Семь утра, воскресенье – спать бы еще да спать, но я ощущаю себя на подъеме. Дайте, как говорится, гору, и ее попробую свернуть.

Но только понимаю, что это временный эффект. Перегруз – моральный, эмоциональный и физический. Да еще и эти ночные разборки с соседями.

Через примерно часок меня вырубит от усталости, но пока есть силы (и теперь, главное, деньги!), успею воплотить задумку, о которой мечтал, таская на станции мешки.

Шашлык!

От одной мысли глаза прикрываются, а на языке возникает привкус сочного жареного мяса.

На всех посиделках, выездах, "дачах", пикниках и прочих мероприятиях я всегда отвечал за подготовку этого божественного блюда.

За мясом надо было идти пораньше. Летом, а особенно на выходных, много желающих отхватить самые сочные куски.

Потягиваюсь, выхожу умыться, с кухни улавливаю аромат жареного лука. Как же есть хочется!

– Миша? Проснулся? – Зина выходит с кухни в коридор. – Ты извини, что я ночью к вам без спроса… – От смущения ее щеки розовеют и она становится похожа на застенчивую выпускницу, которая ждет, когда же ее пригласят на медленный танец.

– Неожиданно, но не смертельно.

Она выдавливает улыбку.

– В смысле, не страшно.

– Яичница в качестве извинения. – Она не ждет моего согласия – хватает под руку и тянет на кухню. – Ой, что это? – Показывает на край рубашки. – Порвал?

– Ого, даже не заметил.

– Ты дрался? – Ее глазки округляются, лицо вытягивается, румянец сходит.

– По ходу, зацепился, пока вагоны разгружал.

– Точно? – Смотрит недоверчиво. – Просто…

Она не договаривает. Выглядывает в коридор, возвращается, наклоняется ко мне и шепчет в ухо, почти касаясь меня губами.

– Генка ушел.

– А почему шепотом? – так же едва слышно отвечаю.

– Сама не знаю… – Зина садится рядом, подпирает голову рукой и задумчиво возит вилкой по сковороде. – Вроде, брат, но… Он появляется так внезапно. И никогда не знаешь, на сколько. И какие проблемы притащит за собой в этот раз. Все нервы вытрепал… – Она тяжело вздыхает, на лице печаль уставшей от жизни женщины, а не девушки, у которой вся жизнь еще впереди.

– Он не покажется. – Стараюсь придать своему голосу убедительный тон. – По крайней мере, в ближайшее время.

Она смотрит сначала удивленно, потом с надеждой, опускает взгляд и вскрикивает так, будто увидела во мне дыру или рану.

– Точно, не они?

– Нет. – Улыбаюсь для убедительности.

Она тянется руками к верхней пуговице, хватается за нее, но тут же одергивает руки и заливается краской.

– Переоденься, зашью, – бормочет, прячась за чашку чая.

Меняю рубашку на похожую. Зашить, в принципе, и сам могу, но Зина настаивает, и пока я доедаю завтрак, быстро орудует иголкой и ниткой.

– Зин, зачем я тебе?

– Что? – Вздрагивает, быстро отворачивается. Успеваю заметить ее неловкость.

– Извини, что я так напрямую.

– Ты голодный же был. Ну и вообще. Рубашка вот…

Мой вопрос вырвался неожиданно, в нем вся сложность моего положения, непонятные пятна Мишкиной истории, страх перед будущим, а еще усталость, накопившаяся за эти выходные. Вроде, три дня прошло, а ощущение, будто они тянулись полжизни.

Теперь надо как-то выкрутиться, не дать лишних надежд и девчонку не обидеть. Я ощущаю от нее интерес, но что я могу дать взамен? Пятерых по лавкам и себя с непонятными перспективами.

– Думаешь, она вернется? – В голосе Зины сквозит боль и отчаяние.

– Да кто ж ее знает…

Зина кладет последний стежок, обрезает нитку ножом, кладет рубашку мне на колени и молча принимается убирать и мыть посуду.

На меня она больше не смотрит.

Прежде чем идти на рынок, нахожу на стене у комнаты синюю куртку, проверяю карманы. Во внутреннем лежит ключ на длинном затертом шнурке. Сую его в джинсы. Не хотелось бы устраивать из своего жилища проходной двор.

Заменю замок, выдам один экземпляр Зине, она, вроде, единственная в нашей коммуналке, кому можно доверять. Пусть у нее будет убежище на случай внезапного возвращения братца.

***

К покупке мяса я всегда подходил очень ответственно. Всегда считал, что восемьдесят процентов вкусного шашлыка зависит именно от правильно выбранного мяса.

Рынок нахожу сразу же, помню его с моего детства. Отец будил меня рано, и я сразу же вскакивал. Это в школу не поднимешься в семь утра, а в выходной на рынок в шесть встать – да легко. Мы плотно завтракали, собирали авоськи и торопливо шли через сонный город. "На обратном пути прогуляемся", – говорил обычно отец. Он же и научил меня правильно выбирать товар и не попасться на уловки торгашей.

– Эй, парень! – призывно кричит мужик возле ящиков с помидорами. – Посмотри, какие красавцы! Два часа назад в наш город приехали.

– И откуда же? – Овощи мне не нужны, надеюсь, к обеду у тещи на грядках что-нибудь на салат поспеет. Но разговор поддержать интересно. Чем больше общаюсь с "местными", тем живее и "настоящее" ощущаю себя.

– Азербайджанские, понимаешь, да? Вкус – ум отъешь! Тебе сколько?

Он хватает пластиковую миску и начинает накидывать помидоры.

– Нисколько, спасибо. – Делаю шаг в сторону, но мужик ловко перескакивает через ящик и хватает меня за рукав рубашки.

– Чего это ты заднюю даешь? У нас так не принято. Заказал помидоры, так бери.

– Руки! – Я не повышаю тон, но смотрю на него так убедительно, что он отпускает меня и возвращается за свой импровизированный прилавок.

– Сами не знают, чего хотят… – ворчит себе под нос, бросая на меня обиженные взгляды.

Вот и пообщались, как говорится. Хватит с меня прогулок на сегодня, ищу то самое мясо, и домой. Нужный отдел нахожу по запаху, сырому, тяжелому.

– Сынок! – Из-за прилавка с кусками свинины мне машет крупная женщина в засаленном халате, который когда-то был белым.

Мать? Не могу вспомнить эту женщину на фотографиях, которые нашел в серванте.

– Мяско берем. Какой тебе кусочек отрезать? – Она деловито поправляет колпак и демонстрирует мне ряд золотых зубов.

Фух, пронесло. Надо поскорее выяснить про родню, "познакомиться" и не шарахаться по городу от людей, опасаясь в каждом не признать родственника.

– Два кило вышло. Четыре с половиной с тебя.

– Не спешите, мадам. – На слове "мадам" она таращится и еще раз поправляет колпак. – Мясо у вас явно мытое и до двух килограмм здесь грамм двести-триста не хватает.

– Где ж оно мытое? – С возмущением торгаша, которого уличили в подлоге, в котором он признаваться не хочет, она идет в наступление. – Бери, говорю, самый лучший кусок на рынке ему предлагаю, а он морду воротит! Тебя мамка за мясом отправила? Так вот, лучше не найдешь, так ей и передай! – Она резко перегибается через прилавок, пытается ухватить меня за руку, но я делаю шаг назад. – Двадцать копеек скину, так уж и быть, – шепчет быстро. – Только по-тихому деньги передавай.

– Спасибо, уважаемая, и до свидания.

Перехожу к следующему прилавку – опять блестящее мясо, а, следовательно, мытое и несвежее.

– Михаил? – раздается за спиной удивленный голос. – Не ожидала тебя здесь увидеть в такое время.

Оборачиваюсь – позади стоит женщина лет пятидесяти, осматривает меня взглядом строгой учительницы, будто вызвала к доске, а я ничего не могу ответить. Вид у нее тоже как у училки: темно-русые волосы убраны на затылке, коричневый пиджак, под ним белая блузка, длинная юбка, вся она строгая, подтянутая.

А вот лицо у нее знакомое. Вглядываюсь в черты – ба… Подобные я видел в зеркале. Вот теперь я, кажется, не прогадал. Если и не мать, то точно родственница.

– Приехал, а к матери так и не нашел времени заглянуть. – Она поджимает тонкие губы, поправляет очки, перекладывает сумку из руки в руку. Явно пытается скрыть обиду. – Но это не удивительно. Предполагаю, что Алевтина твоя…

– Аля ушла.

– Что? – Ее лицо удивленно вытягивается. Краем глаза замечаю, как продавщица, которая только что пыталась мне втюхать несвежее мясо, подошла ближе, оперлась на прилавок и вытянулась в нашу сторону.

– Отойдем. – Не дожидаясь ответа, отхожу чуть в сторону от толпы. Мать идет следом.

– Что случилось? – Она волнуется еще сильнее, снимает и снова надевает очки, достает из кармана пиджака платок и прикладывает его к вискам.

– Плохо? Может, на улицу выйдем?

Взять ее под локоть и помочь дойти до скамейки? Она держится как ледяной айсберг. Ладно, пока стоит сама и не падает, лезть не буду.

– Все нормально. – Она делает глубокий вдох, прячет платок и – вот она снова собранная и деловая училка. – Что случилось?

– Да я сам пока ничего не понял… Ушла. Ни записки, ни нормального объяснения.

– Ясно. – Она не может сдержать ухмылку и победоносный вид в стиле "яжеговорила". – Я же говорила, что с такой вертихвосткой нормальная семья не сложится. – Тут же подтверждает мои догадки. – Нечего было по вахтам шататься.

– А жить на что?

– Сейчас есть, на что? – Задевает за самое больное. – Ладно… – Она делает короткую паузу. – Вот что я тебе скажу. Валерика завтра сама заберу, их из лагеря в обед привезут прямо к школе, я уже освобожусь. Если что, подождет у меня в кабинете.

Ага, насчет профессии я угадал.

– Иногда мне кажется, что твой брат в пятнадцать намного старше и мудрее тебя в твои двадцать пять. – Она закатывает глаза и громко цокает. – Вид у тебя помятый. Не спал что ли? Хотя куда тебе с такой оравой-то спать…

Она протягивает руку и легким движением касается моей щеки. На мгновение образ строгой ледяной королевы падает, чувствую тепло от ее пальцев.

– Скажи Варе, пусть придет ко мне завтра к пяти. – Ее голос становится мягче. – Начну на пианино ее учить, она давно хотела. И на ужин у нас останется. Валера потом проводит ее.

– Они у тещи сейчас. Завтра тоже, скорее всего, там. Я работу пойду искать с утра.

Новость о матери Ангелины производит впечатление замедленной бомбы.

– Пусть к часу приходит, – с обидой в голосе отвечает мать. – В школу. Я сейчас в девятнадцатом кабинете на втором этаже. Найду ей занятия. И обедом накормлю.

Она кивает, разворачивается и уходит.

И правда обиделась. Не к ней пошел, а к теще. По ходу, у них давние разногласия.

За Варю становится радостно. Теща гнобила ее, а у моей матери, значит, любимая внучка. Настолько, насколько она, конечно, способна проявлять любовь.

Провожаю ее взглядом, пока она не скрывается за колонной.

Валерка, значит, брат. Облегченно выдыхаю. Хоть не еще один ребенок.

Настроение у меня поднимается. Возвращаюсь к прилавкам с мясом и ищу среди товаров приличную шею с тонкими прожилками жира. Жирок растопится, и мясо станет мягким и сочным.

Шея дороже, но оно того стоит. Рассчитываю всегда грамм по четыреста на взрослого и по двести на ребенка. Учитывая, что кроме шашлыка обычно на столе есть салаты, овощи, картофель, то, как правило, мясо еще и остается. Но оно и на следующий день идет за милую душу.

Сколько ж нас? Четверо взрослых (Ваську не посчитать не могу) и пятеро детей. Маняша вряд ли осилит такой ужин, но на всякий случай лучше и ее посчитать.

Наконец нахожу отличный кусок шеи, вытягивает на два восемьсот. Хорошо, с запасом. Может, Женька заглянет или еще кто из соседей. Гулять так гулять.

На всякий случай беру еще кусочек попостнее, шашлык из него хоть и не такой сочный, но вдруг дети не станут есть жирноватое мясо.

Кусок балыка на кило триста. Более чем достаточно на нашу компанию. Вот теперь я спокоен.

На очереди приправа. На готовый маринад для шашлыка рассчитывать не приходится, поэтому направляюсь к торговцам специями из азиатских республик.

– Шашлык задумали, уважаемый? Дело хорошее. – Вежливый улыбчивый узбек ловко орудует лопаткой, в бумажный кулек сыпется набор специй. Прошу не делать его слишком острым.

Вот теперь точно все!

К тещиному дому подхожу почти в полдевятого. Утренняя бодрость пошла на спад, срочно надо на боковую еще на пару часиков, а потом можно и шашлыком заняться.

– Папка! Папка пришел! – бодрые детские голоса разносятся по двору, едва я открываю калитку. На мне виснут четыре довольных детеныша. Еле удерживаюсь на ногах, но от их радостной встречи на душе становится так тепло и радостно, что даже сонливость отступает. Может, и до обеда дотяну, а потом с детьми завалюсь на пару часиков.

Уля выглядит бодрой и почти здоровой, это тоже радует. Мальчишки уматывают в огород, а девочки идут со мной в дом.

– О, Миша, сколько запасов притащил! – Теща с порога перенимает покупки и выкладывает на кухонный стол. – Сейчас жареху сделаю.

– Это на шашлык.

Перекладываю мясо в холодильник, но что-то мне подсказывает, что моих слов недостаточно.

– Вечером делать будем? – Теща достает из нижнего ящика огромную кастрюлю. – Тогда я пока замариную.

– Не надо!

Она оборачивается на мой возглас с видом оскорбленной императрицы, которую лишили последнего развлечения.

– Я сам. Мне так привычнее, – добавляю поспешно. – Привык все делать от и до.

– Но оно же не успеет промариноваться. – Теща не сдает позиций. – Будем подошвы жевать. Столько денег в трубу…

– Все будет нормально, не первый раз шашлык делаю.

– А когда ты его делал-то? – Окидывает меня недоверчивым взглядом.

– Да так, мужики научили. На вахте когда был. – Быстро выхожу из положения. – Варюш, глянешь на грядке мне штук пять помидорок. Побольше и поспелее.

– Ладно… – все еще с ноткой недоверия произносит теща. – На обед борщ доедим, а на ужин лепи тогда свой шашлык.

Чем же занять себя до обеда? Иду на улицу осмотреть тестевы владения и прикинуть дела. Вчера заметил, что дверь в баню плохо закрывается. Можно попробовать подправить.

Мои мысли перебивает истошный детский визг.