– Ты опять натянул это уродство? – теща тычет пальцем в мои ноги и кривится. Выражение ее лица можно поместить на обложку статьи "Как показать зятю, что он максимальное ничтожество".

Мы стоим за воротами дома, а бабушка, она же теща Таня, вместо того, чтобы тискать внуков или хоть какое-то внимание на них обратить, застыла в калитке и изучающим взглядом сканирует меня.

– А почему мы Сусанины? – Тошгоша дергает меня за правую руку.

– А где уродство? – присоединяется его брат, повисая на мне с левой стороны.

– Действительно – почему уродство? Нормальные кеды. – Пожимаю плечами. Никогда не понимал придирок по поводу одежды и обуви. Удобное, чистое, не рваное – вот три критерия, по которым я подбираю свой гардероб.

– Батюшки родные! – теща вскидывается, будто увидела на мне не кеды, а пару дикобразов. – Ты опять их откопал? – Ее взгляд смещается ниже.

А, так более ранняя претензия была к джинсам? Самая привычная для меня одежда. Но судя по тещиному выражению лица, я для нее в этом наряде хуже врага.

– Хорошо, что соседи уже на рынок уехали, а то позору было бы.

Про позор, конечно, перебор, но кто знает… Может, у нее цель такая – разжечь скандал, чтобы выставить меня виноватым, или отвлечь от темы сбежавшей жены, их же дочки.

– Бабушка! – радостно кидается Варя, но по мере приближения к собственно бабушке пыл ее угасает.

Она не особо рада нас всех видеть, либо же так занята моим внешним видом, что ей не до внуков.

– Идите в дом, – буркает. – Найди там, во что переодеться. – Это уже мне. – Надеюсь, это старые штаны? Или опять весь заработок на шмотки спустил?

У меня не укладывается в голове, как вообще такое возможно: взрослая тетка, которая мне не мать и вообще не родственница, отчитывает как цыпленка другого взрослого человека.

Актриса из нее такая же, как из меня Валерий Меладзе, так что делаю вывод, что эта утренняя постановка у ворот – часть спектакля, смысл которого пока не доступен зрителям.

– Ходить я буду в том, в чем мне удобно, – перевожу тему. – А насчет заработка как раз есть вопросы.

– Детей кормить надо, а тебе на огород. Отец уже заждался. – Она так нагло перебивает меня, что мне хочется тут же развернуться и уйти. Единственное, что меня останавливает от этого шага, так это связь с их дочерью. Уж родители-то наверняка должны знать, где шляется их ребенок.

– Голодные, небось? – сменяет гнев на милость. Наклоняется к близнецам, чмокает их в макушки и за руки ведет во двор. – У бабушки там уже блинчики на подходе.

Варя плетется следом, слышу ее печальный вздох.

– Нас папка покормил! – рапортует один из близнецов. И хором добавляют: – Вкуснотища!

– Ага, покормил он, – ворчит теща, оборачивается на меня и недовольно качает головой. – Так я и поверила.

– Правда! – пищит Тошка. Я что, начинаю различать этих клонов?

– Мы хлебушек ели, – Гошка подключается к адвокатскому процессу.

– Хлебушек? Надо же, как щедро. Воды-то хоть налил? – теща замирает на крыльце и окидывает меня таким ушатом презрения, будто я детям не гренки приготовил, а маринованные в грязи камни. – Совсем на своем лесоповале одичал, – добавляет она, скрываясь в доме.

Спорить с ней смысла не вижу. У меня сейчас две задачи. Первая: выяснить, что с их дочкой – вполне вероятно, что они могут что-то знать. Вон, новоявленная родственница хоть и чехвостит меня, но прямого взгляда избегает. Как нашкодившая кошка, которая шипит и при этом рассматривает ковер перед собой.

Вторая задача: раздобыть денег. Занимать – не вариант. Нет у меня такой привычки. Берешь, как говорится, чужое, а отдавать надо уже свое.

А вот детей им пристроить, пока найду, где подработать, вполне себе можно.

– Гошенька, Антошенька, проходите-проходите, мои дорогие! Сейчас блинчиков напеку.

Мы с Варей так и стоим на улице. Дом у тестей кирпичный, добротный, с просторной застекленной верандой и мансардой. Оглядываю небольшой двор. Напротив крыльца верстак, под ним будка, из которой выглядывает черная лохматая морда. Дайте угадаю – Черныш?

– Чего, брат, тебя тоже на блинчики не позвали? – подмигиваю псу. Варя улыбается, подходит к нему и треплет по кучерявому лбу. Пес в ответ рычит, но ласково, не агрессивно.

– Черныш, Чернышик мой, – бормочет она, – опять ты привязанный сидишь… Баловался? А что натворил? Грядки бабушкины помял? А зачем по ним прыгал? Вот всегда ты так… Знаешь ведь, что нельзя, а лезешь. И что с тобой теперь делать прикажешь, а?

Она бормочет, задавая вопрос за вопросом и сама же отвечает за пса. Тот притих, улегся мордой на лапы и замер. Будто боится спугнуть девочкину ласку.

С кличкой, значит, угадал. А что дальше-то? Так и будем топтать этот скромный дворик? Или я, по мнению тещи, должен сам отправиться на поиски того, что у них тут надо отремонтировать и подшаманить.

Занавеска на веранде чуть колышется – разведка заняла наблюдательный пункт. Тоже, что ли, ждет от меня каких-то действий или уши греет.

Не выдерживает и появляется на крыльце.

– Держи косынку! – теща сует Варе в руки кусок белой тряпки. Та послушно разворачивает и пытается этот треугольник пристроить на голову.

– Зачем ей в доме косынка? – У меня есть подозрения, но я хочу услышать это от тещи.

– Не в доме. Она знает, что ей сделать надо. – Швыряет ответ и скрывается за дверью.

Мы с Варей остаемся во дворе как бедные родственники. Она смотрит на меня недоуменно, вздыхает и повязывает косынку.

– Варь, пойдем-ка поговорим.

Мы выходим за двор и садимся на лавочку.

Между ними что-то происходит, какой-то конфликт. Я не силен в детской и семейной психологии, но даже я со своими скудными познаниями понимаю, что нельзя выделять одних внуков и назначать на позицию главной Золушки других.

– Тебе бабушка задание какое-то дала? Я просто не слышал. – Мне хочется в лоб спросить, что у вас тут, блин, происходит, но это же ребенок… Детей мне выдали, а инструкцию по общению с ними приложить забыли.

– Ага! – бодро отвечает. Даже слишком бодро и с ноткой гордости, что ли. – Я главная по огородным делам.

– И что ты делать должна? Полоть?

– Да, сначала по овощам обычно прохожусь – помидорки, огурцы, перчики, – она загибает пальцы на каждое наименование. – Потом, если время остается, то картошку полю тоже. Но ее уже выкопали, и огурцов тоже нет, но грядок еще много. А, морковку еще!

На морковку пальцев уже не хватает.

Меня накрывает волна жалости. Дите же совсем, а на нее обязанности взрослых людей свалили.

– А другие тоже грядки полют? Или это только твоя задача?

– Моя, конечно! Я же старшая! Но сейчас полоть почти нечего уже. Я быстро по грядкам прохожусь, а потом урожай собираю.

– Так у вас с Улей разница ведь небольшая. Она тебе разве не помогает?

Варя задумывается. Шевелит губами, что-то вспоминая.

– Ну… – тянет и мнется. – Вообще-то нет.

– Не хочет? – продолжаю свой допрос.

– У нее то голова болит, то животик. Она у нас вообще слабенькая… Но она бы точно помогала, если бы могла! И бабушка говорит, что дело сложное, ответственное, только я справлюсь…

Даже не сомневаюсь – и в словах "бабушки", и в том, что Варя справится с любым заданием. Боевая девчонка и ответственная. Наверняка отличница. Надо будет глянуть грамоты или что там в школе выдают. Табель? Дневник за прошлый год, точно!

– Варь, я правильно понял, что бабушка огородные дела больше никому не поручает? И сама там ничего не делает?

– Делает. Когда я не могу. Но мне самой нравится! Правда! – последнее слово добавляет слишком поспешно. – Бабушка меня зато хвалит всегда. И денег иногда на мороженое дает.

– И что, ты одна потом мороженое ешь?

– Нет, конечно, – удивленно моргает. – Все кушаем. Бабушка всем же дает.

– То есть тебе за то, что ты огород прополола, а остальным – просто так?

Она замирает и задумчиво теребит концы косынки. Улыбка пропадает, уголки губ опускаются вниз, на смену гордости приходит уныние.

Едрить твою налево… Кажется, я творю раскол, но игнорировать такую несправедливость не могу.

– Пап, ты только бабушке не говори, – тихо просит Варя. – Она расстроится. Она и так у нас все время замученная.

А мне, наоборот, показалась очень даже бодрой дамочкой. Активной. Задания вон раздавать сил хватает.

– Я, наверное, пойду огород проверю. – Она поднимается, но сама не идет, ждет меня. – Может, там и делать сегодня ничего не надо.

– Вдвоем справимся быстрее, – подбадриваю ее.

У меня ведь в наличии есть еще и тесть. Значит, он тут главный прораб. Судя по отрицательному расположению его супруги ко мне, шансов получить от нее информацию об их упорхнувшей дочки пока слабоват, если не нулевой.

Тесть так тесть. Надо перебросить все силы на него. Но сначала надо его найти.

В конце двора невысокий забор, прислоненный к дому, калитка закрыта. Виднеются деревья и еще деревянные постройки. Прохожу вдоль здания, опираюсь на забор и… он со скрипом начинает заваливаться.

– Я же говорила, что забор надо подправить! – зычный окрик тещи прерывается стуком и детскими воплями, доносящимися из дома. Как она умудряется видеть сразу все? Не удивлюсь, если она и наш с Варей разговор подслушала, хоть я и старался говорить тихо.

Она нарисовывается на крыльце, упирает руки в бока и выжидательно на меня смотрит.

– Хватит уже тискать эту собаку, – ворчит, глядя на Варю. – У тебя дел невпроворот, а ты играться вздумала. Как маленькая.

– Она ж и есть маленькая. – Нет, это не лезет ни в ворота, ни в калитку.

– Дураки, что вы наделали? – Девчачий хриплый голос, по всей видимости, Улин, врывается в эфир.

– Это он полез! Нет ты! Сам ты дурак! – Поток одинаковых виноватых писков.Теща застывает, лицо ее наливается краской, губы кривит от злости.

– Это вообще Улька чашку толкнула!

Свежий аргумент действует волшебно – лицо тещи удивленно вытягивается, она суетливо поправляет пояс халата, расправляет плечи, растягивает стянутые недавно губы в улыбку, и вот она больше не злобная фурия, а милая бабуля, которая разве что побранит внуков, но не станет их наказывать.

Она скрывается в доме. Мы с Варей переглядываемся и одновременно пожимаем плечами. Что-то явно случилось, но замечательно, что мы к этому не имеем никакого отношения. У нас алиби, так сказать. У меня деревянное в виде завалившегося забора, у Вари – шерстяное по кличке Черныш.

– Ах вы ж свиньи! – верещит теща. Что ж они там натворили?

Она так по-хозяйски захапала детей с видом идеальной Фрекен Бок, что сейчас я испытываю чувство легкого удовлетворения. Мы как будто с ней на ринге и соревнуемся, кто лучший нянь, кто "на самом деле" может ухаживать за детьми.

Не я начал эту игру, не мне ее и заканчивать.

Притягиваю забор на себя, выравниваю и чуть вдавливаю в землю. Если на него больше не наваливаться, постоит еще немного.

Медленно отворяю калитку, просачиваюсь и прикрываю ее за собой. Попадаю на просторный огород. Слева сарайка, часть территории перед ней огорожена сеткой рабицей. По зеленому ковру снуют белые курочки, среди них с видом хозяина мира вышагивает жирный пятнистый петух.

Дальше моему взору открывается плантация, засаженная бесконечными рядами. Сочные красные помидоры перетекают в зеленые крупные перцы, следом синеют баклажаны, за ними торчат хвосты морковки, в конце огорода греют бока пузатые тыквы и мелкие темно-зеленые мячи – арбузы.

Значит, эту плантацию должна обработать моя Варя-Изаура.

Урожая здесь навскидку столько, что накормить хватит еще пару семей. Это обнадеживает. В моем детстве самые вкусные помидорки были с бабушкиного огорода. И хоть мама иногда приносила овощи с рынка, бабулины все равно были любимыми. Надеюсь, и мой детсад будет лопать витамины.

По правую сторону "фазенды" постройки другого типа: банька, еще один сарай, туалет, к дому примыкает просторная крытая беседка. Беседку тяжелыми лапами накрывает раскидистая яблоня. В конце огорода различаю сливы, груши, вишни. Сочный аромат проникает в ноздри и перебивает "куриные" запахи.

Эх, хорошо здесь! Ради такого хозяйства не грех и поработать.

На беседку выходят широкие окна дома. Они распахнуты, за тонкой противомоскитной зеленой сеткой различаю очертания плиты, стола, газовой колонки. А классно вот так намыть зелени, нарубить салата и сразу напрямую с кухни на стол, да под шашлычок, ммм…

В мои мечты о налаживании доставки врывается силуэт разгневанной фурии. Подхожу чуть ближе. Рядом с ней маячит еще четыре тени.

– Я сказала, что не буду разбираться, кто тут прав, а кто виноват! Вы бы еще на Маняшку спихнули! – визжит теща. – Улечка, иди в кроватку, – это уже ласково.

Пора, пожалуй, забирать пацанов. Пусть лучше рядом со мной крутятся. Хоть под присмотром будут.

– А вы, ироды, не попадайтесь мне на глаза! – Она хватает одного из близнецов за ухо и резко дергает вверх. Раздается визг и следом – плач. Рыдания в четыре голоса.

Вот теперь точно пора.

Через мгновение я уже у крыльца. Бросаю Варе, чтобы никуда со двора не уходила. Вхожу в дом, подхватываю Маняшу, прижимаю к себе правой рукой, а левой подталкиваю остальных детей к выходу.

Они настолько удивлены моим появлением и поведением, что затихают и послушно семенят на улицу. Правые уши у пацанов горят как помидоры на грядке. Как она умудрилась схватить одинаковых мальчиков за одинаковые уши…

– Здесь меня ждите, – говорю как можно строже и убедительнее. – За Маняшей присмотрите, – обращаю свой вопрос старшим девочкам.

– И я тоже? – Уля удивленно уточняет. Она больше не выглядит болезненной. Может, немного вялой, но по сравнению со вчерашним днем ей явно стало лучше.

– Ты что удумал? – Мне в спину летит вопрос.

– Мы уходим.

– Как это уходите? Уже? Улечка, иди ко мне, солнышко мое, – она протягивает руки, Уля послушно делает шаг к крыльцу, но оглядывается на Варю. Та разводит руками, сама, мол, не понимаю, в чем дело.

Я спокоен, я скала, я защита для этих детей.

– Поговорим в доме. – Поднимаюсь на веранду.

– Ты работать пришел или цирк мне тут устраивать? – теща бросается в атаку.

– Я пришел помогать. Но сегодня, к сожалению, помочь ничем не смогу. Детей оставить не с кем. – Непринужденно пожимаю плечами.

– Как это не с кем? – Она снова включила актрису. Как будто не было ора минуту назад.

– Я не позволю делить детей. Не позволю называть их иродами или любым другим поганым словом. И тем более не позволю бить их.

– Бить? – возмущенно пыхтит. – Да ты за кого меня принимаешь?..

– Выкручивать уши. Замахиваться. Шлепать. Мне продолжать?

Губы поджаты, лицо покрывается красными пятнами, глаза пылают гневом.

– Еще раз тронете детей, вообще их не увидите. – Угроза срывается сама, но лучше совсем без бабушки, чем с такой. Шапокляк, а не Мэри Поппинс.

Теща хлопает глазами, упирает руки в бока, пыжится и вот-вот окатит меня порцией ругани.

– Всех детей, – добавляю. – Всех пятерых.

Убойный аргумент срабатывает. Она сжимает губы, резко разворачивается и скрывается в комнате.

Свежий уличный воздух остужает меня. Я ругался с тещей, но по ощущениям как будто с женой. С призрачной женщиной, которая оставила на мое попечение этих галчат.

Дети столпились у крыльца и растерянно смотрят на меня. Мне остается только надеяться, что они не слышали наш разговор. Меня накрывает злость и… растерянность. С одной стороны, мне стало легче от того, что я высказался. Нечего делить внуков на любимых и этих, как их там, уйди, не мешай. Нравится тебе больше Уля, нянчись с ней, но притеснять остальных в угоду одному ребенку не позволю. Но с другой… Все мои планы на сегодняшний день и выходные порушились.

– Ну что, домой? Или огород проверим? – пытаюсь разрядить обстановку.

– Мы еще курочек не смотрели, – осторожно вступает красноухий Тошгоша.

– И помидорки надо собрать… – добавляет Варя.

– А я бы полежала, – вздыхает Уля.

Маняша стоит рядом со старшей сестрой, хватаясь за полог ее юбки, и явно тоже хочет добавить свой аргумент, но так как говорить еще не умеет, то ей остается только улыбаться.

Я и сам понимаю, что выбор между тесной комнатушкой с толпой странноватых соседей и выходных на свежем воздухе среди родни очевиден.

– Ладно, бегите пока к курочкам, а мы с бабушкой еще поговорим.