Судебная тяжба по отторжению шести соток земли, на которых располагалась бывшая воскресная школа, продолжалась уже год. Бывший настоятель церкви Николая Чудотворца отец Никита оказался причиной возобновления дела. Если бы он не пошел войной на Дуброва, размежевавшего фундамент новой гостиницы в непосредственной близости от школы и храма, Сергею бы не пришлось читать документы до боли в висках. И чем больше он углублялся в детали дела, тем больше понимал, что землю со школой у них заберут. Он даже проконсультировался с юристом Ксан Ксаныча, чтобы получить более независимое от РПЦ мнение. И тот не внушил ему надежду на быстрое разрешение конфликта. Дуброву не нужна эта школа, как и шесть соток земли под ней. Он бы даже закрыл глаза на то, что в девяносто шестом имела место фальсификация, но отец Никита во главе с воинствующими прихожанами обвинил его в растлении местного населения. А этого Дубров уже не мог простить старику. Слишком долго он мирился с ересью, которую отец Никита нес на проповедях, называя Дуброва одержимым демонами алчности, гордыни, похоти, чревоугодия. И как бы Дубров ни старался сохранять мир, последней каплей стала диверсия, во время которой кто-то бросил в свежий бетон мертвых собак. Дубров был уверен, что не без ведома отца Никиты. Эти подробности Сергей узнал от Люси и Катуси, как и то, что они бы не удивились, что идея с собаками принадлежала именно отцу Никите, уж больно озлобленным он стал под конец жизни, во всем искал заговор, особенно в том, что делал Дубров.

О том, что Дубров попал в больницу с почечной коликой, Сергей узнал утром. Упомянул его в утренней молитве и решил, что обязательно навестит в больнице, чего так и не сделал. Машенька была необычайно тиха. Он уже догадался, что с Дубровым их что-то связывает. Он почему-то никак не хотел считать это интрижкой. Надеялся только, что Машенька не будет сильно страдать. Надеялся и сам в это не верил. Она будет страдать. Пусть бы только выдержала.

Машенька украсила храм еловыми лапами. Ей помогали Полина и Лилиана. Она пришла на службу в тот же день, когда почку отца прооперировали в местной больнице. Оксана настаивала на перевозке в Ростов, но камень неудачно встал, и пришлось оперировать на месте. Лилиана не казалась горюющей или потерянной, как свойственно девушке ее положения. Наоборот, была собранной и решительной. Будто вдруг поняла, что ей делать со своей жизнью. Ее путь никак не связан с Церковью, она все так же носила джинсы и, как и Полина, не повязывала платок, но хотела быть полезной.

Антон вкрутил недостающие лампочки в паникадило, и храм преобразился. И, хотя Лилиана, Полина, да и Машенька, если честно, ждали Нового года, Сергей трепетал от мысли о Рождестве, праздничном богослужении, которое ему еще не приходилось служить в качестве настоятеля.

За неделю до Нового года потеплело. Снег таял, превращая дороги в непроходимую топь, а лед на реке становился тоньше. Двое рыбаков почти одновременно ушли под лед. Казалось, вот-вот распустятся почки и поднимутся озимые. Елена Николаевна только об этом и говорила в своем блоге. Антон же боялся за розы. Поэтому каждое утро тратил почти час на то, чтобы раскрыть их, а вечером полтора часа, чтобы укрыть. Полина ему помогала.

Сергей ждал Вику. Она должна была приехать на все праздники. Он не мог скрыть радость даже на отпеваниях несчастных рыбаков. Наконец у прихода будет матушка. Как-то в конце воскресной проповеди он так преисполнился радостью, что ему захотелось поделиться с прихожанами. Он знал, какие слухи о нем ходили в Богданове и Веселом. Люся и Катуся считали своим долгом осведомлять молодого священника. И он не мог их судить. Встречу с женой не омрачал даже приезд епископа, отношения с которым можно было бы назвать подчеркнуто вежливыми, но, по правде, Сергей не нравился епископу.

Антон смастерил ясли из старого ящика, Елена Николаевна пожертвовала куклу Полины. Когда местные узнали, что строится вертеп, им захотелось принять участие. Стали приносить все, что у них ассоциировалось с рождением младенца Иисуса. Кто-то даже приволок старинную менору. Сергей ни от чего не отказывался. Никогда еще прихожане так не жертвовали. Из Веселого привели овцу. Для нее Антону пришлось соорудить загончик и мини-сарай, больше напоминавший собачью конуру. Он ругался, грозился, что прирежет ее, если она выберется и затопчет его розы. Но овца вела себя скромно. С каждым днем вертеп заселялся все новыми зверями. В основном бездомными кошками, но были и голуби. Кто-то подсыпал для них зерно. Сергею не нравились голуби возле храма, но он решил, что избавится от них после. После того, как приедет Вика, после того, как отслужится рождественская служба.

Вика приехала в субботу. В этот день Сергей отпевал рыбаков и ни о чем так сильно не сожалел, как об их внезапной смерти. Не пойди они на реку, не пришлось бы ему ужасаться от мысли, что семейство Антона взяло Вику в оборот. Каково же было его удивление, когда он обнаружил жену дома, приготовлявшуюся к вечерней службе. Он и забыл, как стильно она может выглядеть в одежде матушки. Ему самому захотелось сменить подрясник, но времени уже не было.

Посмотреть на матушку пришли не только постоянные прихожане, но и воинствующие поклонники отца Никиты. Пришел даже Котовский. Он похудел. И, хотя состояние Дуброва стабилизировалось, Котовскому приходилось трудно. Сергей до сих пор не понимал всех тонкостей этих отношений, ему казалось странным, что такой амбициозный молодой человек работает на такого типичного и скучного предпринимателя. Но какое имеет значение Котовский и весь этот хутор, когда рядом она.

Отец Сергий, как никогда, был вдохновлен во время службы. Даже дьякон, с которым они мало общались, и Сергей никак не мог понять, что он за человек, был отмечен какой-то радостью. Совершенно особенными казались самые простые действия, повторяемые из раза в раз. Священник едва сдерживал слезы. Что-то подобное он испытывал в детстве, будучи еще алтарником у отца А.

– Миром Господу помолимся! – торжественно воззвал дьякон.

Мурашки пробежали по телу от его голоса, сильного и чистого, никогда прежде таким не бывшего. Что это, Господи? Неужели Твой Дух? Дьякон, подростки и старухи из хора, назначенный пономарем Матвей в слишком коротком для него стихаре, прислужница Машенька, матушка Виктория, паства покойного отца Никиты, с недоверием следящая за новым настоятелем в ожидании ошибки, сторож Антон с женой, вдовый учитель, молодые семьи с новокрещеными детьми, мироточивая Богородица, паникадило в облаке теплого света, запах еловых иголок – эту службу Сергей будет вспоминать потом как самый большой свой священнический успех. Настоящая Церковь живого Бога.

– Прости, приимше Божественных, Святых, Пречистых, Бессмертных, Небесных и Животворящих, Страшных Христовых Тайн, достойно благодарим Господа, – пропел отец Сергий.

Сергей стоял у аналоя и смотрел, как растет очередь из исповедующихся. Не все из них были с начала службы, но все хотят поучаствовать в евхаристии утром, а потому большинство рассказывает всякую ерунду, которую Сергей тут же забывает. Но теперь перед ним стоит та, кому действительно нужно исповедаться.

– Я убила собственное дитя. Я убила троих детей. Я не думала о них до сегодняшнего дня. Я вообще не собиралась вам об этом говорить, но вот стою и понимаю, что все эти годы тяжелый груз лежал на душе. Из-за него душа очерствела и ничего я не могла больше чувствовать. Только спиртное и мужики ненадолго помогали мне дышать и ощущать себя человеком. А так ходила живым трупом. Все это правда. Я думала, что отправлюсь в ад и там будут меня бесы мучить после смерти. Но я умерла еще девчонкой. И ад этот был все эти годы на земле со мной. Я живу в нем. И потому больше не боюсь смерти. Там не будет мне хуже, чем здесь сейчас. Знаете, я жалею, что не сгорела в том доме.

Сергей всматривался в ее лицо, в ее густо набитые перманентом брови, в ее кривой (из-за кустарного увеличения губ) рот и узнавал ее. Она самая обычная женщина, которая просто живет, как получается. Не ему ее судить.

– Женя, у тебя есть дитя, – сказал Сергей. – И о нем твоя забота. Не печалься об ушедших, печалься об оставшихся. Разожги огонь любви, что еще теплится в твоем сердце. Возблагодари Господа за то, что у тебя есть сын, которого можно любить. И не стремись к смерти. Стремись к жизни. Сколько отмерено, проживи в любви и заботе о ближних. Господь любит всякого. И праведника, и грешника. Ступай с миром.

– Вам еще кое-что надо знать, – сказала она. – Я врала Моте про отца.

Сергей накрыл ее голову епитрахилью, прочитал разрешительную молитву с большим чувством, чем обычно это делал, потому что ему хотелось, чтобы эта женщина не испытывала такой сильной боли, и она, плача, отошла в сторону. И кто-то подошел и обнял ее. Вика. Она всегда чувствовала, кому нужна поддержка, была внимательной и чуткой. Этих качеств Сергею всегда не хватало.

После тяжелой исповеди Жени Сергей с интересом ждал паству покойного отца Никиты и даже не стыдился этого. Кто-то из них посетовал, что духовная жизнь стала менее интенсивной, но объяснил это скорее внешними причинами, никак не внутренними. Сергей оценил тонкость обвинения, тем не менее рекомендовал причаститься. Отец Никита любил раздавать епитимьи, считал это не наказанием, а научением. «Виждь смирение мое и труд мой и остави вся грехи мои», – цитировал он двадцать четвертый псалом. У Сергея же не было определенной позиции, поэтому к евхаристии он допускал всех. Остальные «никитчане» просили о молчаливой исповеди, и Сергей не отказывал. Он был уверен, что рано или поздно они вернутся. И прихожане Андреевской церкви, и ее настоятель вздохнут с облегчением.

– Господи, помилуй, ибо я согрешил, – перед священником стоял Котовский.

– В чем же?

– Стяжательство, – произнес Котовский. – Ничего не могу с собой поделать. Дурное воспитание.

Он дернул плечом, поправил на себе пиджак, втянул голову. Это показалось уже излишним. «Сдает», – подумал Сергей.

– Что же мешает избавиться от греха?

– Говорю же, дурное воспитание, с золотой ложкой в, простите, одном месте родился.

Молодой, образованный, зачем ему все это? Протест или крик о помощи?

– Ничего не скажете? Гореть мне в аду?

– Как говорил Учитель, кто без греха, пусть бросит в меня камень.

– Ладно.

– Саша, – впервые обратился по имени священник, – вы волевой и сильный человек. Вы не меньше моего знаете, как работать над собой…

– Становиться лучшей версией себя, – поправил Котовский.

– Возможно.

– Пожертвую на храм.

Он уже хотел идти, как Сергей тронул его за плечо:

– Чего вы хотите?

– Честно?

– Конечно.

– Очень много денег.

– Я вам не верю.

– Правда, отче. Вот так много, чтобы можно было ничего не делать. Никогда больше в жизни. Плавать на стометровой яхте в океане, никуда не причаливать, ни с кем не общаться.

– Уверяю, вы так быстро заскучаете.

– Уверяю вас, нет.

Сергей не знал, что ответить.

– Я же говорю, дурное воспитание. Во мне ничего святого.

– Приходите завтра.

Что еще он мог сказать? Евхаристия была для него самым главным таинством, и он искренне не понимал, как кто-то может обходиться без причащения истинных Тела и Крови Христовых. Котовский перекрестился, поклонился алтарю, у ящика для пожертвований задержался, повозился во внутренних карманах своего невозможного пиджака, нашел сверток, втиснул его в щель и, не оборачиваясь, вышел. Сергей смотрел ему вслед и не заметил, как подошла Машенька. Она всегда исповедовалась последней. И всегда говорила о маме. О том, как скучает по ней. В этот раз она долго не решалась. Сергей хотел домой, но терпеливо ждал. Ждал, когда Машенька решится признаться в прелюбодеянии.

– Я нарушила пост, – наконец сказала она.

Сергей вздохнул.

– Бабушка испекла наполеон, – сказала она чуть тише. – А ведь знала, что нельзя. Она специально. И не просто на молоке, а на самых жирных сливках.

– Иди с Богом, Маша.

– Может, покаянную молитву прочитать?

– Хорошо.

– Слава Богу, матушка теперь с нами.

Она перекрестилась и вернулась к лавке. Сергей понимал, что она схитрила, такое часто было в семинарии. Говорили вслух одно, а мысленно произносили другое. Вокруг Вики собралась настоящая толпа. Удивительная способность жены – притягивать людей. Сергей не обладал таким даром, и это плохо для пастыря. К нему должны тянуться. Много часов проводил он за беседой с отцом А., говоря, как он мог бы послужить Богу, будучи монахом или даже схимником. Отец А. всегда наставлял, что Богу служат через людей, нет большего проявления любви Ему, чем любовь к ближнему. Сергей смотрел на жену и думал, достаточно ли Богу ее любви к ближним. Она взглянула на Сергея и подмигнула, будто узнала его мысли. Ее не занимают такие вопросы. Она совершенно земная женщина. Она заботится о спасении здесь, а не о том, что будет после смерти. Но разве не о смерти и соединении с Господом мы должны заботиться? Не торопись на встречу.

Храм опустел. Вика разбирала вещи, которые привезла для нуждающихся. Она их купила, Сергей знал, но срезала ярлыки. Она часто так делала. Дома устраивала благотворительные ярмарки, на которых ее подруги жертвовали свою брендовую одежду неимущим. Вика всегда считала, что бедность – самый большой грех. И Сергей не мог с ней спорить, потому что никогда не мог выйти из этого спора победителем.

– Кто-то неслабо пожертвовал, – сказала Вика, заглядывая в ящик. – Закупорил щель тут. Есть ключи?

Сергей отпер ящик. В свертке оказалось пятьдесят тысяч. «Как же вовремя», – подумал он.

– Богатенький у вас приход.

– У нас, – поправил Сергей, но Вика не ответила на это.

Сергей запер храм и включил лампочки у вертепа. Овца спала в своем хлеву. Пахло теплым сеном.

После ужина, который Вика приготовила сама, ей захотелось посмотреть на реку, о которой так часто говорил Сергей. Она осторожно прошла через задний двор, заросший сорняками, пролезла через ограду, потому что в темноте не нашла калитку, и оказалась на берегу.

Река была тиха. И, хотя лед все еще сковывал ее, у самой кромки вода медленно, едва заметно натекала на песчаный берег, касаясь замшевых ботинок матушки. Пахло тиной. Она знала, что летом запах становился невыносимым. Только местные к нему привыкли. Могли купаться, загорать, рыбачить. Она поискала что-то, куда можно сесть, бревно или камень. Не нашла и уселась на мокрый песок. Коснулась его ладонями, закрыла глаза и прислушалась. Что шепчет это место? О чем говорит с ее мужем, почему он все больше и больше привязывается к нему? Слишком быстро, слишком сильно. Ей не удержать его. Послышался плеск, речка ответила.

– Ну хорошо, – сказала Вика.

Дома ей казалось, что поездка вернет его. Она надеялась, что муж выберет ее. Но он не выбрал. Не выбрал, когда согласился на ссылку. Она должна была его отпустить. Еще тогда. Как же она была слепа. Как же она была эгоистична. Только глупая девчонка могла так дерзнуть. Хорошо, поиграй, раз хочется, но знай – он мой и никогда твоим не будет, даже если тебе будет так казаться какое-то время, насладись им в полной мере, но потом отдай, и не смей роптать, потому что ты получила то, о чем мечтала, о чем молила. Разве я не услышал твоих молитв? Разве я не ответил на них? Я ответил, я дал все, о чем ты просила. Но ты не оценила мой дар, не оценила моей щедрости. Так будь же сейчас так благодарна, как только можешь.

Вика поежилась. Ноги замерзли, речка медленно добралась до ее стоп, и теперь ботинки мокрые. Сколько она тут просидела? Полчаса? Час?

Сережа крепко спал, когда она вернулась. Она смотрела на его красивое лицо, ей хотелось запомнить каждую морщинку, каждый бугорок, шрам от ветрянки на подбородке, родинку под губой, складку между густыми бровями, будто даже во сне он напряженно думал. Она хотела всю ночь не смыкать глаз, смотреть на него, охранять его спокойный впервые за долгое время сон.

К утру она сделала афишу ярмарки. «В канун Нового года отпускаем старое» – взывал слоган. Это должно привлечь молодежь, которой оказалось много. Сережа же уверял, что хутор вымирает. Папочкина дочка Лилиана, не очень набожная, но жаждущая добрых друзей, Вика в ней почувствовала что-то близкое. Стеснительный Матвей, детей алкоголиков всегда видно, но добрый и старательный, из него может получиться хороший человек. Сероглазая и синеволосая Аня считает себя активной феминисткой, но, скорее всего, просто не может быть такой же красивой, как Полина. Полина. Она единственная, кто не говорил с матушкой. Это насторожило Вику. Ей нравилось читать людей, хотя она понимала, что это довольно тщеславное занятие для матушки, угадывать их отношения, тайные желания. Она считала, что у нее это получается неплохо. Например, она видела, как Матвей смотрит на Полину. Быстро, жадно, стыдясь самого себя. Это почему-то казалось ей противоестественным. И такие, как Полина, никогда не заинтересуются простым добрым парнем. Нет, такие хотят испытать. Что-нибудь, не важно что. Испытать на себе сильное чувство, запретное, болезненное. Что-то на грани жизни и нежизни. В ней чувствовался рок. И, хотя Вика наслаждалась своими наблюдениями, доброе сердце все же болело за девочку. Она всего лишь ребенок, который не умеет пока распорядиться всем, чем наградили ее генетика и Бог. Машенька, Сережа описывал ее как средних лет женщину, оказалась молодой, еще очень живой, еще очень влюбленной. В кого? Уж не в ее ли Сережу? Такое бывало дома. А как можно не влюбиться, когда он смотрит своими голубыми глазами, и будто видит все твои помыслы, и не смущается, наоборот, улыбается, как бы говоря: ничего, это пройдет, это не на меня твое сердце реагирует, но на Господа нашего Иисуса Христа. Елена Николаевна, которая было взялась за Вику, но тут же отступила, довольно молодая еще, чтобы останавливаться только на Полине. Где остальные? Не может? Или же не хочет? Антон, хоть и намного старше, все еще мог бы стать отцом. Интересная семья. Не менее интересными Вике показались родители Ани, которых Вика не видела, а только слышала про них. Понемногу ото всех. От Сережи, от Елены Николаевны, от Машеньки, от Матвея, от Люси и Катуси, от Ани, которая называла родителей предками. Ей очень хотелось поговорить с Андреем. Она была уверена, что они бы с ним подружились. Сережа же считал, что у Вики просто тяга к драматичным людям.

– Ты просто не видишь того, что вижу я, – говорила она мужу. – Будто хорошо отрепетированная театральная постановка. Но кто режиссер?

На ярмарку приехали из Богданова, Веселого и даже соседнего Александровска. И можно было наблюдать больше сюжетов, но отчего-то Вику интересовал только один. Близнецы Андрей и Антон. Такие разные внешне, но из одного материала сделанные. Герои войны. То, что оба искалеченные, Вика не сомневалась. Рана Андрея была налицо, а вот у Антона она скрыта глубоко. В сердце, в голове или же чуть ниже живота? Андрей привез дочку, и, словно одноименные полюса, они с Антоном каждый раз оказывались в разных концах прихрамовой площади. Андрею тут не место, но он не мог отказать Ане, которая скупала украшения, джинсы, футболки. Ей досталась и Викина искусственная шубка, которую отец привез из Милана, куда ездил к бизнес-партнеру. Вика видела, как Аня хотела, чтобы Полина ей завидовала, но Полину, казалось, вообще не интересовало ничего. Она только раз остановилась у прилавка Люси и Катуси с книгами, покрутила в руках «Есть, молиться, любить» и продолжила отстраненно курсировать по рядам, ни с кем не заговаривая.

Молча за всем следил Котовский. И Вике показалось странным, что такой занятой человек, каким он себя позиционировал, весь день слонялся без дела, просто совал свой нос в каждый угол. Котовский ей не нравился. Было что-то отталкивающее в нем. Что-то, что никак не вписывалось в Викину картину мира. Что-то, от чего ей всегда хотелось держаться подальше. Позже она вспомнит, что именно ее пугало, но пока она просто не доверяла ему.

Первая в новом году служба была назначена на девять утра. Сергей волновался перед Божественной литургией и проповедью, которую хотел посвятить Божьей милости. Он никогда не отличался красноречием, каким обладал отец А. или отец Никита, не был хорош в импровизации, что, в общем-то, от него и не требовалось в Богданове, но все-таки он иногда мечтал коснуться своим словом чужих сердец. Особенно теперь, когда рядом она.

С появлением Вики все преобразилось, и он с грустью думал о скорой разлуке. Ей придется вернуться. У нее есть обязательства. И, хотя Ксан Ксанычу стало лучше, работать он уже не сможет. Сергей не смел роптать. Разве не благодать приезд жены, преобразивший его приход? Вот о чем он должен помнить. Пусть небольшие, но мгновения истинного счастья.

– Все в жизни – милость, – начал он, как когда-то начал свою проповедь Антоний Сурожский. – Мы вступаем в новолетие с новыми планами, мечтами, целями, надеждами. Нам кажется, что мы знаем, чего хотим, нам кажется, что мы знаем, что для нас счастье и что для нас милость. Но как часто наши желания не совпадают с желаниями Бога. В такие минуты мы грустим, не хотим видеть хорошее в собственном лишении. Мы думаем, что радость только в том, чтобы получать. Но разве обладание последним айфоном делает нас счастливыми? Разве не превращается этот айфон в кирпич, когда мы роняем его в реку или на каменный пол? Когда мы не получаем новый айфон, не значит ли это, что Бог ждет от нас чего-то иного, нежели бесконечного скроллинга ленты? Может, Он хочет, чтобы мы свободную от телефона руку предложили другому, тому, кому нужна наша помощь. Неполучение чего-то может быть большей милостью, чем обладание. Давайте в новом году вместе попробуем думать не о том, чего у нас нет или чего мы лишились, а о том, для чего подлинного Бог освободил это пространство в нашей жизни.

Если все есть милость, почему же тогда происходит зло? Господь великодушен и подарил нам самое ценное, что можно было подарить, – свободу. Свободу выбирать добро и свободу выбирать зло.

Закончил он молитвой:

– Помоги нам, Господи, понять Твой истинный замысел, увидеть красоту милости и щедрости Твоей, не роптать из-за лишений и не завидовать имущим, и тогда мы сможем видеть вещи такими, какие они есть, выбирать добро и не выбирать зло и благодарить за все с подлинно открытым сердцем. Аминь.

Вечером Вика спросила, верит ли он в то, что у всех есть выбор.

– Почему ты спрашиваешь?

– Иногда мне кажется, что у тебя нет выбора. Иногда мне кажется, что у тебя путь, с которого нельзя свернуть, выбор без выбора. Понимаешь?

– Не понимаю. Я всегда могу все бросить и уехать с тобой на остров и жить там до смерти.

Когда они только поженились, он любил говорить, что, если хоть что-то будет стоять у них на пути, он купит билеты на самый маленький остров в Тихом океане, например филиппинский Палаван, построит там бунгало и станет сдавать посуточно туристам. Он даже завел специальный счет. Вика никогда потом не спрашивала, что стало с этим счетом. Не спрашивала, потому что боялась услышать, что нет никакого счета, что нет никакой мечты об островной жизни. Она ошибалась. Мечта об острове была, только о другом. Но она еще не знала, как не знал и он. Пока что они оба радовались той радостью, которая свойственна еще очень молодым парам. Когда многое кажется возможным.

Они смотрели фильм, как раньше, вместе под одним пледом. Викины ноги на его коленях, и он массирует ей ступни. Ощупывает, будто скульптор, каждый пальчик на ее маленькой ноге, запоминая, впечатывая в сознание ее анатомию. Только бы навсегда сохранить это. Мгновение, в котором вся их жизнь. Безмерная любовь к ней, к его Богу, к женщине, которую послал Он.

– Для чего?

– Разве ты не понимаешь?

Вика спала. Кухню освещал уличный фонарь, в круге которого сиротливо стояла его машина. Такая чужая здесь. Сергей оделся и вышел из дома. Снег почти везде стаял, но на голубой «тесле» еще покоились белые островки. Он осторожно стряхнул ледяную корку с ручки, сел на пассажирское сиденье. Открыл бардачок. Там лежала книжка в мягкой обложке, когда-то начатая, но так и не прочитанная «В дороге» Керуака. Сергей открыл заложенную страницу:

«В жизни ничего нет, кроме просто житья ее. – Но, о Господи, как же мне скучно!»

Наверное, на этом он и бросил чтение. Ему стало скучно. Он закрыл книгу и положил обратно, нащупал пачку сигарет. Вспомнил, что давно ему не хотелось курить. С тех пор, как Вика приехала. И вот она у него в руках. Гладкая, зовущая. Он вдохнул запах пачки и тут же захотел покурить. Там же нашел зажигалку, не сразу, руки дрожали от холода, но он прикурил сигарету и глубоко втянул горький дым. Откинулся в кресле из экокожи и выдохнул в чуть приоткрытую дверь, закрыл глаза. Как же это неправильно, но как же хорошо.

Кто-то постучал в окно. Сергей дернулся, сигарета упала, и молочная экокожа тут же покрылась черными подпалинами.

– Блин, – выругался Сергей.

– Отче?

Сергей пытался разглядеть кого-то в тусклом свете. Узнал синюю прическу Ани. За ней, в темноте, переминался с ноги на ногу юноша, его Сергей не мог уже разглядеть.

– Который час? – спросил он ни у кого конкретно.

– Почти десять, – ответила девочка.

– Вы почему не дома?

– Были в киношке в «Дубраве». А вы что делаете?

– Просто сижу.

– Вы курили.

– Так, тебе чего?

– Я хотела с вами поговорить. Можно?

Сергей кивнул. Девочка обошла машину и села на водительское сиденье, взялась за руль и осторожно погладила его.

– А молодой человек?

– Подождет.

– Холодно же.

– А как он хотел? Чтобы все было легко?

– Ладно, о чем ты хочешь поговорить?

– О Полине.

– Я не одобряю сплетни.

– Это не сплетни, отче. Я кое-что знаю. И это кое-что сильно на меня давит. Вот примерно как на Иуду давило предательство. Сначала я думала, это не мое дело.

– Возможно, так и есть.

– Ой, хватит ломаться. Выслушайте.

Сергей молчал.

– Так вот. Раньше я думала, это меня не касается. Даже немного радовалась, что наконец наша идеальная Полинка сломалась. Это плохо, я знаю. Она моя двоюродная сестра. Она самая красивая, самая умная, самая талантливая, самая-самая. Все учителя ее обожают. Мама вообще все время тычет мне в лицо: Полинка то, Полинка сё. Вы не подумайте, я не завидую ей. Но все-таки иногда бесит, что люди такие тупые и считают, что все женщины должны быть как она. Особенно мама…

– Не все люди тупые и уж точно не всем нравятся одинаковые женщины.

– Отец Сережа, вы вынуждаете меня вас подловить.

– На чем же?

– Какого цвета глаза Полины?

– Серые.

– А у меня?

«Да чтоб ее», – подумал Сергей.

– Вот видите. – Она подмигнула. – Но это ничего. Я иногда ношу очки. У меня такие же.

– Прости меня, пожалуйста. У тебя чудесные глаза.

– Бог простит, как говорится. Но речь не обо мне. Я не собиралась в это лезть. И, как я уже сказала, мне ее падение доставляло мелочное удовольствие. Особенно я кайфовала от ее лицемерия. Вот она поет чисто «Херувимскую», трясет своими волосами, а сама такая… грешница. Я все ждала, когда она покается. Но не случилось. И это меня злит. Поэтому я хочу вам все рассказать. Я когда вас в машине с сижкой увидела, поняла – вот знак, что сейчас самое время. В другой раз не решусь.

– Говори уже.

– Ну вот теперь я разволновалась, отче. Сбили с мысли. Я хотела, как в книжках, начать издалека. Начать о себе, о том, как мне непросто в этой дыре бороться за право женщин самовыражаться, самой покаяться, посодействовать чужому спасению. Но понимаю, что уже затянула. Потому что теперь, когда вот-вот произнесу то, что собираюсь, стало страшно. Появились сомнения. Может, это не мое дело. Может, мне не следует вмешиваться.

Она замолчала. Сергей тоже не говорил. Он достал из пачки, которую все еще держал в руках, новую сигарету и спокойно прикурил. Хуже уже не будет. То, что Аня собиралась сказать, было ужасно. Он это понял. Он это понял еще задолго до ее появления. Он это понял, как только приехал в Богданов. Он это знал, но все равно делал вид, что ничего не происходит. Хотя это происходило у него перед носом. Чем больше он понимал, тем дальше прятался от знаков, намеков. Тем охотнее занимал ум другими проблемами. Не существенными, не важными, пустячными. Как адюльтер Дуброва или судебные тяжбы. Все это не имело никакого значения в сравнении с важным. Еще отец А. предостерегал его, молодого семинариста, от соблазна пускаться в легковесные заботы, вместо того чтобы взяться за главное. Когда отец А. был рядом, Сергею было легче замечать, где он уходит в сторону. Но отца А. больше нет. И некому вернуть его на истинный путь. Некому сказать: «Сережа, открой глаза, посмотри, что происходит прямо сейчас!» И тогда Сергей будто просыпался от дремы, такой, когда видишь приятные сны, вроде тех, где сидишь на мягкой траве на опушке леса и смотришь, как белка с воробушком играют в салки, сначала белка выигрывает, а потом воробушек, и нет никакого смысла в этой игре, как и в этом сновидении. И только фокус на настоящем может что-то менять. Иначе можно до конца своих дней видеть странные сны.

– У Поли роман, и вы не поверите с кем.