Мне срочно нужно найти кого-то из знакомых. Кого угодно, лишь бы это был человек, который смог бы мне объяснить, что за хрень происходит.

Распахиваю дверь подъезда, на выходе сталкиваюсь с женщиной. Она перегораживает проход своими габаритами.

– Мишань, далеко? В садик уже? А не рано? Моего заберешь? – сыплет вопросами. В руках у нее объемный сверток, завернутый в коричневую бумагу. Такую, кажется, крафтовой называют. – Хотя рано же еще. Сколько там? Четыре есть уже?

Мишаня? Это она серьезно? Делаю шаг назад, чтобы пропустить женщину, но она мой жест воспринимает по-своему. Заходит в подъезд и сваливает сверток мне в руки. Тяжеловатый и мягкий. Одеяло там, что ли.

– Уф, еле доперла, – вытирает пот со лба. – В универмаге верблюжьи выкинули. Три часа в очереди отстояла. Сбегай себе возьми. Хотя у вас наверняка шкафы забиты с такой-то женой.

– Позвольте пройти. – Пытаюсь обойти ее, но она внезапно начинает заливисто хохотать, при этом сгибается почти в половину, упирается руками в дверной косяк и тем самым перегораживает проход.

– Ой, не могу. – Очередной взрыв смеха. – Позвольте… аха-а… Ну, Мишаня, ты отчебучил. Позвольте…

Она постепенно успокаивается, достает из кармана платочек, вытирает им лицо и тоном серьезной учительницы спрашивает:

– Так что там с Алевтиной? Не объявлялась?

Опять это имя. Людмила с кухни тоже упоминала некую Алевтину, которую все осуждают. Но сейчас мне точно не до нее.

– Прошу прощения, – возвращаю ей ее ношу. – Спешу.

– Так моего заберешь? – кричит, как будто между нами стена.

Не заберу, конечно же. Меня бы кто забрал, но пока у окружающих ни намека на адекватность.

Огибаю этот назойливый айсберг, выбегаю на улицу и в шоке замираю. Передо мной – тот самый барак, в котором только что был пожар.

А я вышел из здания напротив.

То есть по всей логике получается, что я сейчас находился в своем доме. Вот только подъезд внутри был совершенно иным.

Да и барак выглядит иначе: не потрепанный, не облезлый. Ровные стены, окрашенные в бледно-розовый цвет, у подъезда, на том месте, где стоял привычный старый диван, лавочка и перед ней клумба – яркие астры, аккуратно очерченные по кругу кирпичами. Такие росли у моей бабушки. К первому сентября у меня всегда был пышный букет этих цветов.

В центре двора вместо парковки детская площадка: квадратная деревянная песочница, невысокая металлическая горка и качели. Все выкрашено разноцветными красками и выглядит относительно новым.

Все так и в то же время иначе. Оборачиваюсь – на месте моей девятиэтажки стоит такой же барак, его как будто отзеркалили. Квартиру я покупал в начале нулевых. Дому было лет пять или чуть больше. То есть…

Солнце палит нещадно, но я более чем уверен, что у меня не солнечный удар. Я в своем районе, но… меня как будто отбросило на несколько десятков лет назад.

Как такое возможно?

Срываюсь и бегу на улицу, к дороге. Асфальт, две полосы, у соседнего дома, такого же, как и "мой" барак, – хотя там должна стоять еще одна девятиэтажка! – припаркована бледно-песочная "копейка". Одна на всю улицу. Где обочины, забитые тачками? Где брошенная "газель", навечно прилипшая к аллейке? Где очередь из фур с товарами для супермаркета?

Нет, это все бред. Самый настоящий бред.

Допустим, меня просто перенесли в похожий дом, но в другое место. Отражение в зеркале – розыгрыш. Подстава. Какая-то новейшая разработка, я смотрел не на себя, а на видео. Все эти Зины-мины, Люси, дети, пьяные мужики – просто актеры.

Вопрос, зачем это все было, я пока откидываю. Логики здесь нет никакой. Только чья-то злая шутка. Глупая и жестокая.

Ощупываю макушку – волосы на месте, лысины нет. Провожу пальцами по лицу – щеки гораздо худее моих, родинка на подбородке отсутствует. Значит, в отражении все же было не видео, а реальный человек? Вот только не я.

Оглядываюсь. Район знакомый, но его как будто разобрали, вычистили от всех новостроек. Вместо шестнадцатиэтажки, в которой на первом этаже не так давно открыли супермаркет, стоит деревянная развалюха. Универа, где Валерка снимает зал для своих тренировок, тоже нет. Спешу по аллейке, вот, уже за тем домом должно быть точное доказательство, что это не розыгрыш, а я на самом деле каким-то невероятным образом оказался в другом времени.

Ускоряюсь с каждым шагом. Да, так и есть. Парк во всей красе, такой, каким я его помню в своем детстве, когда мы с родителями приезжали сюда гулять.

У входа карусель "Солнышко". В памяти вспышкой мелькает воспоминание. Мне пять, мы впервые в этом парке. Тепло, солнечно, толпы народа. Скорее всего, отмечали Первомай. На "Солнышко" длинная очередь, мы с мамой занимаем место, а папа идет за билетом. Мне не терпится поскорее прокатиться, но мама постоянно одергивает меня за руку. "Жди, – коротко поясняет она. – Без очереди лезут только бессовестные бараны". Бараны в ее системе ценностей были самым большим оскорблением.

Когда перед нами остается человек пять, карусель замирает и… больше не двигается. Народ бурлит, возмущается, но не расходится. Кто-то побежал за ремонтником, пара моих ровесников принялись рыдать, я планировал к ним присоединиться, но тут вернулся отец. Подошел к щитку механизма, несколько действий, и карусель снова заработала.

В тот день он был героем-спасателем для людей из очереди и моим личным героем. А еще нам в благодарность разрешили прокатиться столько раз, сколько мне захочется, а не два круга, как было положено.

Из "Солнышка" я вырос очень быстро, в следующий наш приход уже отправился на более взрослые карусели, но для меня этот аттракцион всегда ассоциировался с отцом.

Воспоминания о детстве помогают отвлечься от реальности, которую мне пока сложно осознать и принять. Подхожу ближе, вытягиваю руку – легко достаю до края верхней кабинки. А в пять лет мне казалось, что это невероятная высота.

Прикасаюсь пальцами к металлической цепи, и тут же одергиваю руку – от солнца сталь нагрелась. С размаху шлепаю ладонью и снова обжигаюсь. Вместе с болью приходит понимание настоящего.

Оно становится более правдивым, что ли. Не могу поверить умом – проверяю телом. Оно врать не станет. Я живой, по крайней мере, это я теперь знаю точно. Осталось выяснить, где именно я теперь обитаю.

– Вы работаете? – Раздается голос позади меня. Оборачиваюсь – женщина в возрасте, за руку держит маленькую девочку. В другой у нее плетеная сумка, такие были у моих родителей. Да и, пожалуй, в любой семье в моем детстве. Сквозь дырявые стенки виден "улов":стеклянная бутылка молока, запечатанная крышкой из фольги, румяный батон и буханка хлеба.

С такими авоськами отец ходил по воскресеньям на рынок. Я нес их туда, а папа обратно. Все по-честному, говорил он, разумное разделение обязанностей.

Девочка держит мини вариант авоськи с небольшой дынькой. А, может, это желтый мяч.

– Ба, покатай! – требовательно заявляет девочка. – Сейчас, Милочка, дядя включит карусельку и мы поедем. – Она выжидательно смотрит на меня. Приняла за сотрудника парка?

– Ничем не могу помочь, – пожимаю плечами. – Я здесь не работаю.

– Дяденька, ну пожалуйста! – канючит ее внучка.

– Милочка, бабушка сказала, что разберется, значит, разберется! – властно произносит женщина, глядя при этом мне в глаза

Милочка… От этого имени в памяти что-то шевелится, выползает из закромов. Такая же Милочка была у нас в садике, пока они не переехали. Вечно капризничала и требовала.

– А что это вы делаете здесь средь бела дня, если не работаете? – женщина упирает руки в бока и оглядывает меня строгим взглядом. – Бездельничаете? Или имущество портите? Я вот сейчас милицию вызову, быстро с вами разберутся.

По ее виду понятно, что никого она вызывать не собирается.

– Милицию? – переспрашиваю. Мысленно прокручиваю ее фразу и разбираю ее на детали. Игра зашла слишком далеко, если это, конечно, был розыгрыш.

Есть ведь фильм "Шоу Трумана", в котором герой Джима Керри вдруг обнаруживает, что живет в полностью выдуманном мире, в декорациях, созданных специально под него.

Мое преимущество – я не верю в тот мир, в котором сейчас нахожусь. Все это слишком далеко от реальности, к которой я привык.

Вызову милицию… А сама не двигается с места.

Точно! Вот что меня напрягло в этой женщине. Она не полезла в сумочку за мобильником, чтобы набрать службу спасения.

А где, кстати, мой телефон?

Сую руки в карманы, каждый ощупываю по несколько раз, хотя прекрасно понимаю, что там пусто. Смартфона нет, у меня с собой вообще ничего нет.

Женщина с внучкой как испарилась. Или на самом деле пошла вызывать доблестных защитников? Я не нарушил порядок и вообще не совершил ничего противозаконного, но при мысли, что мне сейчас придется объясняться с представителями закона, по телу пробегает нервное напряжение.

Что я им скажу? Что спасал людей из пожара и очнулся в другом времени? И чем они мне помогут? Разве что доставят с ветерком до ближайшей психбольницы.

Прохожу вглубь парка. Где все люди? Вдалеке на скамейке под раскидистым дубом замечаю двух старушек.

– Нет, ты представляешь, она мне говорит: "Мы, мама, взрослые уже, сами жить будем". Да где это видано такое, чтоб молодежь сама жила? У них же мозгов нет совсем. Их же научить надо сначала.

– Не подскажете, где ближайший газетный киоск? – подхожу ближе. В свежей прессе точно можно будет год посмотреть. На календаре, который я увидел на кухне, была дата – двадцать пятое августа. Осталось выяснить, какой сейчас год.

– А вам что именно нужно? – уточняет старушка. Вторая продолжает, не обращая внимание на наш разговор.

– Газету купить.

– А вчера кулек домой приносит и в комнату шасть. Я следом, смотрю, а она в шкаф прячет. Ну я задала ей, конечно. Купила ткань, а с матерью не посоветовалась.

– Так что с киоском? – повторяю просьбу. – Подскажете?

– А главное, на что ей эта ткань?

– И на что? – "Моя" собеседница переключается на соседку. Может, они меня просто не видят?

– Юбку, говорит, хочу, как у людей. Модную. Опять обрежет выше некуда, скоро вся задница наружу будет, тьфу на нее, сил моих больше нет, зараза такая.

Чуть дальше за лавочками в глубине парка был фонтан. Если это ТОТ самый парк, конечно. Спешу туда. Фонтан на месте, в детстве он казался мне чуть ли не бассейном, а сейчас выглядит огромной огороженной лужей.

В ребристой глади отражается та же физиономия, что я видел в зеркале. Светлые вихры, слегка вздернутый нос, лицо молодое, навскидку лет двадцать пять – тридцать максимум.

Резко трогаю себя за ухо. Живой, реальный. Ну, привет тебе, новый я.

Подставляю руки под воду и смачиваю лицо. Что дальше? Да, точно, выяснить, который сейчас год.

В конце аллеи появляется старичок. Светлый костюм, соломенная шляпа, тросточка. Под мышкой у него зажата газета. Газета!

Старичок добредает до лавочки, приземляется и разворачивает прессу. Мельком выхватываю надпись "Советская…". А что именно советское, пока не разглядеть.

– Можно? – протягиваю руку и, не дожидаясь ответа, чуть отклоняю угол.

"Советская культура", слева от названия номер выпуска – шестьдесят восьмой. Двадцать пятое августа, такая же дата, как и на календаре.

– Дело особой важности, – машинально читаю.

– О чем вы? – дедок опускает газету и смотрит на меня.

– Заголовок.

Полностью отражающий мою задачу – выяснить, кто я, где я, как тут оказался и главное – как мне вернуться назад.

– А год где посмотреть? – сажусь рядом и киваю на газету.

– Год? – удивленно переспрашивает. – Говорю же, выпуск сегодняшний.

Слегка наклоняюсь и вглядываюсь в полосу. Слева от даты в черном кружке белые цифры – тысяча девятьсот семьдесят восемь. Как я их сразу не заметил…

Выходит, я сейчас на… полвека раньше, чем должен быть. Нет, это невозможно! Нереально просто. У меня вырывается стон отчаяния.

– А вы Америкой интересуетесь? – старичок поправляет шляпу и поворачивается ко мне.

– Нет. – Мой ответ звучит резко и, возможно, грубовато, но он не обращает на тон внимания.

– А зря, руку надо держать на пульсе. Там вот сейчас, к примеру, активно культивируют атмосферу антисоветизма. Как раз статейка на эту тему где-то тут была, – старичок начинает аккуратно листать газету. – Сейчас, секундочку, найду.

– Спасибо, не нужно, – отодвигаюсь к краю лавки, опираюсь локтями на колени и запускаю ладони в волосы. Думай, Миша, думай. Что за хрень произошла и как теперь из нее выбираться?

– Им бы с нами дружить, да прислушиваться, как к старшему брату. Вот коммунизм достроим, и будут потом локти кусать со своими долларами. Рухнет у них курс ниже некуда, прибегут на поклон.

Мне не хочется расстраивать старичка. Судя по его преклонному возрасту он рискует не увидеть борьбу валют и падение рубля. Если это на самом деле тысяча девятьсот семьдесят восьмой…

– Это… точно свежая? – пытаюсь произнести вопрос как можно небрежнее, но волнение настолько сильное, что голос меня подводит.

– Сегодняшняя, – дедок поправляет шляпу и с любопытством изучает меня. – У вас что-то случилось?

– Да, – отвечаю машинально и тут же исправляюсь. – Нет, все нормально.

– Молодой человек, ну, я же вижу, что вы явно не в себе.

Как же он точно подметил! Я ведь и правда НЕ в себе.

– Могу вам чем-то помочь? – он участливо наклоняется и заглядывает мне в лицо. – Вы выглядите как скисшее молоко.

– Знали бы вы, что со мной произошло…

– И что же?

Он явно дает понять, что моя история ему гораздо интереснее, чем атмосфера антисоветизма в США и потенциальный курс доллара, но откровенничать я не планировал. Кто его знает, как он отреагирует на мою историю. Психушка – вот мой путь, если хоть кто-то узнает, что Мишка, в теле которого я теперь нахожусь, вовсе не тот Мишка, который здесь жил. Внешность прежняя, да, но человек совершенно другой.

Вот же гребаный черт…

– Молодой, здоровый. Чего мычишь-то?

– Что? – я настолько погрузился в свои мысли, что, видимо, не заметил, как начал думать вслух.

А ведь он прав. Я молодой и относительно здоровый. По крайней мере, чувствую себя физически неплохо, от быстрой ходьбы не запыхался. Мышцы бы подкачать и вспомнить боевые приемы.

Только вот что мне дальше с этой информацией делать? Где жить, на что, как вообще…

И тут меня пронзает мысль, которую я старательно вытеснял последние несколько минут. Дом-то у меня есть. И даже семья присутствует. По крайней мере, одна девчонка, которая зовет меня отцом. Вторую видел мельком, но судя по раскладу, это тоже моя дочка.

Я ведь для них не с неба свалился, а существовал, просто было это все в другом сознании. А что же со мной настоящим? Как я-то теперь там? Мы поменялись с парнем местами или меня в том, моем времени, уже не существует?

Вопросы слишком сложные для мгновенного осознания.

Возвращаюсь в сторону дома. Ну, то есть того барака, в котором меня хоть кто-то ждет. Хм, ирония. Я так много лет хотел, чтобы меня хоть кто-то ждал дома, встречал после работы, и вот теперь это стало возможным. Хотя и странным, нелогичным, необъяснимым и непостижимым для меня образом.

– Дядь Миша вернулся! – слышу звонкий голос откуда-то сбоку. Рыжая макушка маячит за окном первого этажа. – Посмотрите, что я нарисовал!

Неопределенно киваю в ответ, подхожу ко входу, позади раздается резкий грохот. Оборачиваюсь – ого, слона-то я и не приметил. За забором, который отделял наш двор от завода, вовсю шумит жизнь. Ни разу не видел его работающим, так что даже не представлял, что там могли производить.

Поднимаюсь в квартиру, подъезд чисто выбелен, стены до середины выкрашены ярко-синей краской. У лестницы кучей свалены велосипеды. Трехколесный "малыш" с голубой рамой, красной сидушкой и такими же ручками, на концах которых полосками висят "хвосты". Пара подростковых с яркими катафотами на колесах. Взглядом выцепляю черного "красавца" – новенький "Урал". Свежая краска, темно-коричневая пробковая сидушка. А если оседлать его сейчас, да и уехать в новую жизнь?

Но… нет, наверху меня ждут две девчонки, которым я пообещал, как минимум, вернуться.

На втором этаже три квартиры. Дверь, из которой я спешно выбегал, обита дерматином. Потрескавшийся, местами лопнувший или как будто изрезанный, он кардинально отличается от свеже отремонтированного подъезда. По центру прилеплен номер десять. Позолота потертая, выглядит, будто ее старательно терли и пытались соскрести полностью. Под номером почтовый ящик, когда-то он был коричневым, сейчас краска слезла, местами он покрыт ржавчиной.

Слева от входа звонок, круглая белая пипка, заляпанная синими пятнами. Рядом прямо на выбеленной стене аккуратная надпись карандашом:

Л. М. Блинович – 1

Потаповы – 2

Г. – 3

Хм… А какая же квартира "наша"? Не припомню нумерацию на внутренних дверях. То, что это коммуналка, сомнений никаких. Слишком много разнокалиберного народа на одной территории, но кто я – Блинович, Потапов или Г.? Вряд ли последний, скорее всего, это Генка. Остается два варианта.

В детстве я бывал в подобных домах. Мамина подруга жила в коммунальной квартире, но там было соседей семь или восемь. В коридоре и в общих зонах вечно носилась толпа детей, к которым присоединялся и я, у входа ряд звонков, отдельный для каждой комнаты. А вот общая дверь в подъезд никогда не запиралась.

Толкаю наугад – открыто! Отлично, а уж внутри разберусь, куда идти.

Прохожу по коридору – никого. Ни Генки, ни дамочек. Иду на кухню. Столы пустые, на некоторых ящиках и дверцах висят небольшие замки. На холодильниках запоры покрупнее. Миром тут явно не пахнет.

Открываю воду, наклоняюсь и пью прямо из-под крана. Потом черпаю полною ладонь и плещу на лицо.

Возвращаюсь в коридор. Дверь в комнату, в которую лежит больная девочка, слегка приоткрыта.

– Пап, ты? – раздается тихий голос из комнаты. – Уля заснула, – шепчет Варя и для убедительности прикладывает палец к губам.

Она сидит у окна, на столе перед ней раскрытая книга. За кроватью, на которой лежит Уля, замечаю еще одну такую же односпалку. У левой стены стоит шкаф с распахнутыми дверцами, внутри кучей навалены вещи, но полки почти пустые. На полу у стола кучей свалены игрушки: среди кукол и мишек замечаю и несколько машинок. Прогрессивные девчонки. В моем детстве было принято четкое разделение: девочкам пупсов и посудку, мальчикам автомобили.

Варя аккуратно закрывает книгу, медленно слезает со стула и на цыпочках подходит к кровати. Вглядывается в сестру, осторожно прикасается тыльной стороной ладони к ее лбу и печально вздыхает.

– Градусник есть? – Мой вопрос звучит негромко, но Варя тут же показывает знаком, чтобы я говорил тише.

– Ты в саду был уже? – произносит едва слышно. Опять мы с ней говорим на разных языках.

– Температуру меряли?

Щеки у Ули ярко розовые, у нее явно не меньше тридцати восьми. Нурофен нужно принять или какое там жаропонижающее можно детям.

Мы выходим в коридор, Варя прикрывает дверь и продолжает говорить так же тихо.

– Тридцать восемь и три. Проснется, порошка ей дадим. В садике, говорю, был?

– Нет, – отвечаю так же шепотом. – В парке был.

– Причем тут это? Тебе в детский сад же пора. Мама всегда всех забирала в пять, сразу после смены. Тошка очень не любит задерживаться, сам ведь знаешь. Хотя ты мог забыть…

Вот жеж гребаный Винни Пух, у нее ведь брат еще есть…