Просыпаюсь внезапно, вздрагиваю от движения рядом. Машинально дергаю рукой и хватаю… чьи-то пальцы, которые нагло ощупывали карман рубашки. Распахиваю глаза – Васька.

– Ты совсем обалдел? – спросонья говорю громче обычного.

– Да я разбудить тебя хотел, – Васька отводит взгляд.

– Роясь в кармане?

– Да я так, зацепил случайно.

– Сестра твоя уже выгребла все, что можно было. Сам же слышал, что на станцию сегодня ночью пойду.

– Станция эта твоя… Копейки. – Он устало машет рукой. – Время только тратить, тут получше есть вариант. – Он переходит на быстрый шепот. – Мишань, слушай, помоги, а? Выгодное ведь дельце. Тебе червонцы нужны и мне пара сотен не лишние будут.

Ему, значит, сотни, а мне оплата в червонцах.

– Зачем тебе я-то? – Потягиваюсь, оглядываю комнату – детей уже нет, в открытое окно слышны зычные указания тещи.

– Ну как зачем. Мы там с Генкой обсудили уже. У тебя ж две комнаты, одну можно под это дело. – Он выразительно округляет глаза. – Я тебе привезу, что нужно, ну и буду заглядывать, подсказывать там, если что.

Нехилое у него разделение труда и вознаграждения. Особенно удобно, что вся ответственность будет лежать на мне. А Ваське-голове, выходит, платить за идею.

– Не, брат, не пойдет. Есть надежный вариант – старая добрая разгрузка вагонов. Пойдем вместе, работы там на двоих хватит. Раз пять-десять сходишь, глядишь, и не придется на подарок невесте занимать.

– Вот упрямый, – цыкает Васька. – Раньше ты таким не был.

Он грузно поднимается, оглядывает комнату, будто ищет, что бы еще ухватить, и тащится к выходу.

– К Варе больше не подходи! – добавляю в голос жести. – И вообще ко всем моим детям.

Васька сглатывает, что-то бормочет себе под нос и выскальзывает за дверь, тихо, как и не было его здесь.

Мда, досталась же родня. Если его сестрица, то есть жена моя, хоть на половину такая же ушлая, понятно, почему мы с ней не ужились. Хотя кто знает, каким Мишка был раньше…

Потягиваюсь, заглядываю на кухню – моих нигде нет. Выглядываю в сад. Окно здесь и правда удачно расположено: хороший обзор и… слышимость.

– Про мать помалкивай, говорю, – доносятся до меня обрывки тещиных указаний. – Я же сказала, ты с ней скоро увидишься.

В ответ раздается свистящее бормотание, но из-за поднявшегося ветра и шума листьев не могу разобрать ни то, что отвечают, ни угадать собеседника.

На душе становится теплее. Детям с матерью будет все же лучше. Не знаю, какие у нас с Алевтиной отношения, может, она от меня хотела уйти. Меня прошлого, конечно. Но зачем при этом бросать детей? Если бы она хоть иногда с ними общалась, мне было бы спокойнее.

Так что новость о том, что скоро она появится, придает мне сил и бодрости.

До выхода на ночную смену я успеваю помочь тестю поменять доски в бане, выкопать ведро картофеля на ужин (и заодно почистить его), а потом, пока теща жарила его на большой сковороде, вместе с детьми прополоть клубнику и полить огород.

***

На станции – своя жизнь. Тупик освещен тусклыми фонарями, пахнет угольной пылью, мазутом и еще чем-то неуловимо железнодорожным. На разгрузку четыре вагона, из открытых створок первого слышен лязг лопат.

Петра Иваныча нахожу у длинного кирпичного склада. В руках у него помятая тетрадь в крупную клетку. В столбик выписаны имена, на глаза попадается запись «Миша, от Жени», рядом какие-то пометки, но почерк неразборчивый, не успеваю прочитать, что там про меня еще написано.

Оглядывает меня оценивающим взглядом, едва заметно кивает и ведет к дальнему вагону.

– Уголь, крайний вагон, до шести утра освободить, – монотонно бубнит под нос. – Рукавицы есть?

Не сразу вылавливаю в его бубнеже вопрос. Тесть перед выходом сунул мне пару перчаток, надеюсь, сойдут, не сотру к утру ладони в мозоли.

– Сизый, опять филонишь?

На крик Иваныча тут же испуганно реагирует мужик, прикорнувший на бревне. Подскакивает, опирается на лопату, подтягивает треники. Рядом с ним в боевой готовности паренек моложе меня.

– Иваныч! – протянул Сизый в ответ. – Лопата расшаталась, заменить бы.

– Я тебе заменю! Трубы у тебя расшатались, залить небось хочешь.

– Ну, дай ты хоть пять минут, – он переходит на более просящий тон. – Молодежь вон пока сама поработает. Да, молодежь? – обращается ко мне.

– Да не вопрос. – Пожимаю плечами. – Если и оплата моя будет. – Сколько здесь? – адресую вопрос к главному.

– Семьдесят тонн. – Иваныч делает шаг к фонарю, подносит бумажку к носу. – Да, семьдесят. Девяносто рублей за вагон. Делим все поровну. То есть на троих.

Окидываю взглядом кучу угля. Да, дел здесь до утра хватит. Часть высыпалась на землю, когда открывали задвижки.

– А вот это по справедливости! – "Треники" радостно трет грязные ладони.

Мы втроем забираемся в вагон, но он тут же соскакивает назад.

– Перекурим, мужики, а потом уже за дело.

Иваныч вмиг оказывается рядом, ему хватает одного взгляда, чтобы сизые треники оказались в вагоне и схватились за лопату.

Погружаюсь в монотонную работу, все мысли о детях. Через неделю сентябрь, а на мне два школьника. Причем одну из них надо собрать с нуля. Возможно, к осени-зиме надо будет всем одежду обновлять. Да какой там "возможно". Дети же. Вещи на них горят, лучше сразу запланировать траты на обновки.

К нам в вагон заглядывает парень. Молодой, грязный, но смотрит с надеждой.

– Мужики, на остаток за червонец возьмете?

Смотрю на паренька, что с нами в "угольной" бригаде – тот уже еле ворочает лопатой, «Треники» ушел на очередной перекур. Остается еще с четверть вагона. Один с я таким объемом не справлюсь.

– Запрыгивай. – Киваю ему.

Добиваем вагон уже к половине пятого. Когда последняя лопата угля летит в воронку, все четверо стоим как вареные. Руки трясутся, спина как камень.

– Делю по справедливости, – четко обозначает Петр Иваныч, внимательно осматривая вагон.

Пареньку, что присоединился к нам последним, досталась десятка, как и было договорено. Сизый попытался возразить, но мы втроем его быстро осадили.

Молодому, Сизому и мне по четвертаку. Оставалась «неосвоенная» пятерка, к которой Сизый уже протянул свою руку.

– Если по справедливости, то ее надо бы Мишке отдать, – задумчиво произносит Иваныч. – Работал он активнее всех. Но вы ж перецапаетесь потом. Поэтому поделим по-братски, каждому по рублю.

Двадцать шесть рублей – неплохой приработок. Вспомнил магазинные полки и ценники – эдак мы и с неделю протянем, пока на постоянную работу не устроюсь.

– Приходи еще, сработаемся. – Петр Иваныч протягивает руку, крепко жмет мою ладонь. – Работящие парни нам нужны. Завтра ничего нет в планах, а вот в понедельник муку подвезут.

– Спасибо, посмотрю, – отвечаю уклончиво.

– Деньги не нужны что ль? – Смотрит недоверчиво. – Семью заведешь, начнешь бегать, только не факт, что успеешь. Тут постоянников много, сегодня, считай, повезло, что Егорыч уехал, а так развернулся бы и потопал домой.

В нем говорила задетая гордость работяги, который уважает свой труд и оскорбляется, когда другие не согласны разделить с ним его ценность.

– Наоборот нужны, очень нужны. И семья у меня есть. Только я хотел бы постоянную работу найти. Вот в понедельник этим и займусь.

– А до этого филонил, что ль? – Петр Иваныч прищуривает левый глаз.

– На вахте был.

– А, ну это дело-то другое! – Одобрительно кивает. – На завод иди, там всегда место найдется. А ко мне в субботу заглядывай. Часам к одиннадцати. Буду держать для тебя место.

Благодарю его и прощаюсь.

– Только смотри, я один раз шанс даю. Подведешь, пойдешь дворы по утрам мести.

Он улыбается своей шутке. А по мне так – дворы, да и ладно. Пусть будут. Мне никакая работа не страшна.

Пять утра, город освещают первые лучи солнца. Иду медленным шагом, мышцы тянет, но усталость эта приятная, в кармане узкие советские рубли, впереди неизвестность, но на душе приятно и спокойно.

Пожалуй, впервые за время моей новой жизни я ощущаю спокойствие, умиротворение и каплю уверенности, что все будет хорошо.

Дом тестев встречает меня тишиной. Берусь за калитку, но не открываю, застываю на месте. Меня пронзает мысль о том, что в этом городе, на другом его конце, сплю… я.

Мне сейчас восемь, родители живы, мне тоже через неделю в школу, я в предвкушении.

А что, если…?

Хочу ли я видеть себя? Встретиться с родителями, обнять еще раз маму, сказать отцу, что ту пачку сигарет стащил не я, а его младший брат. Заставить маму обратиться к врачу сразу, как первый раз кольнет сердце, а не откладывать визит до последнего. Отговорить деда ехать на рыбалку, на которой у него уведут лодку. Убедить всю родню, чтобы копили иностранную валюту, любыми способами и столько, сколько будет получаться.

Только вот… Что это даст?

Их ли это будет жизнь?

Да, было непросто, местами тяжело, но – это их жизнь. Людей, которые для меня ее уже прожили.

А моя реальность теперь сопит дружно на широкой бабушкиной кровати и ждет, когда к ним вернется мама.

Опускаюсь на лавку, не могу решить, заходить или нет. Забыл спросить у тещи, будет ли для меня место переночевать и куда вообще ложиться. И она ничего не сказала.

В голову приходит шикарная идея для субботнего обеда, вот только надо где-то пару часов перекантоваться.

Что ж, у меня есть такое место. Не бомж, в конце концов.

Поднимаюсь и спешу в нашу квартиру. Теперь иду быстрым шагом. Отдохну немного с удобствами, а потом устрою своим сюрприз.

Двухэтажный дом спит, пробираюсь по коридору, почти наощупь вставляю ключ в замочную скважину, щелкаю выключателем и тут же со стороны дивана раздается женский испуганный крик.

На мгновение меня накрывает волна радости. Аля! Вернулась все же. Осознала, поняла, что поступила неправильно.

– Миша, ты?

На диване, поджав ноги и закутавшись в плед, сидит… Зина.

– А ты что здесь делаешь?

Не знаю, как реагировать. Это ж точно наша комната. Тогда что в ней делает соседка?

– Прости, я думала, что вы завтра только вернетесь. Извини. Не хотела тебя напугать, я не думала… Да, это… Извини… – Она суетливо пытается привести себя в порядок, одергивает подол, запахивает халат, поправляет волосы. И все это время старательно отводит взгляд.

– Зин, все нормально. – Закрываю дверь, сажусь на стул. – Что случилось?

Хочется добавить, почему ты здесь, но у нее такой испуганный и смущенный вид, что не решаюсь еще сильнее вогнать ее в краску.

Оглядываю комнату – вроде, все без изменений. Тот же разложенный потертый диван, сервант, телевизор в углу.

Зина, наконец, приводит себя в порядок, садится и осмеливается посмотреть на меня.

– Генка? – прихожу ей на помощь.

Она приоткрывает рот и застывает. Ее испуганный вид весьма красноречив.

– Пьяный? – уточняю.

– Я пойду. Извини еще раз.

– А сюда как попала? – не обращаю внимание на ее лепетание.

– Так у вас ключ запасной всегда в кармане синей куртки лежит. Вот я и…

– Куда пойдешь-то?

Пожимает плечами вместо ответа.

– На кухне пережду, недолго уже.

Недолго до чего? И изменится ли что-то?

– Спи здесь, – коротко бросаю и выхожу в коридор.

Иду крадучись, предварительно выключив свет в комнате. Замираю и вслушиваюсь. Медленно подбираюсь к первой двери.

– Да говорю же, ее скоро здесь не будет! – горячо убеждает Генка. – Еще пара таких ночек, и сама свалит.

– Комната ж на нее записана. – В этом сомневающемся голосе узнаю своего свояка. – Да и Мишка сейчас…

– Мишке твоему кишки выпущу, как только заявится! – пьяно рычит Генка.

– У него ж дети… – Васька встает на мою защиту. – А если тебя посадят?

Выкинуть двух мужиков из квартиры так, чтобы они навсегда усвоили, что им здесь не место, а в идеале, чтобы забыли сюда дорогу, – можно, но хватит ли у моего нового тела на это сил. Да и рисковать собой не хотелось бы. Если что со мной случится, на кого останутся дети? Сердце сильнее кольнуло за Варю – теща ее окончательно загнобит и превратит в служанку. Да и пацанов оставить не на кого. Тесть, прячущий заначки по всему участку, да его ленивый сынок – не лучшие примеры для подрастающего поколения.

Тут нужно смекалку включить. И постараться обойтись без риска.

Громко стучу в дверь, тут же ее распахиваю. Перехватываю взгляд Генки, который подрывается, озлобленно на меня смотрит. Широко улыбаюсь в ответ, тот опускается на стул, по пути хватает со стола нож, прячет его в руке.

– Приятного вечера-утра, соседи! А я иду мимо, слышу, у вас тут посиделки, дай, думаю, загляну.

Про «иду мимо» я соврал, и они это прекрасно поняли. Когда я заходил в квартиру, в этой комнате стояла тишина. Предполагаю, что затихли они неспроста, не нужны им свидетели.

– Я тут вчера на станцию шел, с Женькой встретился.

– Это который в ментовке работает, – Васька услужливо поясняет Геннадию. Тот кивает в ответ, рука по-прежнему под столом.

– Короче, облава. В шесть утра стартуют по всему району.

– А нам че? – бычится Генка. – Сидим выпиваем, никого не трогаем.

– Да ниче. – Говорю как можно непринужденнее. – До тебя мне дела никакого. Мне свояка спасать надо. Слышь, Вась, – поворачиваюсь к нему, – у них списки, там твоя фамилия. Твоя, кстати, тоже, – безразлично сообщаю Генке. – Наводка у них сильная.

– А не ты ли навел? – Генка откидывается на стуле, вена на шее вздувается, взгляд озлобленный, но на меня не наступает.

– Я ж только приехал. Да и нафиг мне на родственника жалобу кидать? У них план по зачистке города от подпольных самогонщиков. Если засветились где, считай, все, в список попали. А заодно и все подельники.

– И что делать? – испуганно ерзает Васька.

– Валить из города как можно быстрее и так далеко, чтобы больше здесь не показываться.

Васька подскакивает, хмель с его лица сметает, теперь на нем – страх. Он хватает с пола авоську, начинает пихать в нее пустые бутылки. Вытягивает из-под кровати коробку, из которой торчит алюминиевое пузо самогонного аппарата.

– Погоди кипишить! – Генка приходит в себя и тоже заметно трезвеет. – Врет он, нет никакой облавы и списков.

– Да как хотите. Я предупредил по-соседски, а вы уж там решайте. Я спать.

Выхожу из комнаты, не прощаясь. Открываю детскую, утренний свет ложится на аккуратно заправленные постели. Скидываю кеды и заваливаюсь на кровать.

Сквозь сон слышу шубуршание за стеной, звон посуды и переругивание. Через десять минут хлопает входная дверь и наступает тишина.