Однако самые убедительные и тревожные размышления о римском дворе и императорской семье проявляются в художественных образах двух Агриппин – матери и дочери. Они были ключевыми фигурами в передаче императорской власти от начала и до конца первой династии. Агриппина Старшая – дочь Юлии, единственного родного ребенка Октавиана Августа, которого родила императору его вторая жена Скрибония. Агриппина оказалась единственной из внуков и внучек императора, кто в момент смерти Августа в 14 году оставался жив и находился не в ссылке. Ее дочь Агриппина Младшая стала последней женой императора Клавдия и матерью Нерона, последнего императора из династии Юлиев-Клавдиев. Как показал печальный опыт Мадам Матери, различить их бывало трудно – и не только современным зрителям, но, полагаю, и древним тоже. Одну Агриппину – многострадальную вдову Германика – можно спутать с ее коварной и кровожадной дочерью.[528]
Альма-Тадема – лишь один из множества художников, обращавшихся к жизни Агриппины Старшей. С XVIII века основной темой стало ее возвращение из Сирии домой с прахом мужа. В результате статуи женщины с прикрытым лицом и урной в руках усеивали парки и галереи Европы, причем еще в XVIII веке отмечали тенденцию видеть Агриппину в любой статуе римской женщины[529]. А живопись отражала всевозможные стороны этого сюжета. Например, Бенджамин Уэст в 1760-е годы, всего за несколько лет до создания «Смерти генерала Вольфа», запечатлел миг ее появления на итальянской земле как ритуальное и героическое событие, буквально высветив благородную героиню, прижимающую к груди урну, словно ребенка (Рис. 7.14).[530] Полвека спустя Уильям Тёрнер выбрал тот же сюжет, однако на его полотне Агриппина и ее дети – едва заметная группа на берегу Тибра, затерявшаяся на фоне колоссальных памятников Древнего Рима. Изначально эта картина задумывалась как парная к полотну с современными руинами города – более чем явный намек на то, что трагедия Агриппины стала началом падения Рима.[531]
7.14. Монументальное полотно Бенджамина Уэста (1768 г., ширина 2,5 м) «Агриппина высаживается в Брундизии с прахом Германика». Агриппина с останками мужа, ее дети и свита только что прибыли в порт Брундизий в Италии. Эта блеклая, но залитая светом группа находится в центре композиции, и люди стекаются, чтобы посмотреть, выразить восхищение и погоревать вместе с ними.
Воссозданы и другие эпизоды ее жизни. В XVII веке Никола Пуссен изобразил, как она скорбит у смертного одра Германика, а рядом молодой Калигула – одновременно и угроза, и надежда на будущее.[532] В 1762 году этот сюжет предложили молодым французским скульпторам, претендовавшим на Римскую премию[533]. Существуют и неприятно прозаичные изображения Средних веков, по духу недалеко ушедшие от «юмора» тех римлян XVII века, которые сделали надпись на постаменте ее надгробия. На одном из них несчастную ссыльную женщину приближенные Тиберия – в средневековых одеждах – насильно кормят, чтобы предотвратить ее мученическую смерть (Рис. 7.15).
7.15. Ксилография конца XV в. из немецкого издания книги Боккаччо «О знаменитых женщинах» изображает наказание и мучения Агриппины, перенесенные в средневековую обстановку. Справа император Тиберий руководит процессом, слева два его приспешника насильно кормят перепуганную Агриппину.
Хотя Агриппину Старшую и обвиняли в упрямстве, за последние триста с лишним лет ее с легкостью вписывали в самые разные политические подтексты. Для моралистов или антимонархических радикалов она воплощала идеал женской верности, ценившейся так же высоко, как и ненависть к тирании. Однако она устраивала и королевских особ. Картина Уэста, где Агриппина высаживается на берег в Брундизии, создала ему хорошую репутацию в Англии. Одна из причин этого успеха – трактовка полотна в поддержку Августы, вдовствующей матери короля Георга III, которую сатирически именовали Агриппиной Младшей за предполагаемое влияние на сына (предвосхищая ситуацию с Мадам Матерью)[534]. Картина Уэста сыграла определенную роль в переосмыслении имиджа вдовствующей Августы: теперь она выглядела верной вдовой Агриппиной Старшей.
Что касается Агриппины Младшей, римская традиция (независимо от достоверности) утверждает, что она якобы обладала чрезмерной властью над своим сыном Нероном. Дело не только в том, что после брака с Клавдием она в 54 году сумела быстренько возвести сына на трон в возрасте 16 лет, обойдя при этом несчастного Британника, родного сына Клавдия от Мессалины. Утверждают, что в начале правления Нерона она действительно была важнейшей политической силой во дворце, чему способствовала кровосмесительная связь, в которую она вовлекла подростка. Это довольно благопристойно изображено на иллюстрации из похабного сборника XVIII века, посвященного сексуальным подвигам двенадцати цезарей и превратившегося в мягкое порно (Рис. 7.16). Но вскоре она сыну надоела, и к концу 50-х годов, как уверяет история, он решил, что единственный способ освободиться от Агриппины – убить ее. Так злодейка превратилась в жертву.
7.16. Одну из самых скандальных эротических книг конца XVIII в. написал историк искусства и авантюрист Пьер-Франсуа Юг, который именовал себя бароном д’Анкарвилем (без всяких на то оснований). Сборник «Памятники частной жизни двенадцати цезарей»[535] посвящен сексуальной жизни двенадцати императоров и особенно их жен. По сравнению с другими сюжетами сцена с Нероном и Агриппиной довольно скромна.
Первая попытка[536] Нерона завершилась почти комичным провалом. Построенный по его приказу распадающийся корабль, как и планировалось, разрушился, когда Агриппина вышла на нем в море. Однако план потерпел неудачу, потому что мать сумела выплыть. Пришлось прибегнуть к более традиционному способу – подослать убийц. Римские авторы излагают самые отвратительные и, вероятно, вымышленные подробности этого преступления. Один из них утверждает, что Агриппина велела убийцам поразить ее чрево[537]. Светоний сообщает, что Нерон (с кубком вина в руке) осмотрел обнаженное тело убитой матери, восхваляя одни части и критикуя другие.[538]
В Новое время в изображениях Агриппины Младшей доминирует история ее смерти – от момента, когда Нерон отрывается от пиршества, чтобы отдать приказ о ее убийстве, и до размышлений Джона Уильяма Уотерхауса о последствиях преступления: попытка проникнуть в психопатологию молодого садиста, иллюстрирующая утверждение Светония, что императора мучило чувство вины за содеянное (Рис. 7.17).[539] Однако самой популярной темой стало отношение императора к обнаженному телу матери. С конца XVII века появляются пугающие вуайеристские изображения, как Нерон осматривает труп: иногда сцена выглядит клиническим исследованием ее останков; иногда император едва осмеливается смотреть на содеянное; иногда слишком близко подходит к женщине, которая была ему и матерью, и любовницей. Невозможно игнорировать сочетание эротизма и насилия в живописных произведениях: шкура леопарда, на которой раскинулась мертвая Агриппина – на одной картине (Рис. 7.18), или грудь и томные позы чуть ли не в стиле пин-апа – на других.
7.17. Картина Джона Уильяма Уотерхауса «Раскаяние Нерона после убийства матери» (1878 г., размер полотна более 1,5 м). Образ молодого императора до странности близок к образу угрюмого современного подростка.
7.18. Огромное (1887 г., 5 м) полотно кисти Артуро Монтеро-и-Кальво «Нерон у трупа матери Агриппины». Император глазеет на полуобнаженное тело Агриппины, держа ее за руку. Его приближенные разглядывают ее с неловким (для нас) любопытством.
Но тема «привлекательности» тела Агриппины уходит корнями в Средневековье, когда иллюстрации манускриптов и ксилографии регулярно демонстрировали, как Нерон не просто осматривает тело, а наблюдает за его препарированием; как минимум в одном случае он сам его вскрывает. На многих жутких рисунках – страшнее всего выглядят цветные – женщине разрезают живот, демонстрируя внутренние органы. Не всегда понятно, мертва ли жертва, и в результате возникает вопрос, что показано – посмертное вскрытие или насилие (Рис. 7.19).
7.19. На крошечном рисунке в манускрипте конца XV в. «Роман о Розе» изображена практически резня: Нерон, одетый в красную средневековую одежду, наблюдает за вскрытием чрева матери, лежащей со связанными лодыжками.
Некоторые элементы на этих изображениях могут восходить к античным текстам о событиях после убийства: например, на некоторых рисунках появляется вино, упоминаемое Светонием. Однако препарирование и его детали – это сюжет не из римской истории. Все эти образы – иллюстрации к чрезвычайно популярной средневековой выдумке, что Нерон разрезал мать, чтобы увидеть ее утробу. Эта сцена упоминается и в поэме XIII века «Роман о Розе», и в рассказе Монаха в «Кентерберийских рассказах» Чосера, написанных столетием позже («Вспорол ей чрево, чтоб увидеть, где зачат был»[540]), и в драматическом произведении Le mistère de la vengeance de la mort et passion Jesuchrist («Мистерия мести за смерть и страдания Иисуса Христа») начала XV века. Последний текст, известный в рукописных и печатных версиях на разных европейских языках, описывал наказание евреев за распятие Иисуса, завершившееся разрушением Иерусалимского храма Веспасианом и Титом, однако ему предшествовали различные второстепенные сюжеты, включая вскрытие Агриппины. В точности неизвестно, исполнялось ли это действо на сцене или осталось лишь рассказом, хотя в одной французской печатной версии есть указания для театральной постановки. Агриппина, судя по всему, еще жива, поэтому ее «привязывают к скамье, животом вверх». К счастью, далее говорится, что «нужна имитация, чтобы вскрыть ее». Так что подразумевался ловкий фокус с использованием бутафории.[541] Эту историю иногда рассматривают как вопиющее проявление средневековой тяги к насилию и экстремальным зрелищам: писатели, художники и постановщики того времени воспользовались возможностью добавить жестокости к и без того кровавому эпизоду. Более поздние изображения соотносятся с дискуссиями Нового времени о научном анатомировании – насколько оно греховно или оправдано, как его следует изображать?
Но еще важнее связь этой истории с вопросом о роли женщин в преемственности и передаче власти в Римской империи. Ведь в ее основе лежит античное сообщение, что Агриппина обнажила свой живот и попросила убийц поразить ее чрево. Как подчеркнул Чосер (эта деталь повторяется и в других версиях), Нерон хотел найти репродуктивные органы своей матери. Это, естественно, намекает на кровосмесительные отношения между ними. Однако ситуация шире: сцена демонстрирует, проясняет и «препарирует», как буквально, так и метафорически, роль женщины в создании и зачатии императоров.
Подобное прочтение находит подтверждение в последующих эпизодах некоторых вариантов этой истории, в частности в составленном в XIII веке сборнике житий святых, известном под названием «Золотая легенда». В рассказе об апостоле Петре Нерон требует, чтобы врачи устроили ему беременность, чтобы он мог ощутить страдания матери. Понимая, что это невозможно, врачи дают ему зелье, в котором скрыта крошечная лягушка; она растет в животе Нерона и со временем причиняет ему такую боль, что он вынужден извергнуть ее, приняв рвотное, после чего с ужасом обнаруживает, что он сумел произвести на свет всего лишь грязную окровавленную лягушку. Врачи винят самого императора (в конце концов, он ведь не выдержал положенные девять месяцев). Нерон приказывает кормить лягушку и держать в каменных стенах; после смерти императора римляне ее сжигают.[542]
Откуда взялась эта история, неизвестно. Возможно, она имеет косвенное отношение к античному сообщению, что Нерон играл в театре роль роженицы, а также к другому рассказу, как он переродился в лягушку.[543] Но посыл ясен: как мужчины не способны производить детей без женщин, так и императоры не способны сами передать власть, которой обладают. История, которая выглядит как жуткая средневековая фантазия о последствиях убийства матери – с расчленением, фантомной беременностью и лягушкой, – на самом деле прямо указывает на серьезные вопросы, связанные с ролью женщины в императорской и династической преемственности в Риме; она в неожиданной форме переосмысливает некоторые ключевые проблемы и тревожные вопросы, заключенные в образах «императриц», античных и современных.