Приятно, что у меня тут уже завелись свои знакомые.

Оборачиваюсь – Евгений Андреевич. Женька. Подходит к нам, широко улыбаясь и протягивая руку. Мужичок приосанивается и кидает на меня взгляд, полный превосходства. Мол, съел? Вон какие у меня тут знакомые водятся.

Но Женькина рука пролетает мимо местного самопровозглашенного барона и направляется ко мне.

– Мишка, рад тебя видеть! – Судя по его виду, понимаю, что говорит он искренне.

Пока обмениваемся рукопожатиями, самодовольство с лица борца за справедливость чуть слетает. А когда Женька, кивая на детей, спрашивает, мои ли, улетучивается окончательно.

– Коррупционеры… – обиженно ворчит мужик.

– Что хотел, Павлуш? Кого на этот раз во врагов народа записываешь? – Женька обращается с ним запросто, как с ровесником, хотя на вид "Павлуша" старше раза в два.

– Да вот же, – кивает на меня. – Грабят среди бела дня.

– Так… – Женька задумчиво трет подбородок, достает из кармана небольшой блокнот, ручку и внимательно смотрит на "потерпевшего".

– У нас тут весной в садике ремонт был, помните же, Евгений Андреич? – Тот согласно кивает. – Так вот гудрон не весь вывезли. Строители туточки склад устроили. Мне поручили охранять.

– Так уж и поручили? – Женька незаметно мне подмигивает. – Официально?

– Так точно. – Павлуша приосанивается, одергивает майку и незаметным движением подтягивает треники. Мальчишки притихли, внимательно следят за дальнейшим развитием событий.

– И в трудовую занесли? – Милиционер открывает блокнот и начинает в нем что-то быстро помечать. – Кем, Павлуш? Сторожем? Или, может, прорабом?

– А что это вы там пишете? – Возмутитель моего спокойствия проявляет легкую степень беспокойства. – Давайте, может, без всего этого? – Он пытается заглянуть в блокнот, но Женька ловко переворачивает страницу.

– Павлуш, напомни фамилию свою, – спрашивает строгим голосом. – Адрес у тебя прежний? Где-то у меня был с прошлой жалобы… – Листает блокнот. – А, вот, нашел!

С моей позиции видно, что смотрит он сейчас на чистый лист, но его "находка" производит на мужичка магическое действие. Тот хмурится, ссутуливается, чешет нос, оглядывается и неуверенно произносит "Да ну его".

– Погромче повторите, пожалуйста, товарищ Копылов. – Женька делает вид, что готовится записывать. – Для протокола каждое слово имеет чрезвычайно важное значение. Я правильно понял, что вы утверждаете, будто этот человек похитил вверенное вам имущество?

– Я… ээээ… – Сложный моральный выбор отбирает у борца возможность здраво мыслить и быстро принимать решения.

– Соберитесь. Обвинение в воровстве – серьезный процесс.

– Да я это… товарищ начальник, – жмется он. – Может, и ничейный это гудрон. Да и это… ребятишки ж у него. Может, ему надо, а я тут…

– Копылов, опять? – устало спрашивает Женька.

– Да я ж как его… Попутал, с кем не бывает.

– Отмена?

Копылов Павлуша, лет сорока пяти – пятидесяти, послушно кивает, разворачивается и огородами улепетывает подальше от правосудия.

– Как, собственно, и всегда. – Женька хлопает меня по плечу, садится на корточки перед пацанами и всматривается в их перемазанные мордашки. – Твои орлы?

Вопрос звучит странно. Неужели мы были настолько по разные стороны баррикад, что человек, который был мне другом, не в курсе, сколько у меня детей. За последние два дня мы встречаемся с ним второй раз. Наверняка ж и Алю видел с ребятами, когда меня в городе не было.

– Ну, рассказывай, – берет пацанов за руки, слегка встряхивает. Лицо у него доброе, тон теплый, но Тоша с Гошей все равно шарахаются. Подбегают ко мне, хватают за ноги с двух сторон и настороженно наблюдают из засады.

– Ладно, допрос отложим, – улыбается Женька, присаживается на бревно, и я опускаюсь рядом с ним. – Что встали, работнички? Или весь гудрон уже собрали?

– А можно? – осторожно спрашивают, глядя вслед удаляющемуся "начальнику района".

– Конечно! – Женька подмигивает Маняше, та отворачивается и вжимается в меня, хватает ладошкой за волосы на затылке и тянет. – Дядя Паша у нас вечно встревает туда, куда не надо. Ну а вообще он… – друг понижает голос, чтобы слышал только я. – Он у нас странненький, ну, ты понял. Не буйный, и ладно. С матерью-старушкой живет, покой не нарушает. Так, бывают всплески типа этого. Но в этом он не опасный. Так что можете возвращаться к делу! – Это он уже говорит громко.

Мальчишки хватают совок с двух сторон, каждый тянет его на себя. Ну как же, три минуты без драки, надо наверстывать.

– Гоша, на тебе ведро! Тоша, ты отвечаешь за совок. Три раза набрали, потом поменялись. Команда ясна?

Повторять не приходится.

– Лихо ты с ними, – Женька одобрительно кивает. – А с вами, барышня, – обращается он к Маняше, – я еще не знаком.

– Младшая моя, – отвечаю с… гордостью. О как, неожиданно для самого себя. Из-за поворота появляются Варя с Улей, у каждой по букетику полевых цветов.

– Здрасьте, дядь Жень, – здоровается старшая.

– Привет, Варюш! – Машет девчонкам. – И… – запинается. – Ульрика. Никак не привыкну, – последнюю фразу он добавляет уже себе под нос.

Понимаю тебя, брат. Что было в голове у родителей, одному Богу известно. Но больше мне интересно было бы взглянуть на лицо дамы из загса, когда она выписывала свидетельство о рождении. Или где там младенцев регистрируют. Мне такую процедуру проходить не доводилось…

– Зачем тебе гудрона столько?

Перевожу взгляд на пацанов. Надо же, работают слаженно, разнарядку выполняют. Даже план уже с горкой пошел.

– Забор тестю помогаю ремонтировать.

Кто кому помогает, это, конечно, еще вопрос. Но самому мне этот забор точно не сдался.

– Справляетесь? Или помощь нужна? – Женька встает, отряхивает одежду. Я тоже поднимаюсь.

Гудрона хватит уже на несколько заборов. Надо теперь все это назад дотащить.

– А, пожалуй, помоги, – соглашаюсь на предложение приятеля. – Детский сад в тачку усажу только. Надо будет докатить или ведро дотащить.

– Я не детский сад! – обиженно пыхтит Варя.

– И я тоже! – присоединяется Уля. – Я вообще-то первоклассница будущая!

– Как ты с ними справляешься? – Женька пожимает плечами. – Давай-ка мне лучше ведро.

Интересно, у него есть семья, дети? Так-то напрямую и не спросишь. Сам если расскажет.

Дети усаживаются в тачку и мы двигаемся расширенным составом обратно на базу.

– Черныш! – хором кричат дети. Маняша агукает в такт. – Черныша-а-а!

Со стороны садика выскакивает довольный пес и с разбега пытается запрыгнуть в тачку. Э, нет, дружок. В этом теремке места уже закончились.

– Слушай, Жень, спросить у тебя хотел, – завожу разговор, когда наша компания немного успокаивается. Мальчишки снова отбиваются от врагов, Варя готовит цветочный обед, Уля машет воображаемым друзьям, Маняша зевает. – Мне бы работу какую найти.

– Так-то помочь можно, чего б не помочь. Это я даже с радостью. В понедельник заходи ко мне подумаем.

– Мне желательно сегодня.

– Сегодня? – Он останавливается, перекладывает ведро в другую руку. – Так суббота же.

Мы почти подходим к дому тестей, я замедляю шаг.

– Тут дело такое… – подбираю слова. Не хочется говорить ему про поступок Али. Это наше с ней личное дело. – Деньги нужны.

Кратко, четко и по делу. И… это срабатывает.

– Слушай, ну варианты, конечно, есть. Законные.

– Конечно, законные! – спешу его убедить.

– Просто… – он заминается. – Главное, чтоб не как в прошлый раз. – Разворачивается ко мне и заглядывает в глаза. – Еле отмыл тебя после той подработки. И сам еле отмылся. – Последние слова он произносит со льдом в голосе.

– Только легальные способы. Разгрузить там чего, подремонтировать. Ребят кормить надо, девчонок в школу собирать.

– Аля ничего не оставила?

Его вопрос иголкой цепляет еще свежие раны. Не мои – того Мишки. Но меня они тоже задевают по касательной.

– Поможешь? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Дай немного времени. Ты когда готов?

– Да хоть сейчас. Бойцов своих на базу сдам. В любое время.

– Ты у своих будешь? – показывает на дом тестей. Киваю в ответ. – К матери зайду, посмотрю, что там ей сегодня нужно. Загляну к тебе, как узнаю что.

– Спасибо, Жень.

Жму его руку, крепкую, надежную. И нашей веселой компанией загружаюсь во двор.

Девчонки утаскивают Маняшу и остатки букетов в дом, а пацаны, вооружившись палками и Чернышом, отправляются на поиски очередных врагов.

Во дворе пусто. Забор в том же состоянии, в котором мы его и оставили. Тесть собирался к какому-то Санычу за столбиками. Если тот сосед такой же любитель отпраздновать наступление субботы и еще тысячу поводов, придется мне, по ходу, самому здесь все доделывать.

Оттаскиваю доски в сторону, нахожу под сарайкой лопату – и что там тесть так долго ковырялся. Углубляю ямы для столбов – две сделал глубже, остальные подправил.

– Ты погляди, Саныч, какой у меня зять! – Доносится горделивый возглас от ворот. Оборачиваюсь. Вслед за тестем входит мужчина, его ровесник. По походке, его взгляду считываю, что мнение мое было поспешным. Этот выглядит крепким хозяйственником, а не любителем прятать заначки по углам.

– Вить, сколько раз я просил тебя так меня не называть? – произносит спокойно, но твердо.

– Да понял я, понял, – поспешно соглашается тесть и поясняет мне. – У него фамилия Санычев, так и пошло – Саныч.

– Вить. – кидает строгий взгляд. – По имени все же привычнее.

– Вот, Миша, – тесть переключается на меня, – Александр Владимирыч столбики выделил. Еще и донести помог.

– Я смотрю, у вас тут и штакетин не хватает. Найдутся, Вить? – Гость обращается к тестю, но взгляд его при этом сканирует меня.

– Если есть чем поделиться, приму, – отвечает тот, сваливает столбики рядом со мной и направляется к выходу.

– Ну пойдем, глянем, что там у меня есть.

– Саныч, то есть Саш, вот передо мной точно не прибедняйся. У тебя закрома полны.

– Так и у тебя они, Вить, могут быть полными. Если для дома и семьи работать. А не для бутылки. – Он говорит размеренно, неспешно. Для кого-то его слова могли бы прозвучать обидно, но тесть в ответ лишь согласно подтакивает.

Возвращается быстро, на этот раз один. Я едва успеваю подпилить некоторые штакетины. Вместе прибиваем недостающие. Принимаюсь за поперечную балку, а он уходит на край огорода разогревать гудрон. Мальчишки естественно сразу же оказываются рядом. Этого я допустить не могу. Откладываю забор и иду следить за своими активными отпрысками.

У Тошки как будто открылось второе дыхание, и теперь они оба как индейцы скачут вокруг небольшого костра. Отлавливаю обоих, объясняю правила безопасного поведения рядом с открытым огнем и обозначаю границы, за которые нельзя заступать.

– Миш, раз уж ты пришел, последи за гудроном. – Тесть поднимается и похлопывает меня по плечу. – Отойти надо, во горит уже где. – Тычет себя в горло и несется к бане. Перед тем, как войти, останавливается, вглядывается в окно на кухне, довольно крякает и ныряет за добавкой.

– Ведьма, как есть ведьма! – Через минуту он уже снова рядом с нами. Недовольный и обиженный. – И отсюда заначку утянула. Совсем меня со свету сжить хочет.

– Деда, а тебе зачем в баню? – Гошка подкидывает в костер пучок свежей травы. – Мы же вечером мыться будем. Бабушка уже сказала, что нас, грязных чертяк, в кровати не пустит.

Чертяк? Еще одну беседу надо будет с тещей провести. Дед в ответ только печально вздыхает. Отправляю пацанов на поиски сухих веточек для костра, а сам присаживаюсь рядом с тестем на поваленное бревно.

– Лавочки сделать не думали? – Я не жду ответа, спрашиваю, скорее, так, для поддержки разговора.

– Тебе надо, так и сделай.

Собственно, другого ожидать и не приходится.

Расстилаем у сарая листы картона, ставим на них столбы, прислоняя к стене, и смачно пропитываем их нижнюю часть гудроном.

– Укреплять есть чем? – Заканчиваю обмазывать старой побелочной кистью, тесть заботливо отряхивает и уносит вместе с ведром в сарай. Возвращается с другим ведром, наполовину наполненным щебенкой. Маловато, но хоть столько.

Работаем молча, пацаны крутятся под ногами, но активничают уже меньше. Набегались.

– Рукастый ты все же парень, Михаил, – внезапно произносит тесть, навешивая калитку. – И зачем только Алевтинка от тебя сбежала. – Едва заметно вздрагивает и кидает на меня испуганный взгляд.

Я не успеваю ему ответить. Да и не вопрос это был, так, размышления вслух.

– Ай, молодцы! Ай, красавцы! – Теща довольно оглядывает забор. – Еще бы покрасить, и цены бы вам не было!

– Ты, мать, разошлась, – отмахивается тесть. – Сразу за один день тебе все дела переделать. Завтра покрашу.

Судя по его тону, делаю выводы, что в ближайшую неделю, а то и больше никто забором больше заниматься, конечно, не будет.

– Пойдемте обедать. – Ласково приглашает теща. Тесть тут же пользуется моментом.

– А как же..? – Щелкает себя по шее и подмигивает. – Сейчас-то хоть нальешь?

– Ой, ну тебя. – Его супруга демонстративно закатывает глаза.

Но даже Черныш понимает, что вот сейчас – нальют. И это будет заслуженно и уместно.

На веранде стоит летний умывальник. Хозяйственное мыло жесткое, пахнет старым погребом. Смачиваю его и вдыхаю запах. Бабушка признавала только такое, рубленое огромными кусками. "Зато морды ваши хорошо отмоет", – говорила она нам, внукам, и в ее исполнении слово "морды" звучало не грубо, а по-домашнему, по-свойски.

Намыливаю руки, прохожусь и по лицу, шее, смываю пену. Вода заканчивается. На колонке набираю ведро, выливаю в емкость. Зову пацанов.

– Нет, не хочу! – фыркают они, отмахиваясь от воды.

– Не обязательно хотеть мыть руки. Это – ваша обязанность. Рутина. Идешь за стол – вымой руки.

Хлопают глазами. Сейчас спросят, что такое рутина.

– Что такое рутина? – В один голос.

– Правило, которое вы должны зарубить себе на носу.

– На носу?.. – Хватаются за свои носопырки. Объясняю, что значит это выражение, и между делом помогаю им отмыться.

Девочки, чистенькие и причесанные, уже сидят за столом. Василий тут же с ними, уже орудует ложкой.

– А где Маняша? – спрашиваю шепотом.

– Спать уже уложила. Сморили девку. – Теща ворчит по-доброму. Наливает мне два половника борща, двигает ближе миску со сметаной, ставит рядом стопку и вопросительно смотрит на меня.

– Наливай, мать! – Командует захмелевший тесть. – Чего ждешь-то?

Пока я умывался и отмывал детей, он уже пару стопок точно накатить успел.

– Не-не, спасибо, не стоит. – Отставляю и принимаюсь за борщ. Густой, наваристый, а цвет… Ммм… Родственники смотрят на меня в ожидании.

– Вкуснота! – делюсь мнением. – И бордовый такой. У меня бабушка варила такой же, темный. А у матери красноватый получался. Отец всегда ворчал, мол, к свекрови на практику отправит.

– Это когда было-то? – спрашивает теща.

– Что? – не сразу понимаю, о чем она.

– Про отца. Он же умер у тебя… – задумывается, прищуривает глаза, смотрит на меня, подскажи, мол, а я… Откусываю огромный кусок хлеба. Не подскажу, увольте. И так лишку ляпнул. – Сколько тебе было? Лет пять? – продолжает она допрос. Неопределенно мычу в ответ.

– Наливай, – тесть стукает рюмкой по столу. – Помянем.

Теща послушно плещет ему из бутылки и тянется к моей стопке. Уверенно накрываю ее ладонью.

– Мишань, святое дело. – Василий важно вступает в разговор. Одариваю его взглядом в стиле "тебя забыли спросить".

– Ты чего это? – Тесть удивленно переводит взгляд с меня на стопку и обратно. – Разве ж можно от такого отказываться?

– Мне еще работать сегодня. – В этом я пока не уверен, но надежда, как говорится, цепляется за жизнь покрепче остальных. – Да и дети же.

Одного наотмечавшегося хватит. Хорошо хоть, что теща не оказывается любительницей этого дела. Да и некогда ей. Она успевает и свою тарелку опустошать и одновременно троим детям помогать.

Варя справляется сама. Оно и понятно. Но остальные-то ведь тоже не Безруковы. Дома, по крайней мере, продемонстрировали умение пользоваться приборами.

– Вы уверены, что им надо помогать? – спрашиваю.

Уле уж точно не обязательно. Девчонка взрослая, но уж очень не самостоятельная.

– Ой, в свою тарелку смотри. – Теща быстро сует по ложке близнецам и поворачивается к Уле. – Я же бабушка, – продолжает она более миролюбиво. – А бабушки должны баловать.

– Миш! – раздается с улицы.

– Маняшу, Маняшу-то разбудят, ироды! – Теща вскакивает и несется на крыльцо. Пока бегала, успела вернуть себе маску презрения и недоверия. – К тебе.

Поднимаюсь, краем глаза замечаю, как она усиленно маякует сыну, чтобы шел за мной следом.