Котовский смотрел на Вику и думал, что с этой женщиной он мог бы дружить. Впервые за все время в Богданове ему хотелось с кем-то сблизиться, открыто и по-настоящему. Откуда это желание, он не знал, но ощущал его так сильно, что едва сдерживался, чтобы не умолять ее посмотреть на него, поговорить с ним, обратить внимание. Она казалась сильной и независимой, при этом доброй и чуткой. Наверно, такими и должны быть женщины, чтобы в мире стало меньше больных мужчин.

Но матушка не обращала на него внимания. Она говорила с каждым на этой проклятой ярмарке, но только не с ним. Его это и злило, и восхищало. Раньше он бы нашел повод заговорить с ней, придумал бы шутку или разыграл спектакль, купил бы все у всех, если б пришлось, но теперь он стоял в стороне и только наблюдал. Пару раз он ловил ее взгляд, стремительный и как будто с отвращением, как если бы кто-то рассказал о нем что-то очень противное, и от этих фантазий дрожали колени. Он ненавидел себя за нерешительность и трусость. Вот бы отец посмеялся, как когда забирал его с трехдневной отсидки в КПЗ.

Ярмарка кончилась, и Котовский оказался в одиночестве, так и не дождавшись случая представиться. Где-то еще слышны были голоса, но все они не представляли для него интереса. Он вошел в храм. В пустой и темный. Уличные фонари сквозь узкие окна освещали некоторые лики и кое-где еще не прогоревшие свечи. С улицы доносились звуки смеха, но было что-то еще. Какой-то приглушенный разговор. Котовский обладал чутьем на важные разговоры. Это был он.

Котовский сделал пару шагов к алтарю. И оказался прав. В алтаре, с ощущением полной изолированности, беседовали двое. Отец Сергий и епископ, который вдруг нагрянул. Вдруг – потому что Котовский не знал о его приезде. Из-за болезни Дуброва дел у него прибавилось. Но не знать о приезде такого человека – непростительно. И Котовский сделал еще пару шагов. Он умел двигаться беззвучно даже в старых ботинках с треснувшей подошвой. Если эти двое спрятались, значит им есть что прятать.

У алтаря он остановился и сосредоточился. «Славно», «вы же знаете», «кто лоббирует», «не стоит», «молчать» – все эти слова были бессмысленными. Нужно подойти ближе. Но Котовский знал, что перед алтарем деревянный пол, и знал также, что какие-то доски скрипят. И теперь, используя все возможности своего мозга, он вспомнил, как передвигается отец Сергий во время службы, чтобы не наступить на скрипучий пол и не испортить литургию. Быстро повторив шаги священника, Котовский оказался перед вратами, заметив при этом укромное место, где сможет спрятаться.

– К сожалению, мы вас не ждали…

– Выдались деньки, вот и приехал, с Божьей помощью.

Возникла тишина. Говорят без слов? Котовский невольно представил их в сцене свидания Штирлица с женой.

– Благодарю. Этого достаточно. Я остановился в «Дубраве». Завтра отслужу в часовне.

Священник что-то тихо сказал.

– Не стоит. Занимайтесь своей работой.

– Благословите, владыка.

Шаги. Спешные. Котовский спрятался.

– Отец Сергий, его высокопреосвященство очень оберегает вас. Даже слишком. Моя воля – вас бы здесь не было.

Тихий ответ отца Сергия.

– Хорошо. Храни вас Бог.

Облаченный во все черное епископ быстро шел к выходу. Теперь Котовский вспомнил два незнакомых внедорожника на парковке. Он же был занят тем, что высматривал жену священника. Непростительное попустительство – нужно отдохнуть. Он беззвучно побежал к выходу, выскользнул. Если кто-то и заметил, едва ли придал значение. Слишком удался праздник.

Он отправился к набережной. Слишком холодно, чтобы кто-то там гулял. А Котовскому очень нужно было подумать. Много он упускал из внимания.

На нем были ботинки, которые он выменял у Андрея на свои еще московские «нью-бэлансы». Котовскому казался этот обмен почти религиозным. Он с наслаждением наблюдал, как тот примеряет чуть маловатую ему, но такую модную кроссовку. Как он потом ненавидел себя за это. Но любой приступ ненависти проходит. Сейчас Котовский шел, втаптывая ноги в мокрую и холодную землю. Подошва лопнула давно, но ему доставляло какое-то удовольствие ощущать ступнями влагу.

Котовский побежал. Как был – в джинсах и дерматиновой куртке. Все быстрее и быстрее, пока подошвы не сломались. И тогда он не остановился. Ноги подворачивались, в груди ширилась пустота. Такая, что в какой-то момент уничтожит все вокруг. Еще шаг, и еще. Мира больше нет. Нет боли, нет страданий, нет желаний, нет страсти. Нет ничего. Пустота. И чернота.

Он рухнул ничком у самой воды. В ушах шумело, во рту привкус крови, в глазах серый песок, в носу запах… едва уловимые нотки. Чего? Лимона и мяты, немного сухих трав. Ветивера. Тепло… мягкая рука на лбу. Чья? Маленькая и узкая.

– Вставайте, нечего тут лежать.

Матушка Виктория? Это ее голос. Котовский сел. Потер лицо, стряхнул мокрый песок. Вика вглядывалась в него. И во взгляде не было отвращения, только сочувствие. Котовский ощутил жжение в глазах. Не хватало еще расплакаться, как тогда перед отцом в коридоре отделения.

– Что вы тут делаете?

Вика рассматривала его. Изучала. Выискивала что-то. Котовский не ответил и зачем-то потер лоб там, где минуту назад лежала ее рука. Мягкая и теплая.

– Вам нужно встать с мокрого песка, – сказала она. – Заболеете.

Ее участие грозило тем, что он расклеится. Но теперь уже нельзя. Он посмотрел на свои развалившиеся ботинки и покраснел. Впервые за много лет. Она это заметила.

– Не уходите, я принесу вам обувь.

Не дожидаясь его отрицательного ответа, она встала, отряхнула на себе пальто и ушла. Котовский подумал убежать. Но как же ему хотелось увидеть ее еще раз, побыть с ней рядом, ощутить горьковатый запах ее духов, погреться в тепле ее доброты. Что за невероятная женщина. И как она стала женой простого священника? Ей стоило бы быть женой министра, кандидата в президенты, не меньше.

Вика пришла быстрее, чем ожидал Котовский. В руках у нее пара «нью-бэланс», мятных, таких же, какие он выменял на ботинки у одноногого Андрея. Кроссовки подошли. Сорок второй. Колодка немного шире, чем у Котовского. Священник их не развязывает, впихивает так, ломает задник. Спешит, не заботится. Его не интересуют такие вещи (как ожидаемо!). И о внешности он не заботится, стрижется сам, оставляя клоки на затылке, которые все равно его не портят. Котовский завидовал идеальной форме черепа отца Сергия. Голова Котовского была чуть приплюснута на затылке. Мама говорила, что он младенцем часто лежал на спине и оттого мягкий череп принял форму детской подушки. Мать сказала это просто, между прочим, но Котовский разозлился, орал на нее, говорил, что она испортила ему жизнь, обвинял в том, что она лишила его полноценности. Это продолжалось долго, пока отец не заставил его извиниться. Ничто так не пугало Котовского-младшего, как тон отца, когда он заставлял сына извиняться. Было в нем что-то, отчего страх спазмировал мышцы и он ничего уже не мог сказать, а отец знал это, но продолжал настаивать. И каждая секунда ожидания еще больше блокировала связки. Это продолжалось до тех пор, пока Котовский не падал на пол и не начинал биться головой. Он это делал так интенсивно, пока головная боль не затмевала собой все остальные чувства. Отец уходил в другую комнату, а мать пыталась успокоить. И потом Котовский долго плакал у нее на коленях. Позже он научился прятать свой плоский затылок при помощи укладки.

Вика подождала, пока Котовский переобуется, и ушла. Он хотел, чтобы она осталась. Он хотел попросить ее остаться, но горло пересохло и он молча смотрел на удаляющуюся фигуру в слишком элегантном для этого места пальто.

Котовский глядел на свои старые ботинки и сравнивал с поповскими. Они были так удобны, что ему ничего не оставалось, кроме как войти по щиколотку в реку, а потом пройти десяток километров, чтобы бросить старые ботинки через забор Андрею. Кобель залаял, во дворе включился свет, и Котовский убежал. Он бежал до самого дома. А дома с удовольствием обнаружил стертые до крови ноги.

На воскресную службу Котовский приехал вместе с Оксаной и Лилианой (он решил бывать в храме чаще, пока здесь матушка). Дуброва выписали, но он все еще оставался дома с позорной трубкой и мочеприемником. С ними ему пришлось отстоять и службу самого епископа в его часовне.

Котовский смотрел на отца Сергия, пытаясь внять его словам, словам дьякона и хора, но священник будто избегал глядеть на него, прятался. Котовский попробовал приблизиться к матушке, чтобы услышать ее голос, почувствовать запах, увидеть улыбку. Но она взглянула на него лишь раз, быстро и холодно, как будто вовсе не было в ней доброты, от которой его сердце билось так сильно, что он не мог спать. И он ушел, не дождавшись конца службы.

Дома он позвонил матери. Хотелось услышать, как она скажет, что любит его и скучает, что ждет его дома. Котовский ей ответит, что ему надо работать, и положит трубку. Не спросит, как дела у папы, не скажет в ответ, что тоже любит ее и скучает. Только лишь постарается не делать ей больнее. Когда он уезжал, то расплакался на перроне и даже шепнул, чтобы она не отпускала его. Но она смотрела своими добрыми глазами и щебетала что-то про отпуск всем вместе, может, в Крыму или в Абхазии, на Кубу уже нельзя, папе сложно в дальней дороге, да и неудобно это, дорого. Как же Котовскому хотелось тогда пообещать отвезти ее, куда она только пожелает, а она скажет, что ничего ей не надо, только чтобы семья была вместе и чтобы сынок ее любимый больше не чудил.

Котовский вспоминал последние слова матери на Казанском вокзале, пока наконец не услышал родной голос:

– Алло.

– Почему я такой?

– Как хорошо, что ты позвонил. Давно не слышала твой голосок. Как у вас погода? Когда приедешь? Мы на даче баньку построили. Небольшую, без бассейна, но папе на юбилей подарили деревянную кадку, так мы ее под соснами прямо во дворе поставили. Лесенка, конечно, крутовата, у твоего папы колено, но ничего, разрабатываем. Он теперь гимнастику по Бубновскому каждое утро делает, и совсем одышка ушла, и давление снизилось, хоть в космос, мы еще на вечернюю прогулку ходим, до Чистых и обратно, спит как младенец, даже храпеть перестал…

– Мама, почему я такой?

– …

– Мам…

– Сашенька, ты добрый и чувствительный мальчик…

– Я давно не мальчик! Ты это понимаешь?

– Сынок…

И он заплакал. И говорил с ней долго, поставил телефон на зарядку, надел наушники, лег в кровать и говорил. Он говорил ей все, что не мог сказать за двадцать семь лет. И она слушала и говорила, что любит его и что у него все будет хорошо. И он уснул. И почувствовал перед самым засыпанием ее легкую руку на своей голове, она убирала волосы с его лица. А наутро она умерла.

Котовскому позвонил отец. Впервые с тех пор, как они виделись в Москве, дома, когда все еще можно было исправить, когда мама еще была жива. Отец позвонил, когда Котовский еще спал и видел сны, что-то хорошее, он улыбался. Отец сказал это просто, буднично, холодно. И Котовскому захотелось, чтобы отец хотя бы чем-то выдал свою боль, ведь ему больно. Мама умерла от инфаркта, а ведь она даже не болела. «Разрыв сердца», – сказал отец. Ее сердце не выдержало. Оно разорвалось. Он сидел в постели, слушал холодный пересказ отца и думал о том, что это он убил свою мать.

Отец сказал, когда состоятся похороны, и повесил трубку. Котовский знал, что поедет, но знал также, что ехать ему не стоит. Не теперь. Теперь время ускорилось. Тем не менее он купил билет до Москвы и подумал о том, чтобы купить второй билет, но все-таки не купил. Открыл чат и написал:

– Сегодня очень плохой день.

– Хочешь, я приеду ?

– Хочу. Так сильно, что готов умереть.

– 

Дубров сидел в своем кабинете и думал о встрече с епископом. Человеком деятельным. Обычно такие нравились Дуброву, но этот священнослужитель не вызвал в нем никакого внутреннего отклика. Дубров не мог бы назвать себя высокодуховным человеком, хотя очень старался, и предыдущего настоятеля отца Никиту он почти ненавидел, но не мог не признать, что его службы и проповеди иногда трогали душу, он умел воздействовать. Епископ же не вызвал в нем ничего, кроме стыда, с каким он думал о трубке из своего живота. И, хотя он запрещал себе это, все же чувствовал враждебность к тому, с какой откровенностью тот намекал на пожертвование образа Божьей Матери митрополии. Дуброву пришлось применить все возможные уловки, чтобы пообещать «решить этот вопрос», вместо того чтобы упаковать икону в газету и всучить попрошайке. Но тогда ему бы пришлось объяснять уже детально, откуда она. Нельзя же просто объявить, что бывший бизнес-партнер оставил на хранение, не смог взять с собой в край, откуда едва ли вернется, а как она попала в руки к тому партнеру, и вовсе опасно знать.

Дубров прохаживался по дому, так рекомендовал врач. Ему все время казалось, что он один в нем. А теперь особенно, когда не хотелось оставаться наедине с мыслями. Как так случилось, что дом, который проектировался как семейное гнездо, стал разбитым на отдельные островки. Есть комната сына, о котором он иногда не вспоминал по несколько дней. Есть комната дочери, которая куда заметнее брата, но все же отделилась. Есть комната жены. И, хотя их спальни рядом, Дубров чувствовал, как стена с каждым днем становится толще. В больнице ему казалось, что все наладилось. Но так ему казалось пару дней, пока он был в интенсивной терапии. Он даже не думал о Машеньке. Думал, что она больше не нужна ему, что это очередное увлечение. Простое и мимолетное. Из жалости или чувства вины. Но чем лучше он себя чувствовал, тем больше ему хотелось снова оказаться в тонких потрескавшихся руках этой бедной женщины.

Он проходил мимо комнаты сына, когда дверь открылась и голова сына показалась в щели. Они оба замерли в испуге. Дубров смотрел на Павла, а Павел смотрел на отца, медленно прикрывая дверь.

– Зайди ко мне, – сказал Дубров.

Он возвращался в свой кабинет, как мальчишка, застуканный за чем-то непотребным. Но было совсем наоборот. Кто был у сына? Пока Дубров лежал в больнице, дом, кажется, совсем распустился. Это нужно срочно исправить. Он написал Котовскому, но тот не ответил.

Павел пришел в кабинет Дуброва лишь сорок минут спустя. Раскрасневшийся. Это не могло не разозлить, но Дубров сдерживал гнев. «Все так не вовремя, – думал он. – А разве бывает вовремя?»

«Худой, – заметил Дубров. – В кого он такой худой и длинный?» Сам Дубров высокий и плотный. Оксана, как все женщины в ее семье, невысокая и оттого кажется чуть полнее, чем высокие женщины. Лилиане достался рост отца и фигура матери. Сочетание более выигрышное, чем наоборот. А вот сын тонкий, с какой-то гусиной кожей. Никогда не интересовался ничем, чем интересовался сам Дубров. Даже Лилиана иногда напрашивалась с ним на охоту и неплохо стреляла.

– Сынок, ты здоров?

– Пап, что случилось?

– Я хотел поговорить. По душам.

Павел смотрел на отца, не садился, хотя Дубров специально устроился за низким столиком с удобными креслами. Это всегда было приглашением к доверительному разговору. Дубров кивнул в сторону кресла. Павел сел, коленки его нервно дернулись. «Какой нескладный», – подумал Дубров. Павел будто прочитал мысли отца и как-то собрался, съежился в кресле, и Дубров устыдился. Как он может так думать о собственном ребенке, так оценивать его, критиковать? И за что? За худобу? За острые колени? Он вспомнил маленького Пашу. Ребенка с голубыми, как у него, глазами, подвижного, активного мальчика, с которым никогда не было скучно. Казалось, он интересуется всем на свете. «Пап, а почему светит солнце? А почему Большая Медведица не похожа на медведя? Как газ движется по трубам? Что будет после смерти? Ничего? А что такое „ничего“?» Все эти вопросы заставляли Дуброва искать ответы. И, хотя у него было мало времени на общение с детьми, он старался отвечать так, как если бы сам президент его спросил о посмертии.

– Чем занимаешься, сынок?

– Разве ты не знаешь?

Дубров знал, что сын вечно сидит в интернете и делает что-то, связанное с криптовалютой. Но в его старомодные понятия никак не умещалось, что можно заработать деньги, сидя целый день за компьютером. Котовский объяснял ему, что такое криптобиржи, и даже предлагал часть капитала перевести в криптовалюту, но Дубров не хотел вникать. Надо держаться за таких, как Котовский. И как Павел. Он же что-то понимает.

Они просидели час. Павел отвечал на вопросы сдержанно, поглядывал на часы и, казалось, был рад уйти. А Дубров, так и не спросив, кто был в его комнате, вызвал водителя и поехал к Машеньке, по дороге уточняя у начальника охраны, что никто, кроме членов семьи и персонала, не входил в дом.

Машеньки дома не оказалось, какой идиот, что не позвонил. Бабушка Лисава предложила подождать. Дубров не хотел общаться со старухой, но все-таки согласился на чай. Лисава была грузной, с заплывшими щиколотками в домашних тапках с разрезами по бокам. Ее чулки были покрыты бурыми пятнами. Она села напротив и уложила большую грудь на стол, придвинула смородиновое варенье. Слишком сладкое.

Лисава пила чай из блюдца, закусывала вареньем. Она так часто окунала свою ложку в вазочку, что в какой-то момент та пустела, тогда Лисава тянулась к банке и подливала. Она облизывала ложку морщинистыми губами и снова окунала в вазочку. Удивлялась, почему Дубров не ест. Шутила, что соблюдает фигуру. Фигура – последнее, о чем думал Дубров. Он не мог отвести взгляд от покрасневших от ягод уголков бесконечно причмокивающего рта.

Она съела три вазочки и выпила две чашки чая, прежде чем начала говорить.

– Машенька – дитя. Меня не станет, совсем сиротой будет. Я думала, хоть поп за ней приглядит. Но смотрю на него, и смех и грех, прости, Господи. Задохлик какой-то. Какой с него толк. Не то что отец Никита. Помнишь, как он тебя?

Она отхлебнула из блюдца, покашляла.

– Ей когда все удалили, она совсем плоха стала. Ни жива ни мертва.

Она снова отпила чай, вытерла кухонной тряпкой заблестевшие глаза и рот.

– Мне еще в школе ее учительница, Тамар Иванна, святая женщина, говорила, что Машенька моя – чувствительная натура, что таких надо осторожно, как хрустальную вазу, держать. И я держала. Ох, держала. Бог не даст соврать.

Она быстро перекрестилась на иконы в углу.

– Никого к ней не подпускала. Все уговаривала, обещала ей учебу в институте, в городе. Сама за все бралась, за любую работу, ничем не гнушалась, лишь бы внучке на хорошую жизнь заработать. Это сейчас уже без слез не взглянешь, а тогда…

Она посмотрела на единственную фотографию на стене. На ней Машенька с Лисавой на набережной в Сухуме. Машенька очень красивая в голубом платье и с распущенными волосами.

– Видишь какая! Она бы на тебя и не взглянула. Но я вижу вашего брата. Вы все как один. У вас одно на уме.

Она снова утерла лицо тряпкой.

– Но не углядела.

Она замолчала и посмотрела на Дуброва. Долго, мучительно долго. Запавшие глаза в свете желтой лампы казались пустыми глазницами.

– Я знаю. – Она наставила на него указательный палец.

Дубров молчал, боялся приступа почечной колики или ждал его как избавления.

– Вовек не отмоешься!

Дубров отпил чай. Видел бы его сейчас Котовский. Сидит, как нашкодивший щенок, поджимает уши. Мысль о Котовском придала сил. Дубров выпрямился, кашлянул и посмотрел на часы.

– Задерживается, – сказал по-деловому.

Лисава вздрогнула. Глаза вернулись в глазницы. Она покрутила толстой шеей, посмотрела на настенные часы. Половина восьмого.

Дубров улыбнулся. И, хотя в какой-то момент он испугался, ему нравился этот разговор. Он вспоминал молодость, начало своего дела, такие же разговоры с партнерами и конкурентами. Как часто он сам прибегал к манипуляциям. Угрозам, шантажу, лжи.

– Что скалишься? Думаешь, чего эта бабка несет? Ты не забывай, кем я всю жизнь была. Сколько для этого хутора сделала. Для тебя и твоих дружков. Если б не Машка, я б никогда не позволила тебе тут развернуться. Машка меня подкосила. Так что ты мне должен.

– Хорошо, я все отдам.

– Смейся, смейся, да только я, может, еще посмеюсь напоследок.

«Совсем выжила из ума», – подумал Дубров, но на всякий случай написал сообщение Котовскому: «Выясни про Лисаву». Котовский прочитал, но снова не ответил. Это Дуброву не понравилось, но решил разобраться потом. Сначала дождаться Машеньку. Чем больше он смотрел на морщинистый рот Лисавы, тем скорее хотелось увидеть Машеньку. Тонкую, почти прозрачную, такую хрупкую. Права Лисава, ее нужно беречь.

– Дело к тебе есть, – нарушила его размышления Лисава.

– Все, что угодно.

– Не торопись, выслушай.

Дубров показал, что внимательно слушает.

– Я больна. И осталось мне не то чтобы очень много. И Машка останется одна. Она совсем беззащитная. Ее обманут, отберут дом. Или умом тронется и сама отдаст, в монастырь уйдет. Я ее знаю. Приблажная. А еще хуже, если над собой чего сделает. Она может. Ранимая, чувствительная душа. Ты позаботься о ней.

– Конечно. Она мне дорога не меньше вашего.

– Уж конечно. Мне пустые обещания не нужны. Гарантии мне дай.

Дубров не успел придумать, какие бы гарантии устроили Лисаву, вошла Машенька. Ее щеки покраснели, и глаза как-то особенно блестели. Ему хотелось схватить ее и держать на руках так долго, чтобы она дышать перестала и все вокруг перестало. И дом этот старый, и Лисава с ранами на толстых ногах, и весь этот хутор с его жителями.

Машенька стояла в дверях и не решалась войти. Дубров первым сделал шаг, обнял ее. Она прижалась к нему, зарылась ему в грудь, и тут же стало мокро. И Дубров ощутил, как слезы щиплют глаза. Он глубоко вдохнул запах ее макушки. Как это возможно? Еще неделю назад он и думать о ней не мог, чтобы не чувствовать отвращения к самому себе, а теперь не представляет и секунды в разлуке. Что за наваждение на старости лет? Ее надо защитить. Любой ценой. От всех. И от себя в первую очередь. Никогда не причинить ей боли. Уж лучше умереть. Только не видеть ее страданий. Он чувствовал это и ненавидел себя за собственную слабость, но не мог выпустить ее из объятий.

– Я молилась за тебя.

Он крепче прижал ее, подумал даже, как легко ее сломать. Как легко прервать эти мучения. Одно движение, их учили в армии, и шея мягко хрустнет, тело повалится на пол. И он навсегда сохранит ее в своем сердце.

– Давай уедем, – сказал он.

Машенька согласилась.

Котовский ехал в плацкартном вагоне на боковой полке у самого туалета. Он сам выбрал это место. Ему хотелось ощутить весь ужас предстоящих дней в Москве. Всю дорогу, когда дверь не хлопала рядом с головой, он думал о маме.

– Выпьешь с нами? – спросили мужики рядом.

– Выпью.

Котовский слез со своей полки и сел за столик, на котором уже были порезаны колбаса, хлеб и огурцы. Кто-то разливал из термоса что-то ярко пахнущее спиртом. Котовский выпил залпом.

– Ну это не дело, – возмутился кто-то.

– У меня мать умерла.

Мужики помолчали и налили Котовскому еще.

– Помянем.

Горячая горечь растекалась по желудку, заполняла его, растягивала. Выпили еще. И еще. Он не помнил, как оказался на полу. Потом в туалете. Не помнил, как пришли полицейские и как увели его в другой вагон. Помнил только ощущение горькой тяжести внутри.

Забрал его дядя Толя, мамин брат. Вытащил полуживого из вагона и посадил в свою машину, дал воды и таблетку. Котовского стошнило на пол, дядя Толя не ругался. Дал еще воды и таблетку. И Котовский уснул. Проснулся на диване в такой знакомой комнате. Огляделся. Люстра с цветочными плафонами, цветочные портьеры, паркет елочкой. Здесь когда-то жили бабушка с дедушкой, а потом их не стало, и дядя Толя поселился, предлагал маме половину заплатить, но она отказалась. Говорила, что дядя Толя не сможет себе этого позволить. Квартира в сталинке на Тверской – разве может участковый терапевт заработать хотя бы на половину. Он и семью себе не может позволить. Мама была добрая. Отец не знал, что она подарила половину такого наследия брату. Если б знал, наверное, не позволил бы.

Котовский сел. Диван скрипнул. Ничего не изменилось. Все та же мебель, все те же картины. Пианино только нет. Мама играла и его учила. Котовский помнил «Лунную сонату» Бетховена. Но никогда не играл. А теперь ему вдруг захотелось сесть за пианино, мамино пианино, почувствовать клавиши, на которые мягко опускались ее пальцы. Но пианино больше нет. И мамы.

Он встал, сделал два шага и ухватился за стол, покрытый скатертью с вышивкой. Бабушка сама вышила. Постоял несколько вдохов, в голове прояснилось. Сделал еще шаг, и еще. Вышел из комнаты, прошел на кухню. Дядя Толя варил суп. «Так и готовит себе сам всю жизнь», – подумал Котовский.

– Привет, чемпион.

Котовский шагнул к дяде, обнял его и расплакался. Он долго не мог остановиться, и дядя не мешал, лишь слегка похлопывал по спине, как в детстве делала мама. Как ему хотелось ее так же обнять.

Похороны были тихими. Пришли друзья отца, мамин брат и несколько человек, которых Котовский уже не знал. Они появились в маминой жизни после него. Хорошо, что у нее были свои друзья. Всю жизнь она жила жизнью отца, дружила с его друзьями, обсуждала его работу, заботилась о его комфорте.

Котовский увидел отца только в поминальном зале. Он мало изменился за эти годы, только стало больше седых волос. Маму не отпевали. Краткая поминальная речь и крематорий. Ее накрасили и причесали так, как она никогда бы не сделала в жизни. Котовский не узнавал эту женщину и потому лишь слегка коснулся ее сложенных холодных рук с накрашенными перламутром ногтями. Отец тоже холодно простился. Поцеловал ее только дядя Толя. Только он позволил себе слезы.

Котовский не смотрел на отца, но чувствовал, как тот украдкой поглядывает. Выискивает в сыне что-то. Что-то противное. Что-то враждебное. Знает, что он убил мать.

Пепел отдали в скромной вазе. Такую она бы сама выбрала себе. Жила просто и ушла просто, никому не доставляя хлопот. Когда все закончилось, отец подошел к Котовскому и, не глядя в глаза, сказал:

– Мама кое-что оставила тебе. Приезжай завтра.

И он ушел. Не пожал руки. Не посмотрел в глаза.

Котовский гулял по Москве. По любимому родному городу. Он любил его всегда, никогда по своей воле не променял бы его ни на какой другой город мира.

В любимом баре он встретил кого-то из старых друзей. Они говорили и пили. Пили и смеялись. И Котовский врал о себе. О том, что много лет уже за границей, приехал лишь проведать родителей, порешать кое-какие юридические вопросы. Наврал еще про что-то. И до утра они веселились. А та, что осталась в Богданове, ему писала. Но он веселился с другими. Не такими, как она.

На следующий день после капельницы дяди Толи Котовский вошел в лифт, нажал десятый и каждый этаж отсчитывал ударами в висках. Дверь была открыта, он разулся. На полочке все еще стояли мамины любимые прогулочные туфли. Она так и не признала право женщин носить кроссовки в повседневной жизни.

Котовский-старший ждал в своем кабинете. За большим дубовым столом он перебирал бумаги. Он сделал это давно, но теперь нервничал и старался чем-то себя занять. С потерянным видом перекладывал по столу папки, блокноты и книги. В кабинете ничего не изменилось. Ковер, кожаный диван, как у Жеглова, книжный шкаф, из которого никогда не брались книги, потому что читать их было некогда и незачем, торшер, настольная лампа, тяжелые шторы, комод. Все это устраивалось тщательно и долго. Кабинет – то немногое, что отец искренне любил.

Котовский сел на диван. Как только откинулся на неудобную спинку, сразу почувствовал себя спокойнее. Отцу тяжелее, теперь он в этом убедился.

– Мама письмо тебе оставила. – Не глядя, отец протянул конверт.

Котовский взял и сел обратно. Крутил конверт в руках, в нем что-то барахталось, крестик, догадался он, с письмом медлил, не хотел читать, но отец ждал. По всему видно, что он не знал содержания. Стало страшно, бумага в руках быстро покрывалась влажными пятнами. Он вскрыл письмо.

Мой дорогой сын, только что мы поговорили, и мне захотелось написать это письмо. Не знаю, наверно, пересмотрела сериалов. Знаешь, там ведь всегда находят какие-то последние письма. Надеюсь, это не последнее. И надеюсь, что не придется тебе его читать. Но написать все равно надо. Иначе это будет меня мучить.

Твои слова, конечно, ранили. Но не шокировали. Я же твоя мама. А мать не может не знать своего ребенка. Еще в детстве ты удивлял и меня, и бабушку с дедушкой, и дядю Толю (звони ему, не забывай). Удивлял и папу, хотя он у нас привык скрывать свои чувства. Но он очень тебя любит, просто не умеет это показать. То, что ты рассказал, оно ничего. Это не страшно. Есть и похуже. И я читала много статей. Научных. Такое сплошь и рядом. Все мы разные, и в этом наша прелесть. Но тебе нужно себя контролировать. Женись. Родятся свои дети, и ты поймешь так много, никакие университеты не смогут научить. И все пройдет. Я уверена. Я чувствую это всей душой. Девушка, о которой ты говорил, хорошая. Я это сразу поняла. Привози ее потом в Москву, лучше летом, поедем на дачу. Там ей будет удобнее. И тебе тоже. Поживете там спокойно. Узнаете получше, а осенью можно и свадьбу сыграть. Но можно и не праздновать. Можно тихо посидеть семьей. У нее хорошая семья, я уверена. Такие дети рождаются у хороших родителей. Ты только береги себя, держись. Ты добрый мальчик, помни об этом. Просто старайся. Все можно преодолеть. Это ничего, это не страшно. Будь осторожнее. Ты знаешь, в мире и так много всего ужасного. А ты можешь сделать его лучше. Я знаю.

Люблю тебя.

П. с. И папа тебя любит.

Котовский-старший сидел и смотрел на сына.

– Пап, мне нужен хороший юрист.

– Ты, гаденыш, опять за свое? Ты хоть знаешь, через что мы с матерью прошли, чтобы тебя отмазать? – Он почти кричал.

– Нет, пап, тут другое.