В римской истории Юлий Цезарь занимает место на границе между свободной республикой (режимом разделения властей, столь любезным антимонархистам от отцов-основателей США до французских революционеров) и автократическим правлением императоров. Он ознаменовал конец одной политической системы и начало другой. Хотя о его поступках спорят по сей день, в общих чертах его история проста. После довольно стандартного начала карьеры, когда его регулярно избирали на политические, военные и жреческие должности, к середине I века до н. э. Цезарь выделился на фоне других политических деятелей. Он был весьма успешным завоевателем даже по римским стандартам (проявляя такую жестокость, что даже некоторые соотечественники время от времени втихомолку говорили о военных преступлениях). Кроме того, он завоевал огромную поддержку простых жителей Рима – во многом благодаря резонансным популистским мерам, включая раздачу земель и бесплатного зерна, которые он либо инициировал, либо поддерживал. К 49 году до н. э. он уже не желал оставаться в рамках привычной политической системы и в ходе гражданской войны с традиционалистами (или «непримиримыми реакционерами» – в зависимости от вашей точки зрения) фактически добился единовластия. За несколько лет он стал «пожизненным диктатором», превратив старую римскую должность диктатора[82] в диктатуру в современном смысле. Его убили с кличем старого республиканского режима – «Свобода». Но даже если его убийцы действительно хотели отменить автократический переворот в Риме, им это не удалось. Менее чем через пятнадцать лет, после очередной гражданской войны, на троне утвердился внучатый племянник[83] Цезаря Октавиан (впоследствии принявший имя Август), который сформировал ту форму единовластия, которая сохранилась до конца существования Римского государства.[84]

Начав серию императорских биографий с Юлия Цезаря, Светоний превратил его в первого императора Рима. Однако сегодня мало кто из историков придерживается этой точки зрения. Несмотря на двойственность положения Цезаря, сейчас мы склонны считать его скорее последним главой республики, смертельным ударом по политической системе, которая десятилетиями шаталась, не в силах приспособиться под амбиции, богатство и власть нового поколения лидеров. В этом направлении двигался не только Цезарь. Должность диктатора была весьма далека от императора (или от принцепса, ближайшего латинского эквивалента этого термина[85]). Однако альтернативная точка зрения Светония позволяет увидеть, каким образом Цезарь оставил отпечаток на системе единоличного правления, установившейся после него.[86] Самый очевидный пример – передача своего имени всем преемникам. Каждый последующий римский император использовал в своем официальном титуле слово «Цезарь», которое ранее было не более чем обычным родовым именем[87]. Это нашло отражение в более поздних титулах правителей Священной Римской империи вплоть до XIX века («цезарь» или «кайзер») или славянских монархов («царь»). Когда мы говорим о двенадцати цезарях, нужно понимать, что все они действительно были Цезарями.

Юлий Цезарь также создал стандарт для совершенно нового использования образов: он стал первым римлянином, чей портрет систематически чеканился на монетах. В греческом мире прецеденты случались: после Александра Македонского на деньгах изображали правителей. Однако для римских монет использовались только вымышленные лица давно умерших героев. Именно Цезарь прочно установил сохранившуюся во многих странах традицию, когда голова действующего правителя лежит в кошельках его подданных.[88] Он также был первым, кто использовал многочисленные статуи для демонстрации своего облика народу в Риме и за его пределами.

Разумеется, традиция портретной живописи в Риме возникла задолго до Цезаря. Сейчас ее нередко рассматривают как типично римский жанр искусства, укоренившийся в ритуалах и практиках аристократии и общественной жизни: изображения предков демонстрировались на похоронах представителей элиты и составляли часть обстановки их домов; статуи выдающихся личностей, сановников и меценатов веками возвышались на общественных площадях, в храмах и на рынках римского мира.[89] Похоже, именно в Риме (по крайней мере в западной традиции) зародилась распространенная ныне практика, когда мраморная голова представляет все тело – «голова, отрубленная скульптором при жизни», как выразился Иосиф Бродский в своем жутковатом стихотворении, посвященном бюсту императора Тиберия[90]. В классической Греции портреты обычно представляли собой фигуры в полный рост, и в Риме таких памятников тоже хватало. Но именно римляне добились того, чтобы изображение, обрезанное в области шеи или плеч, стало (почти) естественно восприниматься как человек, а не как жертва убийства. В этом и других смыслах идея «портретной головы» восходит к Риму.[91]

Цезарь был первым, кто пошел дальше и организовал повсеместное массовое тиражирование своего образа. Никогда ранее портреты не использовались столь последовательно, чтобы обеспечивать заметность, вездесущность и власть одного человека – как количественно, так и в смысле выбора стратегических мест. Один римский историк, писавший, впрочем, двести лет спустя, сообщает об указе, согласно которому статуя Цезаря должна появиться в каждом римском храме и в каждом городе римского мира. Светоний упоминает, что в особых случаях его статую везли в процессиях вместе со статуями богов. Голова Цезаря, водруженная на плечи статуи Александра – лишь один из многих случаев использования его образа.[92]

Остается загадкой, кто и как создавал все эти изображения. Я очень сомневаюсь, что Цезарь терпеливо позировал батальонам скульпторов; возможно, ни один из портретов не был сделан с натуры в строгом смысле этого термина. Вполне может оказаться, что авторы заявлений об огромном количестве статуй выдавали желаемое за действительное, нагнетали страх или отражали замыслы, так и не реализованные за то короткое время, пока диктатор находился у власти. И все же кажется правдоподобным, что портреты, которые должны были изображать «Юлия Цезаря» и в целом воспринимавшиеся как «Юлий Цезарь», распространились по римскому миру так широко, как прежде не случалось ни с чьими изображениями. На территориях современных Греции и Турции обнаружено минимум 18 постаментов с надписями, свидетельствующими о том, что их венчали статуи Цезаря, установленные при его жизни; еще три известны в городах Италии; вполне вероятно, что имелись они и в Арле, и в других городах Галлии.[93] Эта традиция продолжалась в течение многих веков после смерти диктатора. По всей Римской империи предпринимались попытки (иногда гораздо более поздние) увековечить в «портретах» человека, давшего свое имя длинной череде римских владык. Возможно, образы Цезаря как героя-завоевателя и гордого предка имперского режима в какой-то мере смягчали мрачный факт его убийства, который, должно быть, преследовал многих правителей, пришедших после него.

Некоторые из этих статуй вполне могли дойти до наших дней – как изваянные при жизни («святые Граали»), так и куда более многочисленные посмертные копии или вариации на ту же тему. Каверзный вопрос заключается в том, как распознать такой сохранившийся экземпляр, если мы найдем его, и что может убедить нас в том, что создатель ваял именно Цезаря, а не кого-то другого. Все вертится вокруг этой проблемы.

Многие очевидные признаки сейчас либо утрачены, либо вообще никогда не существовали. Начнем с отсутствия полезных надписей. Не найдено ни одного постамента под статуей или хотя бы рядом с ней, на котором было бы высечено имя увековеченного императора; если на основании бюста написано «Юлий Цезарь», это убедительно свидетельствует о том, что бюст или надпись принадлежат Новому времени.

В отличие от христианских святых, римские правители никогда не имели атрибутов, указывающих на их личность. Для цезарей не существовало ничего подобного ключам святого Петра или колесу святой Екатерины. Никаких намеков не давали и их тела: каким бы ни был император – тощим или толстым, высоким или низким, – полноростовые статуи, как облаченные в тогу или доспехи, так и демонстрирующие героическую наготу, представляют собой более или менее одинаковые фигуры. Здесь нет ни грузных Генрихов VIII, ни горбатых Ричардов III. У римских правителей все сводится к лицу.

С тех пор, как пятьсот лет назад антиквары, скульпторы и художники впервые начали систематически идентифицировать римские портреты, и до того как из Роны подняли мраморную голову, все попытки определить лицо Цезаря в подавляющем большинстве случаев опирались на два ключевых свидетельства. Первое – красочное описание внешности диктатора у Светония, где подчеркнуты его попытки скрыть лысину и увлечение депиляцией:

Говорят, он был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые… За своим телом он ухаживал слишком даже тщательно, и не только стриг и брил, но и выщипывал волосы, и этим его многие попрекали. Безобразившая его лысина была ему несносна, так как часто навлекала насмешки недоброжелателей. Поэтому он обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб; поэтому же он с наибольшим удовольствием принял и воспользовался правом постоянно носить лавровый венок[94].[95]

Второе свидетельство – это серия серебряных монет, выпущенных в начале 44 года до н. э., на которых он изображен с морщинистой шеей, кадыком, стратегически расположенным венком и написанным вдоль канта именем (Рис. 2.3). Однако известны и другие монеты с похожими шеей и горлом, на которых, однако, изображен вовсе не Цезарь, а персонажи римских мифов и римской истории; кроме того, существуют монеты с портретом Цезаря, на которых он выглядит совершенно иначе.[96] Но если отбросить подобные варианты (как обычно и делают), этот запоминающийся образ всегда считался более авторитетным для идентификации подлинного лица Цезаря, нежели любые иные свидетельства.

Справедливости ради стоит отметить, что материалы такого рода дают нам больше возможностей для идентификации Цезаря и его преемников, нежели для других римских исторических деятелей. Лица Цицерона или Сципиона, Вергилия или Горация безвозвратно потеряны для нас: римские поэты не попадали на монеты (в отличие от британских авторов, которые, пусть и редко, но появляются на банкнотах, хотя это и вызывает споры).[97] Но даже в случае Цезаря не существует сложных современных методов, которые могли бы гарантировать идентификацию. Если вы предполагаете, что данная скульптурная голова является изображением диктатора, вы можете только, как всегда, сопоставить этого кандидата с каноническими портретами на монетах и характерными деталями облика, описанными Светонием. Этот субъективный процесс «сравнения и противопоставления» опирается в равной степени как на риторику убеждения (можете ли вы убедить себя в своей правоте, как и любого другого человека?), так и на объективные критерии. И это гораздо сложнее, чем может показаться из любого краткого обзора.

Даже если предположить, что Светоний, писавший свой труд спустя полтора столетия после смерти Цезаря, действительно знал, как выглядел диктатор, практически невозможно соотнести сохранившиеся изображения с описанием историка. Отчасти это объясняется тем, что отмеченные им детали – цвет глаз, даже поредевшие волосы – не так-то просто перенести в мрамор (возможно, вас ободрил тот факт, что мужчины еще две тысячи лет назад «зачесывали волосы», чтобы скрыть лысину, но как скульптору передавать эту уловку?). Еще одна проблема состоит в том, что латынь Светония местами допускает неоднозначное толкование. Выражение «несколько полное лицо» (ore paulo pleniore) с равным успехом может означать «непропорционально большой рот», что заставит нас искать совершенно иные черты.[98] В любом случае оба эти перевода не подходят к изображениям на монетах, где Цезарь выглядит скорее худым, а рот у него имеет совершенно обычный размер.

Свои проблемы возникают и с монетами. Как заметили антиквары еще более двухсот лет назад, чрезвычайно сложно сравнивать маленькую двумерную голову высотой не более сантиметра с объемной скульптурой в натуральную величину. Винкельман признался (как раз перед тем, как сообщить о скептическом отношении кардинала Альбани к изображениям Цезаря), что не смог найти ни одной скульптуры, которая, по его мнению, достаточно точно соответствовала бы монетам. Но как минимум один из знатоков того времени пошел дальше: он указал, что дело заключается не просто в поиске удовлетворительного сходства, а в более фундаментальном решении вопроса, что именно можно считать сходством в случае таких совершенно разных видов искусства.[99]

Как же все это работает на практике? Какими бы интригующими ни были эти дилеммы о методе, они вряд ли подготовят нас к ярости споров о конкурирующих скульптурах «Цезаря», к сильным эпитетам в аргументации или же к влиянию этой дискуссии, выходящей далеко за пределы мира профессиональных археологов, скульпторов и коллекционеров. К этим спорам причастен, например, Бенито Муссолини; всплывают здесь и неожиданные бонапартистские связи. В частности, история двух произведений, которые с середины XIX до середины XX века поочередно становились фаворитами в борьбе за право считаться истинным лицом Цезаря, иллюстрирует удивительные выкрутасы научной моды и аргументы, выдвигаемые различными сторонами. Эти примеры заставляют нас задуматься, как люди Нового времени на протяжении веков видели Цезаря.