Следующие пара часов проходят в хаотичном метании по комнате. Я перетряхиваю в очередной раз одежду, постельное белье, заглядываю в ящики, перекладываю бумажки по одной. Ощущение, будто я провожу обыск с целью нарыть компромат.

Натыкаюсь на стопку альбомов, беру верхний и замираю.

Фотографии выскальзывают из альбома и веером разлетаются по полу. Смеющаяся девушка с длинными каштановыми волосами прижимается к плечу худощавого взъерошенного паренька. На следующем фото – они же, только поменялись "прическами". Теперь он обросший, а у нее короткая стрижка. На руках у девушки – кружевной кулек с новорожденным, за спиной надпись "Роддом".

И она больше не смеется.

Хаотичный разброс. Какие-то фото валяются в стопке, какие-то вклеены в альбомы. Систему организации с первого взгляда не считываю.

Свадьба, дети, бабушки-дедушки. Девочка с бантом на почти лысой голове пытается поднять другую мелкую. Варя с Улей. Два мелких колобка катят на санках с горки. Гошка с Тошкой. Все пятеро – у елки, склонились над Маняшей.

Черно-белая жизнь, замершее счастье.

Так, отставить сантименты. Это все, конечно, интересно – детство, отрочество, родня и ближайшее окружение Михаила Потапова, но силой воли откладываю альбомы на край стола. А сам снова ныряю на поиски денег.

Те пять книжек, что Зинаида выудила из серванта, пролистываю чуть ли не по странице. Журналы и газеты, которые валялись на гладильной доске, ждет та же участь.

Да грёбаные кролики! В какую нору вы зарыли свои сокровища?

А что если..? Если деньги спрятаны в детской? Это ведь не так очевидно. Первым делом потенциальный грабитель куда кинется? К шкафу с одеждой, книжной полке, сумкам, сахарницам. Кстати, что там у нас насчет сахара?

Несколько кусочков на дне. Деньги здесь точно не хранили.

Мешки с мукой и крупами? Да ну нафиг. Хотя и их я аккуратно исследую. Ничего.

В детской шуметь ночью, конечно, не буду. Возвращаюсь на диван к документам. На очереди свидетельства о рождении, которые отличаются лишь именем.

Потаповы Антон и Георгий, родились девятнадцатого января тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

Все-таки не Антуан и Георгин, уже радует. Пацанам по четыре с половиной года. Еще, как минимум, два ходить в садик. И это тоже повод для моей радости. Школа представляется мне сложным запутанным квестом, к успешному прохождению которого у меня пока нет ни одной зацепки. Да меня и неуспешное на данный момент устроит. В смысле, хоть какое-то.

Я покупал себе только тетради, когда мама принесла мне стопку с цветами и растениями на обложке. Стремота для пацана-подростка. Но остальными мелочами по-прежнему снабжали родители.

Расспрошу завтра Варю, что им там к первому сентября требуется. У нее-то как у опытной школьницы точно с прошлого года должно что-то остаться.

Вот же чёрт… Сандалики! У нее ж обувь порвалась. Завтра идти не в чем, а я обещал починить.

Выхожу в коридор – в квартире тишина. Генкиного храпа не слышно, у Люсь-пуси тоже ночь. Света мне хватает и того, что льется из моей комнаты. И это хорошо, что общий не включал, ибо… Какие же тут завалы…

Отодвигаю занавеску, что прикрывает уродливый горб на стене. Под ней куча курток, плащей, каких-то шалей и тряпок. Такое ощущение, что тут живет не молодая семья с маленькими детьми, а как минимум предпенсионеры.

Быстро прохаживаюсь по карманам – без особой надежды, конечно, скорее, чтобы поставить внутреннюю галочку, и натягиваю занавеску обратно на это "богатство". Рассматривать это старье и при слабом освещении не особо охота, не говоря уже о ярком дневном.

Внизу кучей свалена уличная обувь, часть лежит в коробке под "горбом". Мда… То ли со вкусом у семейки Потаповых беда, то ли с финансами. Скорее всего, второй вариант, конечно. Плюс стоит сделать скидку на моду советского времени. Помню, батя всегда брал две пары обуви – себе и деду, а я потом за ними по огороду донашивал.

Выуживаю из кучи Варины сандалики. Застежка оторвалась на левом, а на правом болтается еле-еле. Задники стоптаны, подошва потертая. Тут лета осталось всего ничего. Проще выкинуть, чем эти отремонтировать. Были бы запасные… Не нахожу ничего подходящего к ее размеру.

Ладно, попробуем исправить неисправимое. Но сначала их бы отмыть как следует. Вся детская обувь настолько пыльная, что сложно разобрать, какой у них был исходный цвет.

Таз из ванной решаю не брать. Не хватало еще одного скандала с истеричной собственницей, которая возомнила себя старшей по дому. Нахожу на балконе жестяное ведро, ко дну которого присохла тряпка, закрываюсь в ванной и набираю воду.

Варины сандалики когда-то были красными, возможно, даже с рисунком. Тош-Гошины – синими, мои наиболее чистые из всех, но и их отмываю за компанию.

У мужской части нашего семейства ситуация с обувью более позитивная, чем у девочек. Не знаю уж, в каких башмачках Уля уходила, но судя по Вариным – в них отшагало не одно поколение. Как будто их приобрели на местном "Авито".

Где-то мне при сегодняшнем обыске попадались ножницы. Кажется, были в серванте. Аккуратно отрезаю от Вариных сандалей застежки, да чего уж там, руби под корень. Легким движением руки и ножниц обувь превращается… в тапко-шлепки. Первый номер готов.

Перебираю еще раз коробку. О, а вот это интересно! Со дна вытягиваю темно-синие высокие кеды. Да это же классические "Два мяча"! Белая подошва, красная полоска, фирменный кругляш на боку. И как раз мой размер. Меняю воду и отмываю свою находку.

К этим кедам, кстати, идеально подойдут джинсы, которые я нашел на антресолях. Единственные джинсы во всем мужском гардеробе, что для меня весьма странно.

Выношу чистую обувь на балкон – за ночь как раз подсохнет. Вытираю пол у комнат, отжимаю тряпку и…

– Миш, ты? – раздается голос в темноте коридора.

– Зина-корзина, твою мать! – ругаюсь громким шепотом. – Разве можно так подкрадываться?

– Ой, прости… – Она стоит у своей двери, в слабом освещении, которое долетает до нее, разбираю, что на ней тонкая ночная сорочка.

– Что хотела-то?

– Да я просто…

– Зин, давай без церемоний, я спать собирался.

В ответ тишина. Ну, раз не надо, то мне и тем более ночные беседы сейчас не сдались. Зина юркает в свою комнатку, я мою руки и иду наконец-то спать.

А, нет, не иду. Соседка снова меня поджидает. Приоделась в халатик, даже щеки, что ли, подрумянила или это у нее природная особенность к постоянному покраснению.

– Я еще хотела что-то сказать, ну… по поводу Али. – Она больше не мнется у двери. Входит уверенно, садится на диван и явно ждет, когда я присоединюсь. Сажусь рядом. Точнее, падаю от усталости.

– И что там с этой Алей?

– С этой? – Зина возмущенно трясет кудряшками. – Она вообще-то твоя жена!

Если честно, в данный момент мне вообще нет никакого дела до этой Али. У меня просто нет сил думать о ней, обсуждать ее поступок, узнавать какие-то новости. Есть более насущные дела на ближайший час. Например, заснуть. Даже на ближайшие пять минут. А что там с Алей – выяснять буду завтра.

– Ой, аттестат! – Зина выуживает из кучи документов, которые я отложил на потом, серую корочку. Довольная как ребенок, которому разрешили съесть две порции мороженого за раз. Аж ерзает от удовольствия. – Тут и твой, кстати. – Протягивает мне вторую такую же.

Ладно, посмотрим, как учился мой предшественник. Мда, товарищ особо не блистал. Сплошные четверки, по физике тройбан, пятерки всего три – по географии, физкультуре и астрономии.

Мой аттестат был гораздо сильнее. Не отличник, но хотя бы без троек. По естественным наукам пятерки, а вот с гуманитарными я особо не дружил – скучал на литературе, а раз не знаешь, какую роль сыграли Чичиков с Базаровым в формировании образа русского человека, то и по, собственно, русскому тебе ставить "отлично" грех. Так говорила наша училка.

Зина изучает аттестат Алевтины и хихикает. Что-то бормочет под нос, по третьему разу, по ходу, принялась перечитывать оценки.

– Семь троек у нее! – заявляет довольно. – А мне врала, что только одна по математике. И ведь сколько раз просила дать посмотреть аттестат… Фигушки. – Она демонстрирует, что именно ей показывала Алевтина. – На, сам посмотри.

– Что я там не видел… – отвечаю отвлеченно, но документ беру. Мне теперь тоже интересно, что там за результаты у моей как бы жены.

Мда, хорошие оценки сюда не заглядывали. Хотя чего я, собственно, ожидал от людей, которые заделали другого человека, когда сами еще были, по сути, детьми.

– Мы ведь с ней в школе практически не общались, ну ты знаешь, конечно. – Зинаида отставляет руки назад, опирается на них и задумчиво смотрит наверх.

Голая лампочка Ильича, местами лопнувшая штукатурка. Один кусочек отваливается и медленно опускается прямо на кончик Зининого носа. Филигранная работа.

Она чихает и от этого движения все ее налитое тело слегка колышится. Сквозь наступившую тишину пробивается тиканье часов. Сон накатывает с такой силой, что я готов заснуть в любом положении, хоть сидя, хоть стоя.

– Ты когда в прошлый раз приезжал, вы так поругались… – Зина выдергивает меня из оцепенения. Она распахивает глаза и подается чуть вперед.

– И? – безразлично уточняю.

– И в этот раз тоже ругались! – Она смотрит так недоуменно, что были бы мы дружбанами или родственниками, встряхнула бы меня за грудки. – И я просто подумала, что… – снова замолкает.

Нет, сейчас я точно не готов играть в намеки и угадайки.

– Слушай, а это до утра не подождет? – не могу сдержать зевок.

– Почему? – Она явно разочарована. Нервно поправляет халатик, который, хм, был запахнут не полностью. А я и не заметил. Поводит плечами и накручивает кудряшку на указательный палец.

Матерь Божья… Да она меня соблазняет что ли? Ты б еще в пять утра пришла со своими рассказами. Или я во втором часу ночи должен верить, что это просто повод для общения? Ну да, ну да.

Что в голове у этой девушки? Парней как будто не хватает? Мужик, женатый, с толпой детворы и… котируется?

Эти вопросы крутятся у меня в голове, но правила приличия не позволяют мне их озвучить. Поэтому я молча поднимаюсь, открываю дверь и выразительно смотрю на коварную соблазнительницу. Не до тебя сейчас, мол.

Нет, не понимает.

– Зин, тебе пора, – машу рукой в сторону коридора. – Спокойной ночи.

Грустно вздыхает, но все же выходит. Свят, свят, скатертью дорога. Хочется крикнуть ей вслед, чтобы держалась от меня подальше, в ее же интересах.

Нахрена тебе, Зинаида, многодетный отец? Понятно же, что фертильность у Михаила зашкаливает. Одно неловкое движение, и очередной Потапов на подходе. Вот только этих куда девать.

У меня остается одно непрочитанное свидетельство о рождении. Интерес к нему превышает желание вырубиться сию же секунду.

Потапова Маняша родилась восьмого октября тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Марье Михайловне нет еще и года. Ничего себе, такая мелкая, а уже в сад отдали. Хотя… сам я этот период не помню, но мама рассказывала, как пыталась приучить меня к яслям в полтора года. Хватило на неделю. Причем, ее выдержки, не моей. Тяжко, говорит, на душе было, что ты там один весь день, без родителей. В итоге проблему моего одиночества решили путем выписки бабушки, точнее, моей прабабушки, из деревни. Старушка нянчилась со мной пару лет, а потом меня снова отдали в садик, но уже в обычную, не малышковую группу.

Ложусь на спину и прикрываю глаза. Прокручиваю события дня. Такого долгого и насыщенного. Когда появилась возможность заснуть, сон как будто улетучился.

Парк, улица, дорога до садика, друг Женька, с которым случился какой-то конфликт. Хотелось бы выяснить причину. Странный родственник, желающий занять как можно больше и на подольше. Шумные соседи со своими порядками. Любопытные тетки, вредные воспитательницы, шумная теща, женщина с отгрызанными батоном.

Я как будто на сцене спектакля. Актеры отыграли роли, и теперь мне представилась возможность заглянуть за кулисы. Выяснить, а что на самом деле у них в жизни происходит.

Люди жили обычной жизнью, влюблялись, занимались любовью, рожали детей, женились, снова рожали детей. И ничего, как-то справлялись. В кино вон даже успевают ходить. Я в своем не таком уж насыщенном графике одинокого мужчины в кинотеатре был лет пять назад. Вроде, хочется и интересно, но то не с кем, то смотреть нечего.

Так, стоп! Билеты! Подскакиваю, хватаю коробку и снова их достаю.

Дата просмотра – двадцать пятое марта этого года. Меня вообще-то дома в это время не было. Значит, мамзеля моя ходила в кинотеатр с кем-то другим. Непросто устроить такой культ-поход при наличии пятерых по лавкам. В нашем случае, по разобранному продавленному дивану. А ведь умудрилась же.

Какая-то мысль не дает мне успокоиться, но я не могу уловить ее, она упорно перескакивает к дивану и прочей мебели. Кстати! А в нем-то я еще не искал. Разбираю спальное ложе Потаповых чуть ли не по дощечкам и лоскуткам. Ни-че-го.

Я все… Выдохся. Реально проще заработать, чем найти что-то в этой каморке.

Я бы давно забил на эти поиски, будь у меня уверенность, что я смогу раздобыть денег уже завтра. Или если бы я был сам по себе. Одному мне много не надо, могу и аскетом побыть, пока не заработаю. А вот дети… Их одной картошкой и банкой кильки на всю толпу не прокормишь.

Впереди выходные, до рабочей недели еще два дня. Да и зарплата ведь будет не сразу. Надо как-то выкручиваться, найти выход. Может, поход к Алиным родителям мне что-то прояснит.

Кидаю на диван подушку с антресолей, там тоже пусто, ага. Вытаскиваю простынь, накрываюсь и засыпаю.

Что, блинский, опять за возня в коридоре? Я засыпаю, не слышите, что ли!

Из-за двери доносится еле слышное шкрябанье. Перебранка шепотом. Врубаю свет в комнате, открываю дверь – трое моих заспанных галчат одновременно прикрывают глаза кулачками. Рядом с Варей детский голубой стульчик. Она двигает его к выключателю в коридоре. Шкрябанье повторяется.

– Вы чего не спите? – спрашиваю тихо.

– Тошка в туалет захотел, – отвечает Варя за всех. – А за ним и Гошка увязался.

– Я тоже захотел, – ноет один из близнецов.

– А я зато первый! – подключается его брат. Вид у обоих виноватый.

– Захотели, так сходите, – отвечаю, трепля каждого по макушке. – А потом сразу в кровати.

– И ты не будешь на нас ругаться? – осторожно спрашивает Варя.

– За что? – я удивлен не меньше ее. Это ведь естественные потребности, как за это можно ругать?

– Просто раньше ты всегда говорил терпеть до утра…

Капец отец…

Они все еще толпятся у двери в туалет. Мелкая парочка уже чуть ламбаду не оплясывает.

– Идите уже, – машу на них рукой. – Варь, а ты чего со стулом-то?

– Чтобы свет за собой потом выключили. Тошка один раз уснул в тубзике, я замучалась его ждать. Проще стул им вытащить, чтоб сами выключали.

Сложная у них тут система. Надо будет покумекать, как облегчить этот процесс ночных брожений.

Пацаны никак не могут договориться, кто пойдет первым, поэтому я быстро определяю очередность простой считалкой. Шишел-мышел, кой-чего сделал, вышел. Первым выпадает Тошке, но он остается на месте. Братьям теперь, конечно же, нужно срочно выяснить, что же скрывается за "кой-чего", но я шепотом рявкаю, чтобы шевелились побыстрее и ныряли в кровать.

– Ты нас потом закроешь? – Варя берет меня за руку и смотрит так жалобно, что я готов пообещать ей все, что угодно. – Он не будет больше шуметь? – она кивает в сторону Зининой комнаты. Оттуда снова доносится храп и сонное мычание.

– Не будет, – обещаю я.

Стягиваю с дивана подушку, с антресолей одеяло, складываю его вдвое и кидаю на пол рядом с кроватью пацанов. Так мне точно будет спать спокойнее, а им-то тем более.

Наконец-то я могу закрыть глаза и не шевелиться…