Я закрыл тему с Алевтиной и ее уходом. Но тесть с тещей открыли ее для меня.

Пара секунд, и я уже перед ними.

– Письмо.

Они вздрагивают, но тут же натягивают маски непонимающих соседей.

– Что там дети? Уснули уже? – Теща подскакивает, начинает перекладывать куски хлеба в корзинку.

– Письмо. – Повторяю, игнорируя ее вопрос.

Одно слово, но оно точно передает все, что я сейчас чувствую, и что хочу от них получить. Злость, негодование, обида, разочарование, недоверие, растерянность.

– Как вы могли? Алевтина оставила для меня сообщение, а вы его просто скрыли?

– Мишань, да не кипишуй ты так. – Тесть похлопывает по стулу рядом с собой. – Садись-ка, давай лучше выпьем. Ну, ее, девка дурная. Такого парня…

Он внезапно замолкает, съеживается под строгим взглядом жены.

– Письмо отдайте, пожалуйста. – Внутри я раскаленная лава, но снаружи, как глыба льда. Давно понял, чем спокойнее себя ведешь с людьми, тем больше шансов добиться от них того, что тебе нужно, вообще быть услышанным.

Тесть с тещей переглядываются, напряжение между ними достигает накала, но пока не сдаются.

– Значит, так. Я сейчас отношу шампуры, а когда возвращаюсь – на столе лежит письмо от моей жены. Вот здесь. – Стучу кулаком по столу, обозначая место.

Мне очень хочется добавить "Или мы с детьми уйдем сейчас же", но шантаж – последняя мера, к которой я хотел бы прибегнуть.

Спиной чувствую злость тещи и растерянность тестя.

Оборачиваюсь и произношу негромко, но твердо.

– Если это письмо адресовано мне, то не вам решать, что с ним делать. Вас попросили его передать. Так? Значит, передавайте. Вы ж не боги, чтобы управлять чужими судьбами.

Выхожу со двора быстрым шагом. Соседа застаю на улице на лавке.

– Присядь, Михаил, – спокойно произносит он.

Опускаюсь на лавочку, рядом ставлю чашку с мясом и кладу сверток с шампурами.

– Я каждый вечер сюда выхожу. – Он смотрит вдаль. – Раньше новости смотрел, но потом бросил это дело. Мужики на работе и так все перескажут, еще и от себя добавят. А тут тишина, звуки спокойные, родные. И красота какая. Смотри!

Слежу за его взглядом – солнце уже скрылось за деревьями, но в просвет между домами виден кусочек розового неба.

– Пригодились? – Кивает на сверток.

– Да, спасибо большое! Выручили. Работу завтра искать пойду. Вы про завод что-то слышали? – Знакомств у меня тут пока немного, а сосед кажется разумным работящим мужиком.

– А то ж, – ухмыляется. – Не только слышал, но и наблюдаю каждый день. Литейки не испугаешься? – Смотрит на меня оценивающе.

– А чего там бояться?

Про литейку я мало что знаю. Бурлящая сталь, похожая на лаву, льется по желобам. А вот как с ней обращаться-управляться, понятия не имею. Но, чай, не академики там трудятся, значит, и я справлюсь.

– Платят достойно, но не за просто так. Постараться надо будет. Если серьезно настроен, приходи завтра к восьми утра на проходную. Выпишу тебе пропуск. Покажу, расскажу.

– Приду. Спасибо!

– Ты погоди благодарить. Не за что пока. Справишься, тогда и спасибо мне скажешь.

Протягивает руку на прощание.

– Жмешь крепко. Может, и выйдет из тебя толк. – Подмигивает. – Вот еще скажу – лодырей я не терплю. А так – в деле на тебя смотреть надо. Толковые ребята везде сгодятся.

Пока возвращаюсь домой, чуть остываю. Ладно. Не захотят отдавать письмо, переживу. Сильнее меня разозлило не то, что я не получил ответа от сбежавшей Алевтины. Я ее, в конце концов, не знаю и не видел ни разу. А то, что тести почему-то решили, что могут управлять моей жизнью. С чего вдруг?

Решалы, черт бы их побрал.

В беседке застаю только тестя. Стол уже убран. Перед ним лежит белый конверт. Издалека вижу надпись "Мише".

Конверт заклеен, этот меня чуть радует. Хотя кто их знает. Вполне могли вскрыть, прочитать и опять заклеить.

Молча беру его и ухожу на огород, сажусь на бревно у бани.

Сумерки уже опустились, но лучше я глаза поломаю, чем буду читать послание при свидетелях. А скрыться в этом доме особо некуда.

Лист в клетку, край неровный, его как будто вырвали впопыхах. Строчки такие же скачущие. Почерк корявый, но разобрать можно.

Я не жду, что ты меня поймешь, но очень на это надеюсь.

Не так я себе представляла семью. Да и всю свою жизнь.

Детей заберу, на этот счет не переживай. Но позже. Сначала Ульку.

Не твоя она. Новую жизнь построю с ее отцом. Извини, что вот так тебе сообщаю.

Да и вообще извини.

Не могу так больше.

Дети уже есть, назад я их не засуну, но и жить так всю жизнь не смогу.

Сейчас у меня есть шанс устроить все так, как мне всегда хотелось.

Все же надеюсь, что поймешь.

Аля.

И… все.

Переворачиваю страницу – пусто.

Вот и весь ответ, уместился в несколько оборванных строчек.

Почему ушла жена? Не выдержала – детей, ответственности, быта, возможно, брошенности, как ни странно, одиночества.

Муж тоже хорош – уехал на заработки. Быть отцом – это ведь не только деньги домой приносить, но и купать, гулять, учить, укладывать, заботиться, защищать, поддерживать – каждый день, каждый момент жизни.

Да, бабушка с дедушкой рядом, Варя помогает, но этого ведь недостаточно.

Перечитываю ее послание еще и еще. Она уже давно попрощалась со мной. Не сейчас ушла, а много лет назад. Она ведь даже по имени ко мне не обращается – с себя начинает. Она не ждет, не спрашивает. Она уже приняла решение.

А чего хочу я?

Чего ее муж хочет, что он вообще об этой ситуации думает – плевать ей, получается.

Ладно, что ж теперь делать. Алевтина права: дети уже есть и обратно их не засунешь.

Перечитываю записку еще раз, впиваюсь в каждую строчку.

Черт! Каждое слово увидел, а в кучу-то не собрал.

Уля будет жить со своим настоящим отцом.

Не от меня и детей ушла Алевтина. Не от нас, а – к нему. К старой любви.

Уля-Ульрика родилась, когда мне было восемнадцать. То есть я должен был быть в армии. Но раз ребенка принял и записал на себя, значит, по времени зачатия все сходилось. Был я уверен, что вторая дочка тоже моя.

Ан, нет. Гульнула Алевтина.

Только вот с любовником, по ходу дела, не сложилось. К себе не забрал, может, и про ребенка не знал.

Мда, дела…

А сейчас, значит, объявился. Готов вместе жить, любить и содержать. Вот только все дети любимой женщины ему не нужны, куда такую-то ораву. Маняша так вообще грудничок.

Только свою девчонку забрать готов.

Только шиш тебе! Детей делить не позволю!

Всех подниму, воспитаю. В свидетельствах о рождении все записаны на меня. В этом мое преимущество.

Такая злость меня взяла, что я готов был разнести в щепки и баню, и новый забор. Тут же забрать детей и вернуться в свою квартиру.

Пусть там тесно и соседи не все адекватные, но оставаться с людьми, которые столько мне врали, я больше не хотел.

Да, злился и сейчас сильнее на родителей Алевтины, а не на саму ее.

Сейчас у меня есть шанс устроить все так, как мне всегда хотелось.

Эта строчка разрывает мою душу в клочья. Без детей она хочет устроиться.

Да и хрен с тобой!

Не знал тебя и знать не хочу.

Возвращаюсь в беседку. Тесть порывается что-то спросить, но я даже не смотрю в его сторону. Не готов пока с ними ничего обсуждать. Наливаю стакан квасу, выпиваю, чуть остываю от прохладного напитка.

Ничего, я справлюсь.

Теперь хотя бы понятен ее мотив.

– Иди, – бросает теща в открытое окно. – Тебя просят.

Она избегает моего прямого взгляда. Протягиваю ей письмо, хотя она, думаю, в курсе мотивов своей дочери. Несколько раз глубоко дышу, чуть успокаиваюсь.

– Завтра с утра на завод пойду, Александр Владимирович сказал, что у них место в литейке есть. Детей у вас можно пока оставить? Тошку с Гошкой в садик отведете? Маняшу тоже можно.

– Разберемся, – теща произносит мягко, словно извиняясь.

В памяти всплывает ее разговор с Улей про то, что мама ее скоро заберет.

– Вот еще что, – смотрю по очереди на обоих, – детей делить не позволю. Все будут жить со мной, одной семьей. Точка. Можете ей так и передать.

Ответом мне тишина.

– Пап, мы тебя ждем! Пап, уложи! – доносится из глубины дома.

Полусонная детвора оживляется, когда я появляюсь в комнате.

– Вы чего, гаврики, еще не спите? – Опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к кровати.

– Расскажи что-нибудь. Нет, лучше песню. Да, песню!

И вот в четыре голоса они скандируют «песню, песню». А у меня как назло в голове пустота, все мысли забило злополучное письмо. Что там детям-то обычно перед сном поют?

– Спят усталые игрушки, книжки спят, – затягиваю то, что любезно подбрасывает память.

У каждого, чье детство пришлось на советские годы, для слов самой главной колыбельной есть отдельный файл в мозгу. Годами Хрюша выводил ее мягким резиновым копытцем на твердой косточке Фили, а Степашка полировал эту надпись своими пушистыми ушами. Бессменная тетя Валя всегда любезно готова одолжить свой голос, чтобы воспроизвести эту вечернюю жвачку на мысленной пластинке.

У современных детей – современных мне прошлому, конечно – нет такой привычной, любимой песни.

– Не эту! – возмущенно сопят. – Эту мы и так только что слушали. Другую!

Елки, какую ж другую, где я вам ее возьму.

И тут память подкидывает еще один вариант. Как-то Валерка позвал меня на дачу, а там с ним был внук. Пацан ни в какую не засыпал без странного мультика. Хотя и мультиком это сложно назвать.

На экране просто ехал синий трактор и пел песенку. Больше с ним ничего не происходило.

– По полям, по полям синий трактор едет к нам, – потихоньку воспроизвожу строчки. Мои "усталые игрушки" насторожились, слушают. – Он везет с собой прицеп и песенку поет.

Не уверен, что слова были именно такими, но детям, кажется, заходит.

– Му-му-му, дыр-дыр-дыр, синий трактор к нам, – продолжаю импровизацию. – Тыр-тыр-тыр, быр-быр-быр, едет, едет к нам.

– Пап! – раздается тихий все еще хрипловатый голосок Ули. – Еще.

Мышата мои маленькие. Слышал фразу, что с детьми легко, когда они спят. Мои вон умотались за день, Маняша уже сопит, сжав крошечные ладошки в кулачки. Мальчишки вот-вот вырубятся. Варя садится рядом со мной, Уля тоже переползает на пол, кладет голову сестре на колени.

Как же мать могла вас бросить?

– Мур-мур-мур, тяв-тяв-тяв, синий трактор давит газ.

Прости, говорит. Надеется, что я пойму.

Как такое можно понять?

– Пух-пух-пух, чав-чав-чав, синий трактор тянет нас.

Тянет нас.