Бегите – это я, конечно, зря сказал. Во двор сразу же возвращается привычная кутерьма, которую влет может устроить моя пятерня.

Гошка толкает брата, призывая его то ли подраться, то ли бежать наперегонки. Задевают Улю, и она тут же вопит "Бабушка!". Маняшу, кстати, тоже задевают, она отпускает Варин подол, шлепается на землю, переворачивается на четвереньки и ползет к Чернышу. Варя пытается поднять сестру и угомонить остальных.

С таким коллективом и в цирк ходить не обязательно. Активности в ассортименте.

– Гошка, найди-ка таз, и желательно побольше.

Близнец замирает, услышав мой приказ-просьбу, отпускает брата, который, по ходу, и не собирался участвовать в соревнованиях на скорость, распахивает калитку и скрывается в огороде. Тошка тут же мчит за ним.

– Батюшки, по грядкам-то зачем?! – охает Варя. – Манечка, не трожь! – Отбирает у сестры собачью миску, которую та пытается пристроить себе на голову.

Подхватываю Маняшу, мою ей руки и заодно лицо. Варя в это время заботливо осматривает Улю: трогает лоб, заглядывает в горло, зачем-то сгибает и разгибает руки и поочередно пальцы.

Заканчиваем наши процедуры одновременно, а близнецы уже подтягивают к крыльцу корыто. Достаточно широкое, чтобы в нем уместилось несколько Потаповых.

– Тошка, залезай первым! Уля, Варя, присоединяйтесь. – Сажаю между ними мелкую. – Гошка, ты за часового.

– Это как? – Хлопает глазами. – Я тоже хочу в корыто…

– А это уже не корыто. – Подмигиваю. – Это важный государственный объект. Держи знамя, – сую ему в руки метлу, которая первой попалась под руку. – Твоя задача – охранять его и следить, чтобы никто без твоего ведома не покинул расположение части.

– Части? – Деловито уточняет. Спина уже прямая, метлу прижал, пышет пафосом и ответственностью.

– Объекта. В общем, охраняй. Варя, за старшую. Чуть что, сразу ко мне дуй. А я с бабушкой переговорю.

Может, нам здесь больше не рады и помчим мы дружно всем корытом обратно в коммуналку. Там тоже, конечно, дела найдутся, но если Зина ушла на смену, то я даже не рискну делать ставку, через сколько эта милая толпа меня вкрай ушатает. И деньги, деньги… Где-то ведь мне их надо раздобыть…

Возвращаюсь в дом. Теща намывает чашку, громыхая ею по тазу с водой. Кидает на меня тяжелый взгляд и отворачивается к посуде.

– Если вы хотите, мы уйдем. – Слежу за ее реакцией.

Она поднимает голову, долго смотрит в окно, переводит на меня взгляд и тут же отворачивается. Успеваю заметить, как по ее щекам медленно текут слезы. Она смахивает их, всхлипывает, но через мгновение берет себя в руки.

– Не надо меня пугать детьми. – Ее голос глухой и какой-то далекий. – Дочь мою забрал, теперь еще и внуков лишить хочешь?

– Я просто попросил не делить их так откровенно. Ну и не оскорблять, конечно.

Куда ж я, интересно, забрал ее дочь? В шикарную коммуналку со старой разнокалиберной облезлой мебелью и голыми стенами. В безденежье. В новую семейную жизнь, где каждый день наполнен радостными детскими воплями, капризами, болезнями и бесконечными кашами и стирками.

Значит, "мама" была против нашего союза. Что ж, хотя бы теперь мне примерно понятно ее отношение к моей персоне.

– Кстати, насчет вашей дочери, – подхватываю тему. – Когда она вернется? И где она вообще?

– Куда вернется? – теща удивленно вытягивается в струнку. – Я хотела сказать, зачем. То есть… – она окончательно запутывается и переключает внимание на оставшуюся посуду. – Ох, и сорванцы у тебя! – пытается выдавить улыбку. – Надо ж, игру какую затеяли – кастрюлями кидаться. Ну, ничего, я тесточко-то сейчас новое поставлю. Блинчиков быстренько напеку.

Она взглядом пытается привлечь меня к возмущению. Молча стою рядом и наблюдаю за ней. Вот ведь хитрая рысь. Вижу по ее виду, чувствую, что она знает, но не договаривает. И про дочку свою, и про наши отношения, и про меня. Про дочку особенно.

– Что с Алевтиной? Вы ведь знаете.

– А ты тоже хорош! – Делает вид, что не слышала мой вопрос, и снова включает атаку. – Не надо меня поучать, как с детьми возиться! Я, между прочим, своих двоих вырастила. Сама кого хошь научу, как с ними сладить.

– Да я ж не против. – Присаживаюсь на стул сбоку стола. Теща не отвечает, ныряет в холодильник и достает оттуда миску с яйцами. – Я про дочку вашу спросил. Где дочка-то?

Пока тихо, прислушиваюсь – подозрительных воплей со двора не доносится. Теща делает вид, что занята настолько, что некогда рот открыть. Полотенце летает, начищая кастрюлю, мука белым облаком отмеряется огромной металлической кружкой и сыплется в сито, чистая посуда перемещается в шкаф.

– Ты тему-то не переводи! – Десяток яиц пролетает через ее руки. Пара движений, и вот она уже берется за венчик и начинает их взбивать. – Начал про детей, про них и продолжим.

И кто ж из нас тему-то переводит.

– Давайте все же про дочку.

– Про Варю или Улечку? – Венчик парит, молоко льется потоком, руки мельтешат над новой порцией теста. – Или про Маняшу? А что с ней не так? – И лицо такое приторно-озабоченное.

Я – не Мишка, я – Володька Завитушкин, который мается на свадьбе и в поисках невесты пытает тещу, где, мол, дочка ваша, а, мамаша.

А "мамаша"-то и есть невеста.

От этой мысли по телу пробегает озноб. Володька свою супругу хоть в шляпке и пальто видел, а я – только на фотокарточке.

– Я деньги с вахты привез. Вы случайно не знаете, где они могут быть?

Теща напрягается, но тут же берет себя в руки.

– Я про твои деньги ничего не знаю. У меня своих тут расходов на носу. Сына женить, по дому вон дел невпроворот. Да и на пенсию хотелось бы хоть что-то отложить. Мы с отцом в санаторий мечтаем поехать. Детей вырастили, а надеяться можем только на себя.

Да уж, если бы за перевод стрелок выдавали призы, у тещи бы полки в серванте обрушились от наград.

– Аля приносила вам деньги? Может, на хранение или просто отдала? – Мне начинает надоедать игра "моя твоя не понимать" и я претендую на лучший вопрос в лоб. – Наши деньги у вас?

– Да как ты смеешь меня обвинять?! – Теща взрывается фонтаном, она с таким возмущением орудует венчиком, что блинчиковые брызги разлетаются по всему столу, пара капель шлепает меня по носу.

– Разве я вас обвиняю? Просто спросил.

– Нет у меня денег. – Выдавливает скороговоркой. – Ни ваших, ни наших. Хотя не отказалась бы. Свадьбу-то играть не на что.

– Раз не на что, может, и играть не стоит?

Вопрос вырывается сам собой, но я опять попал в опасную зону. Физиономия родственницы покрывается красными пятнами, губы сжимаются, подбородок трогает дрожь.

Э, нет, мать, концерт номер два в исполнении истерической мадам мне сейчас точно не в тему.

– Ладно, давайте про детей, и закончим. Вы слишком сильно Варю выделяете.

– Варю? – Она задумчиво поправляет волосы, на висок ложится белая полоса, которая особенно выделяется на контрасте с покрасневшим лицом. Досталась же мне родня. Не теща, а сплошная эмоция. – Чем же я ее выделяю?

– Работой, отношением. Заваливаете ее заданиями, причем только ее, а не остальных.

– А что такого? – Теща расслабляется, тесто возвращается в пределы кастрюли. – Она же старшенькая, у нас всегда так было принято, что старшие – это мамины помощники. Сначала няньку рожаешь, а потом ляльку.

Да уж, лялек у нас в избытке, а вот нянька всего лишь одна.

В памяти всплывает соседская девчонка с вечно замученным видом. Мелких братьев и сестер у нее было еще больше, чем сейчас ожидают у нас во дворе, плюс на нее постоянно до кучи гроздьями навешивали детвору, которую не с кем было оставить. Многодетная мать с толпой чужих детей. Своих она, кстати, насколько помню, так и не завела.

Нет, Варе я такой судьбы точно не желаю.

– Варя еще ребенок. Как и остальные дети. Давайте как-то более равномерно задания раздавать.

– Чтой-то с тобой явно не то в тундре сделали, или где ты там штаны протирал. – Теща ворчит себе под нос, ко мне не обращается. К ней вернулось прежнее выражение лица и спокойная суетливость. – Через полчасика будет готово! – Она даже улыбку мне выдала.

– Пойду пока к детям. И про помощь вы говорили. Что делать-то?

– Отец где-то в огороде был, он там покажет, что куда.

Она больше не приказывает, говорит отстраненно. Ледяной айсберг, растущий между нами, начал постепенно оттаивать. Вчера вечером она была более расположена ко мне, а сегодня не теща, а фурия. Что-то произошло за прошедшую ночь? Или у нее в принципе такой стиль общения?

Выхожу к детям – на удивление, нахожу их ровно на тех местах, на которых я их оставил. Четверо в тазу, один – на посту.

То есть они могут быть послушными? Ха, так и запишем.

– Ну что, гаврики, за дело? Варвара Михайловна, что у нас по плану?

Варя хлопает глазами, но тут же берет на себя роль старшей пионервожатой. Вручает каждому по емкости – мне достается жестяное ведро литров на десять-двенадцать, мальчишкам плетеная корзинка на двоих, Маняше – игрушечное пластиковое ведерко.

– А мне что? – Уля растерянно разглядывает свои ладони, будто в них должна материализоваться тара.

– Тебе дальше идти лечиться, – произносит Варя назидательным тоном. – Горло еще краснючее.

– Я с вами хочу… – Уля с тоской оглядывается на крыльцо. И я ее понимаю. Сидеть рядом с бабушкой, у которой смена настроения происходит чаще, чем успеваешь моргнуть, или в корыте с веселой компанией и под надежной охраной.

– За Маняшей будешь присматривать, – вмешиваюсь в распределение обязанностей. – Тош, Гош, доставить корыто на огород!

Пара минут, и мы готовы к работе. Наши с Варей грядки равномерно пустеют, тара наполняется спелыми помидорами, а вот мальчишки задают вопрос по каждому плоду. Достаточно ли он красный, можно срывать или пусть еще дозреет, а если срывать, то тянуть на себя или подкрутить у веточки, а вот этот помидор тоже можно?..

Ой, если сильно надавить, то он, оказывается, брызгается…

Мое терпение лопается как помидор, который Гошка сдавил в руках и забрызгал им и себя, и брата. Корректируем задачи, теперь мы с Варей срываем плоды, а пацаны аккуратно укладывают их в ведра.

– Гош, аккуратно, я сказал.

– Я не Гоша, я Тоша…

Матерь Божья… Треплю его за щеку, попутно подмечаю расположение помидорных брызг на футболке. Подзываю брата и сравниваю пятна. Тошка – воротник, Гошка – пузо. Когда же я уже научусь различать вас… Налысо что ли одного побрить.

– Родственник! А, родственник! – раздается радостный крик из окна кухни.

– Ты мне рубль должен, – автоматически продолжаю фразу из "Афони".

– Чего это сразу должен? – возмущенно сопит Василий. – Ты ж мне так и не занял. А прошлое я верну, сказал же.

Оу, значит, он мне все же что-то должен. Обнадеживает. Жаль, что сейчас отдать не может. Или попробовать вытрясти хоть что-то?

– Хорошо, что ты пришел. Нам перетереть бы. – Рот у него набит блином, в руке стакан с чаем. Вытирает пальцы о край белой майки, скрывается и через мгновение появляется с новым блинчиком. – Насчет этого… – Щелкает себя в районе шеи. – Ну, ты понял.

Еще б не понять.

Неожиданная встреча. Не думал почему-то, что он может здесь оказаться. Хотя, парень еще не женат, вполне может и с родителями жить.

Василий еще несколько раз ныряет за добавкой. В перерывах между жеваниями пытается научить меня правильно зарабатывать деньги, воспитывать детей, жену, собирать помидоры. Он жует и бухтит, бухтит и жует. Допивает чай, смачно потягивается и сообщает всем, что устал, как собака.

Заканчиваем со сбором урожая, теща-бабушка зовет к столу.

– А классно вы поработали! Да, Варюх? – Василий подмигивает и радостно потирает жирные руки. – Сколько в килограммах, не взвешивали?

Он задает вопрос сразу всем, но ответа ждет от меня.

– Нет. Да какая разница. Собрали все, что было.

– Ладно. Продам, что есть.

– В смысле, продашь?

– Ты ж деньги зажал, занимать отказываешься, а мне на свадьбу надо собирать. – Он смеется. – Знал бы ты, какая у меня Надюха требовательная. Без подарка к ней не суйся.

Смех его нервный, неуютный. Не понятно, он шутит или всерьез.

Так-то я могу и без помидоров обойтись, но сам факт того, что мне пришлось горбатиться и детей привлекать, а какой-то родственник пойдет и продаст, портит настроение.

– Да шучу я, шучу! – Васька похлопывает меня по спине и выходит из кухни.

– Шутит, – поддакивает теща. – Блины стынут, садитесь-ка лучше за стол.

Вместе с Василием улетучивается душность, и блинчиковый аромат заполняет пространство.

Вах, прозрачный мед в деревянном бочонке, сметана – аж ложка стоит! Чай уже разлит по чашкам, травяной запах проникает мне в мозг, отвлекает и успокаивает.

Дети набивают животы, но делают это пятью разными способами. Маняша держит перед собой развернутый блин и пытается откусить от полотна. Уля отщипывает края и конвейером закидывает кусочки в рот. Варя сворачивает блин в треугольник и макает в малиновое варенье. Тошка выбрал мед и буквально купает в нем блинчик, а его брат подтянул к себе сметану.

Эх, хорошо! Не зря с тещей помирился и остался.

– Вернулась наконец-то! – раздается тучный мужской голос с улицы. – Разве так можно пропадать? Мы тебя тут все обыскались уже.

Я замираю. Неужели, это она? Вот так просто? Захотела – ушла, передумала – вернулась. От мысли, что мать детей, которые вдруг на меня свалились, уже рядом, мне становится спокойнее, но в то же время в груди нарастает тревога.

Разве так можно? Вдруг свалить в неизвестном направлении, а мне тут разгребать. Ладно мне-то, я справлюсь. Своих отпрысков не довелось воспитывать, но опыт общения с детьми хоть какой-никакой имеется. Взять хоть Валеркиного внука или его пацанов со спортивной секции.

Но она ведь оставляла детей не на меня, а на своего мужа. А судя по тому, как с ним обращаются окружающие, он был тот еще тюфяк.

– Ну иди-иди, зараза.

Неуместное обращение выводит меня из ступора. Срываюсь и мчу на улицу.

На пеньке у бани сидит слегка грузноватый мужичок в застиранной майке, трениках с дырами на коленях и в белой фуражке. У его ног крутится кошка. Он ее теребит за загривок и чешет по боку.

Кошка, значит. Серая пушистая местами свалявшаяся шерсть, наглое требовательное мяуканье. И о чем я только подумал… Это было бы слишком просто.

– Вернулся, значит, – выдает мужичок вместо приветствия. – Принимай задачи. Забор подправить, птичник подшаманить, в бане доски заменить, помидоры собрать.

– Собрали уже.

– Ну так в дом неси. Нечего им на жаре печься.

А где, кстати, ведра?

Урожая нет. Васьки тоже. Выходит, он не шутил?