– Живой… – облегченно выдыхает девчонка и падает мне на грудь. Откуда она взялась в квартире? Значит, у этих Малаховых вообще пятеро было детей? И куда делся дым? Неужели я столько в отключке провалялся.

И тетка еще эта, в толпе у дома ее точно не было. На вид ей лет сорок, но могу и ошибаться. Голова повязана белой косынкой. Медсестра, может? А это дочка ее. Хотя нет, "тетя Люся" ведь. И я ей точно не отец.

Женщина скрывается из вида, раздается жуткий скрип, сквозь помехи пытается пробиться диктор с новостями, затем раздается щелчок и наступает тишина.

Взгляд упирается в голую лампочку, белый облупленный потолок, справа от окна два холодильника, слева стол и плита. Каждое свободное место на стенах увешано шкафчиками, один из них с открытыми полками. Рядом валяется опрокинутая табуретка.

По ходу, я на кухне, а не в спальне, откуда пытался эту парочку вытащить. Пытаюсь приподняться, но голова как приросла к полу.

Выцепляю взглядом настенный календарь у входа. Старого формата, отрывной. У нас такой висел у обеденного стола. Право сорвать листочек нужно было заслужить. Я для этого мыл посуду после ужина и раз в неделю полы в своей комнате. Старые листы забирал и бережно хранил в коробке из-под обуви. Как в старшие классы перешел, про свои сокровища больше не вспоминал. Мать, наверное, выбросила при очередной уборке.

К концу года календарь заметно худел. Странно, что этот еще пухлый, сейчас ведь декабрь. А на этом последняя дата – 25 августа. Повесили и забыли, видимо.

– Вставай, Мишаня! – командует женщина в платке. Нависает надо мной, теперь я могу разглядеть ее морщинки. Наверное, ей не сорок, а далеко за пятьдесят. Похожа на бухгалтера, которая раз в квартал оформляет мои налоги. Только та всегда приходила в коричневых строгих костюмах, а эта в розовом халате.

– Паа-а-п! – девочка тянет меня за воротник. Хорошо, хоть рыдать перестала.

– Тоже мне проблему устроили, – продолжает ворчать "бухгалтерша". – Подумаешь, упал. Ну, стукнулся башкой, но это же не повод общую кухню занимать. Разлегся, а нам не пройти. Мне вообще-то обед пора готовить! – она трясет белым прямоугольным пакетиком с крупными буквами "Суп", а тираду произносит тоном, будто запекает рождественского гуся для королевской семьи.

Я на таких концентратах почти всю учебу протянул. Закидываешь сухую смесь в кипяток, несколько минут, и первое блюдо готово.

Гороховый с мясом – читаю машинально. Значит, зрение не пострадало, уже хорошо. В мои пятьдесят пять у меня была все еще единичка.

Я бы ответил этой тетушке, что так-то я ей тоже никакой не Мишаня, а Михаил Евгеньевич, раз уж мы на официальный уровень переходим, но вместо отповеди у меня вырывается вялый хрип.

Она отходит в сторону и через мгновение на меня обрушивается водопад.

– Вы что делаете? – возмущенно вопит девчонка.

– Батюшки, Людмила! Вы что тут устроили? – к женскому хору присоединяется еще один персонаж, кругленькая девушка с бигуди на волосах. Она опускается рядом со мной на колени и прикладывает к моему лбу прохладную ладонь.

– И для тебя, Зинаида, я тоже Людмила Милославовна! – грозно заявляет белый платочек. Она расправляет плечи, гордо вздергивает подбородок и выпячивает свой мощный стан.

– Людмила Мимосраловна, – девчушка отпускает мой воротник и поднимает к ней голову. – Ой, то есть Мимофраловна… – она смущается и прикрывает рот рукой.

Зинаида прыскает в кулачок, кидает на меня взгляд, тут же опускает глаза, быстро-быстро моргает и слегка отворачивается. Ее и без того румяные щеки краснеют еще сильнее.

Что за..? Был бы я помоложе, решил бы, что она со мной заигрывает. Зинаиде под тридцатник, хотя я, опять же, могу ошибаться. На ней тонкое платье в цветочек. Холодновато для зимы. Девчонка, кстати, вообще в легком сарафанчике.

– Ммм… – вообще-то я хотел спросить, что здесь произошло и какого лешего я валяюсь на полу какой-то крошечной кухни, но у меня получается лишь промычать.

– Хватит трутничать, – ворчит дворянка местного разлива по имени Люся. – Разлеглись как стадо тюленей.

Она исчезает из поля моего зрения, и через мгновение на меня снова выливается ковш воды. Раздается визг, ругань и хлюпанье.

– Получше? – тетка смотрит с издевкой, но… Мне действительно становится лучше. Вода приводит меня в чувства. Я приподнимаюсь, опираюсь руками на пол и сажусь.

Пальцами ощущаю неровную поверхность – пол деревянный, местами краска облупилась. Загоняю под ноготь кусочек и морщусь от боли. Живой. Вроде бы… Но сам себе пока еще не верю.

– Пааааап, ты как? – девчушка заботливо стирает с моего лица капли. – Я так испугалась за тебя, когда ты вместе с дверцей упал…

– С чем упал? – уточняю, скорее, машинально. Я ведь точно помню, что на руках у меня была не дверца, а женщина, вот только тела рядом не наблюдается.

– Мама где твоя?

Девчонка замирает и быстро-быстро моргает. На ее глазах наворачиваются слезы. Неужели задохнулась?

– Так нет же мамы… – тихо бормочет она.

Вот черт… Не успел, значит, из дыма вытащить…

– Уехала же… – продолжает она еще тише. – Ты сам сказал не вспоминать ее больше…

Не понимаю ее реакцию. И это протяжное испуганное "Паааап"… Явно же она меня с кем-то спутала. В себя окончательно приду, разберемся.

– Ты Аля? И брат твой где? – мой голос звучит как-то странно, не сипло, но и не так, как я слышу себя обычно.

Вокруг меня разворачивается суета и вопрос мой, кажется, никто не услышал. "Бухгалтерша" Люся расправляет складки на ярком халате, Зина охает, трясет меня за руку и трясется сама, девчушка крутится вокруг и промокает воду махровым полотенцем.

– Вот тут еще, Варенька, – отдает приказание Зина. – И рубашку сухую папке принеси.

Так… значит, они все считают этого ребенка моим? С чего вдруг? Как они вообще могли подумать, что у меня может быть такой детеныш в моем возрасте. Да и с чего? Сами же видели, что я этих детей из пожара вытаскивал.

– А, может, ты пьяный? – Люся наклоняется и всматривается в мое лицо. – Глаза какие-то осоловелые.

– Уйди, – отмахиваюсь от нее как от назойливой мухи. Мне хоть кого-то из знакомых бы найти, а там уже разберемся, что со мной произошло.

– Точно пьяный! – заключает тетка.

– Людмила Милославовна! – встревает в разговор Зинаида. – Вы же прекрасно знаете, что Михаил сейчас не в том состоянии, чтобы пить.

Вот, наконец-то хоть какое-то здравое замечание. Пытаюсь встать на ноги, но голова идет кругом. Так, ладно, посижу еще немного.

– Брат твой где? – повторяю свой вопрос, на который так и не получил ответ.

– Как где? – удивляется девчонка. – В садике, конечно.

– То есть как в садике? Зачем на ночь глядя? Спать уже пора.

– Они спят, да, – согласно кивает она. – А, нет, тихий час должен уже закончиться.

Странная эта Варя. И почему пацан ее Алей называл? И… Только сейчас понимаю, что светло в комнате не от лампы, а от окна. Это дневной свет. Но была же ночь почти. Я сутки в отключке провалялся? Хоть на кровать меня можно же было перетащить…

– А Бригадир где? – цепляюсь за последнюю надежду получить здравый ответ. – Валерка то есть.

– Бригадиров с ветрянкой же слег. Как ты мог забыть? Сам же запретил с ними общаться, – девчонка укоризненно качает головой. – А Валерка в лагере еще.

Ох, елки… сложный случай. Вроде, каждое слово по отдельности понятно, а вместе не могу их в логическую связку собрать. Как на разных языках с ними говорим. И почему мне мелкая тыкает? Надо срочно искать своих.

– Пойдем, – Варя тянет меня за руку. Да, идти мне действительно пора.

Поднимаюсь, кидаю взгляд на окно и замираю.

Этого не может быть. Вот совсем никак не может… За окном колышет ветками тополь, а я точно знаю, что в нашем районе ни одного тополя больше нет. Яблони вдоль забора высаживали, было дело, сам лично лунки копал в первый год, как сюда переехали. Других деревьев и растительности в нашем дворе в принципе не было.

А тут тополь. Откуда он здесь?

Но не это меня поражает больше всего. Лето. На улице определенно было лето: жара, зелень и яркое солнце. Куда могли исчезнуть сугробы, ледяная крепость, сосульки за окном?

– Чего застыл? Пройти мешаешь, паскудник! – тетка, которой с минуту назад срочно нужно было освободить пространство, чтобы она смогла приготовить сложное блюдо из пакетика, теперь рвется к холодильнику. Она задевает меня локтем и слегка наваливается. Перехватываю руку и отвожу в сторону.

– За речью следи, тут ребенок вообще-то.

– Что? – мгновенно вспыхивает она. – Да ты знаешь, кто я вообще такая?

– Знаю. Госпожа Люся Мимо-что-то-там.

– Да как ты?..

Обхожу тело в розовом и направляюсь к… хм…

А куда мне направляться-то?

– На себя посмотри! – доносится визгливое вслед. – Тоже мне, праведник нашелся. Скажи еще, что в комсомол вступать собрался.

Неплохой, кстати, совет. На себя посмотреть.

По аромату, который невозможно спутать ни с чем, понимаю, что именно находится за ближайшей дверью. А рядом, стало быть, должна быть ванная комната. Девчушка отпускает мою ладонь и куда-то смывается, а я открываю дверь. Напротив мутное круглое зеркало. Подхожу ближе и…

– Ебические силы! – ору я, увидев свое отражение.

То есть оно чисто теоретически должно быть моим. Я вообще делаю вывод о том, что отражение мое, на одном лишь основании – перед зеркалом, да и вообще в этом крошечном помещении, кроме меня никого нет. Следовательно, там – я.

Но в то же время – не я.

– Что-то случилось? – круглолицая Зина возникает в проеме. Захлопываю дверь, не до нее сейчас, и продолжаю разглядывать себя.

Где моя залысина? Да я в жизни не мог представить, что буду скучать по этим плешивым островкам на своей голове. А сейчас мне бы очень захотелось вернуть их. Оказывается, я к ним уже привык, прикипел.

А цвет волос? Что это за солома? Пшеничная закваска, а не волосы. Где мои черные кудри? Ну, кудрей у меня, допустим, уже лет двадцать на макушке не водится, но если волосы вернулись, то почему без завитков, которые так нравились всем моим женам и просто женщинам?

Глаза – серые. Не карие, а светлые, почти прозрачные. И бороды нет. Я без растительности на лице чувствую себя практически голым.

Кожа гладкая, как утюгом прошлись. Да меня ж никто с таким апгрейдом не признает.

Опускаю взгляд ниже – из-под ворота рубахи виднеются волосы, не седые, как я привык их видеть, а темно-золотистые. Вот, значит, куда вся курчавость ушла. Мокрая рубашка плотно облегает тело. Оттягиваю кожу на плече – упругая, холодцом не трясется, мешком не мотыляется.

Живот… Где мой живот? Нет, он не был огромным, но сейчас на его месте ровный торс. Я даже вижу свои сандалии, и мне не приходится для этого слегка наклоняться вперед.

Сандалии… В каком музее мне откопали эту древность? Я такие шкребы разве что в молодости таскал у бабушки в деревне.

Стоп. В молодости… Замираю на этой мысли и даже перестаю дышать.

У меня один вопрос, бьющийся на множество деталей.

Как? Такое? Возможно?

КАК???

Включаю кран, он гулко дребезжит, а потом стреляет мощным потоком ледяной воды. Подставляю голову – охладиться, вот что мне сейчас нужно.

Снова смотрю в зеркало – та же физиономия. Новая, не моя привычная. Парень в отражении выглядит ровесником Зинаиды, но никак не мужиком в возрасте.

На двери висит жестяной таз, а вот полотенца ни одного. Вообще ванная комната слишком пустая для такой толпы жителей. Где стиральная машинка? Мыла нормального тоже нет, на раковине валяется только коричневый обмылок.

Я заглядывал одно время к соседке на вечерний огонек, барышня в возрасте, но следит за собой. Так у нее в ванной три полочки, и все уставлены баночками и пузырьками.

– Пап, ты там? – дверь приоткрывается, и в проеме возникает девчушка, что была со мной на кухне.

Как бы тебе объяснить, детка, что я вовсе не твой папа? И что я все еще не понимаю, живой я или нет.

– У тебя все хорошо? – продолжает она свой детский допрос. – Выглядишь странно.

А вот с этим замечанием я полностью согласен.

– Нормально, – надо что-то ответить, и я успокаиваю ее этим пресным ничего не определяющим словом. – Все хорошо. Все будет хорошо.

Сам своим словам не верю.

– Мама тоже постоянно повторяла, что все будет хорошо, – грустно говорит она, смотрит испуганно и в то же время серьезно. – Успокаивала нас, а потом… ушла… – девчушка печально вздыхает. – Ты же нас не бросишь как мама?

– Что? – растерянно переспрашиваю. – В смысле, бросишь как мама? Она разве не в пожаре?.. – запинаюсь на этом слове. Как ей лучше сказать-то, что ее мамы нет.

– В каком пожаре? Она же ушла… – Варя делает шаг ближе, жестом машет, чтобы я наклонился и шепчет на ухо. – Мы знаем, что она нас бросила. Уля подслушала, как теть Люся с Зинкой это обсуждали.

Только сейчас замечаю, что у нее такие же серые глаза, как и у меня, и пшеничные волосы, заплетенные в две тугие косы. А еще кончик носа чуть вздернут. Точно такой же нос, какой я только что видел в зеркале.

Она протягивает мне сухую рубашку и выходит. Машинально переодеваюсь, брюки бы тоже сменить, в джинсах мне привычнее.

Распахиваю дверь и тут же слышу протяжное "Ооооой". Девушка в бигуди потирает лоб.

– Досталось же нам с тобой, Мишенька, сегодня, – она говорит ласково и пытается улыбнуться, но невольные слезы на глазах мешают ей сделать это искренне.

– Прошу прощения, – прикладываю к ее лбу свою мокрую рубашку, она смущенно улыбается, прижимает рубашку к груди и скрывается на кухне.

Так, надо ж как-то разобраться, что здесь произошло, где мое реальное тело и как мне с этим дальше жить.

Пока у меня в союзниках малолетняя девчонка и девушка лет тридцати. Та, что годится мне в дочки, кажется, строит мне глазки, а та, что могла бы быть внучкой, называет отцом. Мда… дела…

– Вот, что я хотела вам сказать, Михаил! – в коридор выплывает розовая Люся. – На тебе лежит гигантская ответственность! Мировая, я бы сказала. А ты смеешь хамить женщине. Гражданке, я бы даже сказала! – она распаляется, ноздри ее расширяются и становятся похожи на драконьи. – Настоящий советский мужчина так бы никогда не поступил! Подумайте над этим, Михаил! Вам еще детей растить! – она скачет с тыканья на выканье. – Я, конечно, осуждаю Алевтину. Мы все здесь ее осуждаем. Бросить детей и так бессовестно укатить… Но расхлебывать-то ее поступок все равно придется тебе.

Зина активно кивает, на ее лбу медленно набухает шишка. Отвлекаюсь на это зрелище и погружаюсь в свои мысли. Пытаюсь разложить их по полочкам, но они скачут и никак не хотят формулироваться и объединяться во что-то складное.

Детей? То есть их у меня несколько? А можно всех посмотреть, как говорится.

Причем растить их придется мне, потому что Алевтина их бросила. Моя жена, получается. По мнению этих дам, конечно же.

Хлопает входная дверь. Мои собеседницы одновременно испуганно прижимают руки ко ртам и пятятся в разные стороны. Варя берет меня за руку и куда-то тянет.

– Дядь Гена вернулся, скорей в комнату! – шепчет она.

– А ну свалили все быстро! – в коридоре появляется мужик лет сорока. Отросшая щетина, растянутая майка-тельняшка, синие спортивные штаны с вытянутыми коленками.

Меня обдает волной перегара. Мужик делает шаг ко мне, машинально принимаю оборонительную стойку и задвигаю Варю за спину.

Всматривается осоловелыми глазами, потирает кулаки, смачно харкает на пол и тупо ржет. На Виталика, который валялся на кровати с хозяйкой загоревшейся квартиры, он явно не похож.

– Вытри, – твердо говорю ему. – Ты не на улице.

– Зинка! – орет он, продолжая смотреть мне в глаза. – Быстро метнулась за тряпкой и вытерла. Суслик решил голос подать.

Чего? Это я ему что ли суслик?

– Вытер сам! Быстро! – вкладываю в голос весь металл, который могу найти.

– Суслон, ты чего? Голос прорезался? Или жить надоело? – Генка ржет, делает еще один шаг. – Смотри, если я тебя прибью, щенята твои на улицу отправятся подыхать.

Он не успевает договорить. Впечатываю ему кулаком по челюсти. Генкино тело жирно трясется, он охает, заваливается назад и оседает по стене. Вот черт… Я ведь только после тренировки, а рука болит так, будто я и не бил никого никогда.

– Убил… – рядом тенью маячит Люся. – Точно убил.

Прощупываю сонную артерию. Живой. Генка шевелится, но глаз не открывает.

– Отдохнет немного и будет в порядке.

А у меня пока свои дела. Надо наконец разобраться, что здесь произошло, почему мне так перекроили внешность и какого я провалялся аж до лета.

Перешагиваю через тело и направляюсь к выходу.

– Пап, ты куда! – Варя пищит мне вслед.

Надеюсь, туда, где я получу ответы на свои вопросы.

– Ва-а-арь! – доносится из-за двери глухой стон.

– Уля проснулась, – девчушка срывается и бежит по коридору. – Пап, Уля же зовет!

Ладно, разберемся сначала, что там с этой Улей.

Рядом две двери, выкрашенные ярко-голубой краской. Варя распахивает правую. На кровати у входа лежит темноволосая девочка, на вид чуть помладше Вари. Вид у нее болезненный.

– А мамочка не вернулась? – тихо спрашивает она.

– Нет, Уля, – строго отвечает ее сестра. – Ты же знаешь, что у нас теперь только папа, – поднимает на меня взгляд, полный надежды и безграничного доверия.

– Зина! – кричу в коридор. Рядом мгновенно возникает круглолицая девушка. Она уже успела снять бигуди, и теперь ее лоб прикрывают темные кудри.

– Что, Мишань? – мельком касается моего плеча.

– За девчонками присмотри. Я по делам.

Еще секунда в этом доме, и я сойду с ума.

– А как же садик? – раздается вопрос мне вслед. Игнорирую его и спешу на улицу.