ребят стоят рядом со мной. Близнецы затихли и жмутся с обеих сторон, Варя обняла того, что в панамке, за плечи. Гоша. Да, точно, Тоша – это который без панамы. Надо запомнить уже. От событий сегодняшнего дня голова все еще идет кругом, еще летняя духота душит.

Кто их назвал-то почти одинаково? Мало того, что их внешне не различить…

– Завтра ни ко скольки, – обрубаю ее поток просьб.

– Ой, точно! – хохочет и пожимает плечами. – Завтра же суббота! В понедельник подходите.

– Вот что, Елена Владимировна, никуда приходить я не буду и впредь будьте, пожалуйста, с детьми повнимательнее.

– А что такого? – возмущенно фыркает.

– Вы ударили ребенка, к тому же обозвали его, – чеканю каждое слово. – Это недопустимо.

– Ударила? – вскрикивает она. – Я? Ты что ж такое говоришь? – переводит взгляд на Гошу. – Ты зачем отцу наврал? Кто тебя бил? А? Ну-ка отвечай! Ты разве лгун?

– Прекратите, – обрываю ее. – Повторяю еще раз – к детям не прикасайтесь. И следите за языком.

– Ах, вы…! – захлебывается воспиталка. – Вы что себе позволяете?

– Позволяю не дать своих детей в обиду.

Раз уж судьба вверила мне жизни этих ребят, не позволю какой-то тетке так с ними себя вести.

– Ну знаете ли… – она пыхтит как паровая бочка. – Не знаю, где вы там были, но мы здесь вообще-то работаем и ваших детей воспитываем! Хотя это ваша задача!

– До свидания, Елена Владимировна. – У меня нет ни времени, ни желания продолжать сейчас этот разговор. Одно понимаю точно – к нему мы еще вернемся и, возможно, не раз.

Беру пацанов за руки, Варя цепляется за Гошку, и вчетвером мы направляемся к выходу.

– Вот это ты даешь… – восторженно произносит Варя. – Что теперь будет-то?

– Ты ж в садик уже не ходишь?

– Неет… – тянет с сомнением.

– Значит, тебе точно ничего не будет. А с остальным я сам разберусь.

– Ого!.. – то ли с удивлением, то ли с восторгом выдает Варя.

Ближайшая подзадача – затариться едой. В моем идеальном представлении это выглядит так: дети выстраиваются в шеренгу, можно рядком или по парам, и дружно маршируют в сторону магазина. Там они послушно ждут меня где-нибудь у стеночки, потом мы так же спокойно двигаем в сторону дома. И все, как говорится, чинно и благородно, без лишних писков и выкрутасов.

Как перемещение из точки А в точку Б выглядит у нас:

– Карусель! Карусель! Карусель! Карусель! Папа-папа-папа, покрутиииииииии нас! – близнецы орут на весь садик. Они радостно подпрыгивают, виснут у меня на руках и требуют их раскрутить.

– Как в детстве! Как раньше!

Даже спокойная Варя подключается ко всеобщему веселью и требует покружить и ее тоже.

– Ладно, будет вам карусель, – соглашаюсь. – Только потом сразу быстро мчим за продуктами и домой готовить ужин.

Хватаю одного из пацанов подмышки и кружу вокруг себя.

– Не так! – разочарованно ноет он, дрыгает ногами и пытается вырваться. – По-настоящему давай!

Если б я знал, что в их понимании означает это "по-настоящему", ни за что бы не подписался на такое развлекалово.

Один товарищ виснет на правой руке, второй на левой. Я при этом должен раскручиваться на одном месте и как можно выше поднимать "пассажиров". После нескольких кругов у меня ощущение, что плечи вылетели вместе с пылью из-под моих башмаков, руки не шевелятся, а головная боль вернулась с новой силой.

– Еще! Еще!

То ли у меня двоится в глазах, то ли к нашей шумной компании подключились и чужие отпрыски.

– А меня? – обиженно выступает Варя.

Ладно, свою грех не покрутить. Хорошо, что этой достаточно "подмышечного" варианта.

– А теперь и меня! – требовательно заявляет какой-то пацан, расталкивая остальных.

– Э, нет. Зрительный зал право голоса не имеет.

Мысленно прохожусь по телу: ощущение, что выжал штангу в сто пятьдесят кило , пальцы шевелятся с трудом, хорошо, хоть ноги держат.

– Я в очереди первый был!

– Никаких очередей мы тут не устраиваем. Расходимся по домам, веселье окончено.

Фиг там. Идти домой есть кашу или просить незнакомого дядьку покрутить их? Детвора единогласно выбирает второй вариант.

– Еще пара каруселей, и у меня вместо рук будет две растянутые тряпки.

Выхватываю из стихийно образовавшейся толпы своих, проверяю, не прицепились ли к нашей процессии чужаки, и тащу горластую компанию к выходу.

У калитки Тоша останавливается и печально произносит:

– Я тоже бестолковый…

– Почему?

Он выдает одно короткое слово "панама" и замолкает, пока мы не выходим на аллейку.

– На лавочке осталась. Моя… – он так медленно растягивает слова, что за это время можно было уже метнуться до лавки и вернуться обратно с головным убором. – Я схожу за ней?

О, нет. Тебя, дружок, разве что с холодцом зимой на балкон посылать. Пока донесешь, он как раз застыть успеет.

– Гошка пусть сбегает, – отдаю указание. Умотался уже с этой кучей детей. Садик, вроде, почти рядом, но как же утомительно и долго забирать их отсюда. Было бы замечательно, если бы они заранее готовились к выходу и при моем появлении маршировали домой. Без происшествий, разборок и сразу со всеми вещами.

Второй близнец не заставляет просить себя дважды, срывается и через мгновение появляется с аналогичным головным убором. Теперь они снова становятся одинаковыми и мне опять нужно придумать какое-то отличие.

Точно! Беру Гошкину панамку, отворачиваю поля надо лбом и чуть сдвигаю ее на затылок.

– Так, ты будешь юнгой, – хлопаю его по плечу, – а ты – первым матросом, – обращаюсь к Тоше.

– Почему я не юнга? А я тоже хочу быть матросом! Нет, я матросом!

Вопли унисон возвращаются на нашу улицу. Придем домой, заставлю одного из них переодеться. Кто вообще придумал одевать похожих людей в одинаковую одежду?

Дорога до овощного ларька, до которого от садиковской калитки метров двести, занимает минут десять. Каждое мгновение приходится решать ряд вопросов. Почему он юнга, а я матрос, а не наоборот? А можно мне тоже в школу вместе с Улей? Когда я вырасту? Во двор гулять пойдем? А собака чья? Покрути еще раз! Почему кошка серая, а хвост белый? Хочу кошку! Нет, собака лучше! Почему собака лучше? А кошку можно забрать домой?

При этом они постоянно находятся в движении. Один подпрыгивает, пытается забежать вперед, второй наоборот отстает, висит на руке и тянет меня назад.

Медлительный Тошка рядом с братом преображается и выдает не меньше фраз, чем у него, и с такой же скоростью. И чем сильнее он оттягивает мою руку, тем быстрее сыплются из него вопросы. По ходу, в дело вступает закон сохранения энергии: сэкономленные на движении силы активизируются в языковой зоне.

Варя часть вопросов берет на себя, ибо вылетают они не просто так. Близнецы на самом деле ждут ответа и если не получают его, повторяют громче и требовательнее.

Я столько слов за сутки обычно не произносил, сколько за последний час. Как-то много лет назад я попал на собеседование, которое обычно называют "стрессовым интервью". Чувак потоком заваливал меня вопросами, не дожидаясь ответа. А если я замолкал, он тут же указывал мне, что я что-то упустил, и он начнет заново. При этом он так и не планировал слушать, что я отвечаю. Я вытерпел этот цирк минут пять и просто ушел. Но сейчас у меня другая ситуация… Встрял по полной и просто так взять и уйти не получится. Совесть не позволит.

– А мама дома?

Последний вопрос ставит меня в тупик.

– Она ведь вернулась? – добивают хором.

Две пары карих глаз смотрят на меня выжидательно. Они замерли, но один из близнецов чуть подергивает коленкой.

– Гош, – обращаюсь к нему. Тот в ответ растягивает рот в улыбке. Угадал, значит. Вглядываюсь в его лицо и пытаюсь зафиксировать хоть какие-то отличия. Быстро моргает и прикусывает губу. Ага, есть. – Тош, – перевожу взгляд на второго. Так… этот чуть хмурит брови и морщит лоб. – Когда я уходил, мамы дома не было. Большего пока сказать не могу.

– Так она вернулась или нет? Утром ее не было, а вдруг сейчас уже дома… – Гошка подается чуть вперед и… на его маленьком лбу появляются такие же морщины, как у брата. Да что ж с вами делать…

– Придем домой, проверим, – съезжаю с темы и перевожу их внимание на витрину овощного ларька. – Картошку будете?

– Да! – радостно вопят в ответ.

Встаю в очередь и мысленно готовлюсь к очередной порции вопросов, оттягиванию рук и мотанию нервов. Но происходит чудо – дети забывают про меня. Рядом с прилавком крутится серый котенок, и мои троица мгновенно переключаются на него.

Пусть это длилось всего несколько минут, но черт возьми, какое же блаженство – просто побыть в тишине и в своих мыслях. Когда никто не дергает, не канючит, не дерется и не орет на всю улицу.

Хм… а сколько дети едят? В мою сковороду влезает три килограмма картошки, и этого хватает раза на три-четыре. Если еще и котлетку добавить или сосисок. Кстати, надо чего-то мясного прикупить.

– Эй, парень? Чего застыл? Брать что будешь или уснул? – в окне овощного ларька появляется продавщица.

– Картошки, три кило.

– Куда тебе?

Зависаю на ее вопросе.

– В смысле, куда? Домой.

– Ох, мать… Тяжелый случай. Сыпать тебе картоху куда? – она закатывает глаза и цокает языком.

Протягиваю ей авоську и сразу трешку.

– Тридцать пять копеек, – объявляет продавщица и сыпет мне в руку мелочь. Так-с, неплохо, два с лишним рубля на наш скромный пир.

– Дайте еще огурцов, килограмма хватит, – успеваю остановить мадам, которая щедро досыпает из ящика овощи.

– Да тут осталось-то четыре килограмма всего. Возьми, замолосолишь.

Ага, мне вот только с огурцами возиться для полного счастья. Я сам уже замаринованный по самую макушку.

После недолгих препирательств получаю свой товар, расплачиваюсь и иду собирать отпрысков.

– Детский сад, штаны на лямках, живо за мной! – командую своему мини-отряду.

На удивление, они сразу подскакивают и послушно идут за мной к следующей точке затаривания.

– А можно мы возьмем котенка с собой? – осторожно подает голос один из близнецов. Панамы у них снова надеты одинаково, и я оставляю затею различать их, пока мы не доберемся до дома.

– Ну, пааа-а-ап! Ну, пожа-а-алуйста! – канюченье и нытье возвращается в эфир.

– Он же там совсем один… – Варя всхлипывает. Ее тонкий голосок звучит настолько жалостливо, что какая-то женщина бросает укоризненно "Сердца у тебя нет!"

– Варь, давай не сегодня. Даже обсуждать это нет сил. Ты лучше вот что скажи. Что к картошке прикупить?

– Ты и огурцы взял? – удивленно спрашивает она.

– Да, а что такого? Вы их не едите?

– Нет, просто мама никогда их не покупала… – она мгновенно грустнеет и снижает шаг.

Битком набитая авоська, трое капризных детей и ни единой мысли, что им еще купить из еды.

Стою перед полкой, на которой в ряд лежат консервы. Все они – килька в томатном соусе. Без вариантов. А что, это даже удобно. Не надо тратить усилия на выбор – скумбрию в маринаде или салаку, шпроты тебе балтийские или черноморские.

Бери банку, что ближе, и на выход.

– Вы лучок еще порежьте, вкусно! – Мимо меня протягивается рука, выхватывает пару банок и скрывается.

А где, кстати, мои дети?

– Ах ты ж чертенок! Ты что творишь? – женщина, которая только что любезно советовала "добавлять к кильке лучок", держит за ухо одного из близнецов.

Тот орет и заливается слезами. При этом активно работает челюстями.

– Ты посмотри, что учудил! Чье дите? – вопрошает она в толпу покупателей. – Тебя как зовут, паразит маленький?

Ребенок орет еще сильнее. Варя со вторым близнецом испуганно жмутся у стенки. Хоть в этом мое желание о походе в магазин сбылось.

Пробираюсь к месту конфликта сквозь народ.

– Нет, это просто невозможно! Только отвернулась, как оттяпал полбатона! – Она высоко поднимает сумку и демонстрирует торчащий батон, который только что лишился своей самой вкусной "жопной" части.

– Отцепитесь от ребенка, – беру Тошу-Гошу за руку и тяну на себя. Тетка не собирается его отпускать.

– Это как же вы его воспитываете? – возмущается она. Один-в-один наша училка литературы, которая на каждом собрании читала родителям лекции о воспитании. Если ходил отец, он потом в красках пересказывал и пародировал ее. А вот если на собрание попадала мама… Ближайшую неделю я помимо мытья посуды и полов должен был "сдавать" ей по одному стихотворению наизусть.

– Сколько мы вам должны?

– Что? – она ошеломленно замолкает. И внешне на русичку, кстати, похожа.

– Сколько стоит ваш батон?

– Двадцать копеек, как всегда. Я вас спрашиваю, молодой человек! – возвращает голосу строгость. – Вы как своих детей-то воспитываете?

– Как надо, так и воспитываю.

Отсчитываю сорок копеек и сую ей в руку.

– Что за?.. – растерянно смотрит на монеты, потом на меня.

– Компенсация.

Поднимаю ребенка на руки, ко мне тут же подбегает остальная компания. Второй близнец цепляется за ручки авоськи, Варя держит его за плечо.

Вот же черт – у кассы очередь человек в пятнадцать. Первой стоит бабулька, она тяжко вздыхает и качает головой. Нет, мать, давай, пожалуйста, обойдемся без нравоучений.

– Иди, сынок, со своей консервой, – она кивает на кассу. – Пропущу тебя, а то твоя мелюзга еще что пожрет.

Господи, ну и стыдоба.

– Ты что, не мог до дома дотерпеть? – шиплю на пацана, пока мы пробираемся к выходу.

– Эта булка так вкусно пахла, я вообще не хотел кусать, это Гошка меня подговорил! – он всхлипывает и трет глаза кулаками.

Вон оно как… Значит, это тихий Антон оттяпал у тетки кусок батона. Я его знаю не дольше часа, а этот ребенок уже успел меня удивить.

– Ладно, поговорим еще, – треплю его по макушке.

В булочную и бегом домой. Мне почему-то кажется, что там будет попроще.

– Батюшки, святы мои! – Варя охает, останавливается и испуганно на меня смотрит. – Мы же Маняшу забыли…