Котовский встал из-за стола, помыл чашки, вытер насухо, так всегда делала мама, вышел и тихо закрыл дверь. Постоял на крыльце. Зачем он говорил со спящим священником, он не мог себе объяснить. Что-то сломалось в нем и требовало починки. Ему хотелось, чтобы кто-то, хотя бы священник, сказал, что же ему делать. Что ему делать сейчас, когда любое движение может поменять ход истории. Мама часто говорила:

– Не все в этом мире крутится вокруг тебя, Саша.

Разве? Не в его ли руках сейчас несколько жизней? Стоит сделать пару звонков, щелкнуть пальцами, и мир изменится. И нет, он не станет лучше или правильнее.

Снег сыпал сильнее, но мороз не крепчал. Котовский знал, чего это будет ему стоить, но решил пройтись. Река уже две недели, как закрылась льдом, впрочем, он не рисковал ходить по ней, как это делали местные. Какая-то парочка подростков прогуливалась по льду. Он пригляделся, силясь угадать, кто они, но было слишком темно и снежно. Подростки задирали голову, ловя губами снег, а потом долго и липко целовались.

У дома сторожа он остановился. Антон единственный развернул фасад к реке (он не очень-то любит гостей). Вся первая линия, Береговая улица, отвернулась от Верхнего Донца. Им больше нравилось смотреть друг на друга, на храм Николая Чудотворца и обветшалый памятник Кирову, чем на просторы своего края, даже теперь, когда Дубров очистил русло и можно было бы наблюдать за тихим течением, дикими утками и редкими моторными лодками, случайно или из интереса взявшими чуть правее по Северскому Донцу. Только не Антону. В его окнах горел свет. Кто-то смотрел телевизор. Скорее всего, сам Антон. А его жена наверняка сидела в своем блоге. Котовский изучил его. Обычные рецепты со временем превратились в подобие лайфстайла. Наивность ее блога сначала раздражала, а потом очаровывала. Елена Николаевна, как она себя и звала в видеороликах, хотя была еще довольно молодая для имени-отчества, рассказывала не только про кабачки и патиссоны, рассолы, варенье, компоты, но и про свою хуторскую жизнь. Обычный с виду мужик (хотя не такой он обычный, как уже выяснил Котовский), Антон оказался в ее рассказах настоящим главой семьи, добытчиком, защитником. Дочка Поля не просто красавица, но и умница, помощница по хозяйству, повезет ее мужу, поет в церковном хоре, благословенное дитя. В прямых эфирах Елене Николаевне часто задавали вопросы о воспитании. И, Котовский это видел, она чувствовала свою экспертизу и раздавала несчастным мамашам, чьи дочки «пошли по наклонной», советы по воспитанию любовью и принятием. Как-то он был в угрюмом настроении и спросил под ником «Светулик1970», как бы она отреагировала, если бы узнала, что ее дочь «возится с мужиками». Елена Николаевна с самым убежденным видом ответила, что с ее дочерью такого просто не может случиться, что у правильных матерей дочки не бегают к мужикам, и все в таком духе. На нее тут же посыпались обвинения в надменности и тупости, что выбило саму Елену Николаевну из колеи. До конца эфира она так и не смогла успокоиться и как-то ответить и просто вышла, оставив хейтеров обсуждать тему в комментариях. Позже удалила этот эфир. Котовский был счастлив от устроенного холивара.

Телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение: «Не спится ?» Он чуть притормозил, набирая: «Как всегда ». Где-то завыла собака. На экране появилось новое сообщение: «Когда мы увидимся ?» Котовский не знал, поэтому не ответил. Голове стало жарко. Он снял шапку, стряхнул с нее горку снега и убрал в карман, расстегнул ворот. Глубокий вдох и медленный выдох. Нужно остыть. И он двинулся дальше вглубь хутора.

У дома Машеньки была припаркована «нива». Его любимая «нива». Котовский заглянул внутрь, никаких вещей. Неужели водитель захаживает к ней? Котовский усмехнулся и даже хотел позвонить ему, пригрозить рассказать жене или, еще лучше, заявиться в разгар их свидания. В одном из окон мерцал ночник, масляная лава. Он уже представил ошалелое лицо водителя, потом его угрозы набить Котовскому морду, а потом мольбы на коленях не говорить жене. И тогда Котовский сжалится и заверит, что не расскажет никому в обмен на одну услугу. Конечно, все, что угодно. Отличный план.

Котовский тихо открыл деревянную калитку. Машеньке стоило бы завести собаку. Ничто не защищало их с бабкой от внезапных и наглых гостей. Тех, что не привыкли к отказам. Он уже брался за дверную ручку, как услышал голоса. Спрыгнул со ступенек бесшумно в снег и спрятался за угол. Эффектного появления не случилось. Из дома вышел не водитель. Вышел Дубров, велел Машеньке не провожать его, не ровен час, простудится, сел в «ниву», завел ее и тронулся. Нет, так нельзя – ее надо прогревать.

Машенька дождалась, когда машина скроется из виду, и вернулась в дом. Котовский не слышал, чтобы она замыкалась. Что за женщина бесстрашная. Может, все-таки зайти? Но какой теперь смысл? Котовский напряженно думал. Конечно, ему нет дела до адюльтера босса, но зачем-то он об этом узнал.

Ноги в дерматиновых ботинках уже замерзли, и Котовский поспешил к себе, на ходу написав: «Спишь?» Ответ пришел сразу: «Нет». Котовский повеселел: «Через полчаса у меня». Он убрал телефон в карман и почти бежал к своему дому. Ноги то и дело проваливались по колено в снег, носки промокли. Ботинки придется выбросить, они вряд ли переживут эту зиму. Котовский купил их на барахолке возле рынка. Кому-то они служили не одно десятилетие. Продавец просил за них всего сто рублей на бутылку, сказал, что хозяину они уже не нужны, ему отняли обе ноги: на правой только стопу, на левой до самого колена. Котовскому понравилась эта история. И каждый раз, обуваясь, он думал об отнятых ногах. У Котовского была еще пара таких же, от других ног.

Он опоздал. У двери уже ждала, укутанная в длинный мех, Лилиана. Она замерзла, но Котовский замерз сильнее. Болеть ему никак нельзя. Она может лежать целый день в своей постели или на диване в гостиной, получать ежеминутно все, что пожелает. Котовскому такая роскошь не по карману. Пока. Он разделся, бросил мокрую одежду на пол, щелкнул чайник.

– А покрепче ничего нет? – спросила Лилиана, все еще в мехах.

Котовский не ответил. Он уже пожалел, что позвал ее. Ей нельзя пить. Последний раз, когда она пила, какой-то джин из папиных запасов, устроила сцену со слезами и соплями, после чего он целый час стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя тошноту. Ему теперь захотелось остаться одному, выпить горячий чай с липовым медом или вареньем из крыжовника по рецепту Елены Николаевны («Светулику1970» пришлось его повторить, чтобы попасть в закрытый клуб), залезть под одеяло и попробовать уснуть.

Он заваривал чай, когда Лилиана подошла к нему сзади и прижалась. Кожей спины ощутил тонкое кружево. Она надела шубу на белье. Ну что за пошлость. Он зашелся хохотом, Лилиана запахнула на себе шубу и злобно уставилась на него. Котовскому нравилось ее лицо, когда она не кривлялась, когда не старалась быть красивой. Все ее фотографии в интернете – нелепое позерство на фоне брендовых пакетов и букетов из сотен роз. Она могла бы уехать в любое место, но продолжала жить с родителями, заниматься по большей части ничем, ни с кем не встречаться. Этот феномен – то немногое, что его в ней интересовало. Еще она неплохо делала массаж. Ее сильные руки могли промять его натруженные плечи, снять мышечный спазм. Он как-то сказал, что из нее вышла бы хорошая массажистка. Лилиана обиделась. Котовский же ничего обидного не видел в том, чтобы развивать Богом данные таланты. После этого она не разговаривала с ним целую неделю. Но он это понял, только когда неделя молчания закончилась.

– Промни мне ножки, – сказал он примирительно.

– Да что с тобой не так? – Она снова распахнула шубу.

– Могу дать футболку.

– Фу. – Она скривилась. – Все твои вещи надо сжечь.

Она часто говорила, что у Котовского плохой вкус. На что Котовский отвечал, что она-то ему нравится. Это успокаивало Лилиану. Она пускалась в пространные рассуждения о своей уникальной красоте, которую способен заметить только тонкий ценитель. Она прослушала курс лекций об импрессионистах и любила сравнивать себя с «Завтраком на траве» Мане, которого раскритиковали современники.

Зачем он ее позвал? Рассказать про отца? Организовать в семье скандал? Не сейчас. Еще рано. Еще не все готово.

Лилиана массировала ступни, и Котовский вздрагивал от боли. Стоит немного потерпеть, дождаться пика, и наступит освобождение. В кружеве она нависала над ним, сдвигая брови и поджимая губы. В такие моменты он готов был признаться ей в любви, такой настоящей она была.

– Как… твои занятия… в хоре? – спросил Котовский, вздрагивая от боли.

– Пою вместе с сестрами альтом. Думаю, отче специально меня поставил со старухами.

– Почему же?

– Чтобы я на их фоне выглядела старше. Но мне все равно.

– Думаю, он просто знает кое-что о хоре. Вот и все.

– Знает, что надо Полинку повыгоднее пристроить.

– О чем ты?

– У него к ней повышенный интерес.

Котовский оттолкнул Лилиану. Честное слово, иногда она невыносима.

– Ты осознаешь последствия таких предположений?

– Я просто пошутила.

– Будешь так шутить, я запрещу сюда приходить.

Лилиана встала, кружево на бедрах затрещало, но она не заметила.

– А я тогда все расскажу папочке.

Эти слова она прокричала уже у выхода, но Котовский на промассированных ногах успел ее догнать и затащить внутрь, прижать к стене. Он держал ее одной рукой за горло, а второй закрывал рот. Лилиана таращила на него глаза. Котовский ослабил хватку, когда почувствовал мокрое босыми ступнями. Убрал руки, отошел. Она запахнула шубу и молча вышла.

Он потерял контроль. Этого не должно было случиться. Бросил полотенце на мокрый пол и долго потом стоял под горячим душем. Он не мог ни о чем думать, только о кипятке, обжигающем тело. Потом оделся, вышел на улицу и побежал. Он решил бежать, пока хватит сил. И он бежал два часа.

Дубров сидел в прихожей. Все еще в пальто. Он собирался что-то сделать, но не мог вспомнить что. Лилиана вошла, осторожно открыв входную дверь, и сначала испугалась, а потом выдохнула, когда увидела отца. Спросила, чего он сидит одетый. Дубров тут же нашелся:

– Молния на ботинке заела.

Лилиану устроил ответ, она присела на корточки, кутаясь в шубу, и помогла с ботинками отца. Он смотрел на дочь и будто впервые ее видел. Она уже взрослая. Как он пропустил это? Как он позволил себе думать, что она ребенок. В ее возрасте Оксана уже родила Павлушу. Того, кто все еще живет с ними и занимается… Чем же он все-таки занимается? Опять придется обратиться к Котовскому. Как много лет он жил в иллюзии. Вот дети подрастут… Дети уже давно не дети, но все еще как дети.

Лилиана подняла на отца взгляд. Мимолетный, но он вдруг все понял.

– Что с тобой, дочка?

– Па, ты чего? – Она поглубже спряталась в шубу.

– Тебя кто-то обидел?

– Позвать маму?

Дубров не ответил, лишь взял ладонь дочери, она была холодная, Лилиана поспешила отдернуть руку и ухватиться за края шубы, спрятаться в ней. Ему надо чаще с ней общаться. Он что-то необратимо упускает.

Она ушла, кутаясь на ходу в шубу из соболя. Ездила за ней в Москву. Больше миллиона заплатила. Точнее, заплатил Дубров. И долго еще говорил жене, что такую же можно гораздо дешевле купить на Пятигорском рынке. Но жена лишь пожала плечами. На рынке Лилиане не подали бы шампанское в хрустальном бокале, не сказали бы много приятного. Это же Кузнецкий Мост. Будто это должно убедить Дуброва в разумности траты. Тогда жена привела как аргумент его поездку в тайгу, где он целую неделю жил в тех же местах, где когда-то президент и министр соединялись с природой. Дуброву нечего было возразить. Едва ли эти женщины поймут, что никакая соболиная шуба и проживание в «Four Seasons» не сравнятся с силой стихии. Как не понимают они и его страсть к родному краю. Он бы мог, как и многие бизнесмены его уровня, давно уехать в Москву или вовсе из страны. Когда пшеница стала приносить сверхприбыль, когда поля не раз пытались отжать сначала бандиты, а потом и государство, он мог уступить и обеспечить безбедное существование нескольким поколениям. Но он не уступил. С бандитами поговорил на их языке, с государством – на его. К счастью для него, эти языки схожи.

Он поднялся к себе. У комнаты жены по привычке задержался, прислушался. Было тихо. Уже спит. Их комнаты рядом. Ему не по себе оттого, что каждый живет своей жизнью под общей крышей. Он помнил свое детство, где комната была только у бабушки за хлопковой шторкой, которую она никогда не закрывала. И не мог бы он сказать, что как-то нарушалось его личное пространство. Дубров до сих пор считает, что личные границы, синдром дефицита внимания, депрессия и прочие популярные у молодежи слова – это выдумки шарлатанов, чтобы как можно большее количество людей подсадить на свои услуги. Психологи, астрологи, нумерологи вызывали в нем почти гнев. Однажды, когда жена сказала, что у них полное несовпадение по натальным картам, он дал ей пощечину. Это был единственный раз, когда он поднял на нее руку. И, хотя он молил о прощении почти неделю, все же не жалел о поступке. Больше всего в Оксане ему не нравилось ее увлечение всеми модными течениями, ее страх упустить что-то, ее страх постареть. Он знал, что она втайне продолжает прибегать к различным подобным услугам, но был благодарен, что его в это не втягивает.

У себя он щелкнул выключателем и чуть не закричал. Оксана сидела в кресле. В шелковом халате и с маской на лице она напоминала мраморную статую. Какую-то из Эрмитажа.

– Где ты был?

Ожидаемый вопрос.

– Работал.

Ожидаемый ответ.

– Надеюсь, не интенсивно? – Она встала и прошлась по комнате. – Сердце надо поберечь.

– Оксан…

– Я знаю, что это пройдет. Все проходило. И это пройдет. Просто избавь меня от унижений.

– Оксан, ты же знаешь, что я…

– Любишь. Да, знаю. Поэтому не ушла. Но вот это. – Указательным пальцем она прочертила несколько линий в воздухе. – Неприемлемо. Я не хочу знать, кто она, хотя рано или поздно все равно узнаю, мы же на чертовом хуторе живем. Забыл? Я не хочу знать, когда ты бываешь у нее, я не хочу знать, что ты ей даришь. Уж потрудись это скрыть, я ведь бухгалтер. И я не хочу, чтобы дети знали.

– Оксан, они уже не дети…

– Да как тебе не стыдно их приплетать. Мало они насмотрелись?

– Чего насмотрелись?

– Всего этого. – Она снова прочертила в его направлении линии. – В общем, отныне я не хочу вот как сегодня поджидать тебя. Мне все равно, хоть подземный тоннель рой, но чтобы я ни сном ни духом даже не подозревала о твоих интрижках.

Дуброву не нравился ее тон, но возразить ему было нечего. Точнее, он не хотел эскалации. А к этому может привести любое его слово. И он вспомнил, как они ссорились в молодости. Это были битвы на смерть. Он любил их. Они означали, что им не все равно, что есть еще то, за что они борются друг с другом. Сейчас она отказывается от этой борьбы. И он тоже. Они заключают хлипкий мир вместо славной войны. И кто бы ни говорил, что мир лучше войны, для брака это конец. Но он не готов к концу.

– Ты меня понял? – спросила она тоном учительницы.

Дубров чуть отступил. Жена, казалось, нависала над ним.

– Я спрашиваю, ты меня понял?

Дальше он не мог бы объяснить, что произошло, боль парализовала его. Он едва различал предметы в комнате, едва различал свою жену. Сначала она скалится, а потом уголки губ, единственное, что не потеряло подвижности, ползут вниз. Он отступает на шаг, потом еще, Оксана подхватывает его под спину и падает с ним на пол. Вначале он думает, что вот тот огонь, что уже как будто истлел и вновь разгорелся, но, когда видит, как она широко открывает рот будто в крике, а звука он не слышит, понимает, что это не страсть. Это ужас. И с ним что-то случилось. Что-то плохое. Потому что жена плачет и бьет его по груди. Но он не чувствует, уносится мыслями в маленький домик с деревянным крыльцом и незапирающейся дверью. Видит лицо, не очень красивое, но такое вдруг родное. Она лежит в своей спаленке, спит так мирно и так тихо, до него долетает воздух из ее ноздрей, теплый и мягкий. Ему хочется его втянуть, забрать частичку ее мирного сна в себя, но она открывает глаза. Смотрит на него, протягивает к нему руку, будто хочет схватить, но не может, непонимающе вертит головой, зовет бабушку.

Котовский бежал. Он уже не чувствовал, как устали ноги, он чувствовал только металлический вкус во рту. Будто лизнул батарейку. Ему нравился этот вкус. Это значило, что в голове стало чисто и пора возвращаться. Он жил, как и большинство работников «Дубравы», на улице, которая строилась вместе с парком. Небольшие домики со всеми удобствами и задним двориком. И, хотя местные стремились переселиться в эти дома, но едва ли их семьям хватало тех сорока квадратных метров жилой площади и шести – участка. Дома предоставлялись в пользование на время трудового договора. Так как первое время в парке работали только местные, то они стали промышлять субарендой для тех туристов, кто не хотел останавливаться в гостиницах. Схему быстро раскрыли, и желающих бросить свои дома и огороды поубавилось. Но парк рос, и работников приходилось искать все дальше и дальше. В конце концов «Дубрава» заселилась иностранцами, для которых стабильная зарплата и минимальный соцпакет стали решающим фактором для переезда. Котовский жил в домике с одной спальней и кухней-гостиной. Он не был привередлив и после родительской сталинки быстро освоился в новом жилье.

Дубров жил на той же улице, но дом его значительно выделялся и выходил задним двором в парк, на искусственный канал, который защищал домовладельца от непрошеных гостей. Канал этот не мешал только уткам, которые отчего-то очень любили хозяйский газон. И Дубров мирился с тем, что утки вытаптывают и всячески портят его траву, а потому не жалел денег на регулярное обновление покрытия.

Котовский остановился. В голове шумело, он уперся руками в колени и глубоко дышал. Казалось, что сделать хотя бы шаг уже невозможно. Казалось, что рот наполняется кровью, но это всего лишь слюна. Он хотел было распрямиться, но голова закружилась, и он едва не упал. Если бы упал, уснул бы вечным сном. Хотелось спать. Поэтому он, сгорбившись, чтобы не вызвать большего головокружения, потихоньку пошел в сторону канала. Он не собирается обходить его, пойдет напрямик через дом Дуброва.

Котовский, как один из самых ключевых сотрудников, знал все коды от дверей. Кроме разве что кода от домашнего сейфа, но это лишь вопрос времени. И, хотя в цифровой век странно хранить наличные деньги, Дубров относился к старой школе. У него всегда были припасены стопочки купюр разного достоинства. И не только в этом доме.

Котовский проскользил по льду, несколько раз упал, но все-таки перебрался через канал. Скрытую в зарослях калитку он открыл простым кодом с датой рождения Лилианы, что на самом деле обижало саму Лилиану. Она считала себя достойной большего, чем какая-то тайная дверь, которой почти никто никогда не пользовался.

Котовский оказался на заднем дворе, густо поросшем кустарниками и высокими деревьями, так чтобы со стороны парка не было видно дома. Двигаться было несложно, каменные дорожки круглосуточно освещались. Сейчас выйдет охранник, потому что заметил уже его на своих мониторах. Котовский покажет ему себя, и охранник молча вернется на свой пост дальше смотреть «Великолепный век» или «Сверхъестественное».

Когда с охранником было покончено, он шел мимо дома к главной калитке, код от которой был еще более банальным – дата рождения Оксаны с подправленным годом. Все это мелочи, подумает среднестатистический мошенник, но Дуброва охраняют не только памятные даты. Все силовые структуры готовы незамедлительно отреагировать на любое вторжение. Так что у Котовского было бы не больше восьми минут, если б Евгенич, любитель ночных смен, не сказал заветный отбой по рации.

Котовский уже набирал код от калитки, как услышал шум из дома. Стены в три кирпича не удержали вопли Оксаны, и Котовский поспешил внутрь. Он никогда не был на втором этаже. Дубров тщательно охранял частную жизнь домочадцев даже от своей правой руки. Несмотря на спешку, Котовский успел заметить безвкусную отделку стен, скрипучие две ступеньки, тусклое освещение левого крыла, откуда и доносились крики Оксаны. Когда он открыл дверь в комнату, то уже понял, что прислуга не слышит, а это значит, что ночью в доме не бывает посторонних.

Дубров лежал на полу, Оксана в распахнутом халате нависала над ним, как и ее крупные белые груди. Она будто не удивилась появлению Котовского, а только беспомощно возвела руки. Он достал телефон и набрал «скорую». Ждать, как и отряд быстрого реагирования, не больше восьми минут. Потом уселся рядом с шефом и быстро, но внимательно осмотрел его. Лицо искажено, лужа рвоты на паркете. Почечная колика. Котовский давно это подозревал. Но Дубров отмахивался, считал, что с проблемами со спиной справится йога. И Котовский не смел настаивать.

Оксана продолжает что-то нечленораздельно говорить и давить на грудь мужа, Котовский наконец это понимает и отталкивает ее, она снова набрасывается на тело мужа, а потом и на Котовского.

– Его нельзя трогать, – спокойно объясняет Котовский.

Она, кажется, понимает и перестает трясти Дуброва, берет его за руку и смотрит на Котовского, будто спрашивая, можно ли. Котовский кивает. Оксана же не замечает, как ее правая грудь вывалилась из халата, и Котовский невольно морщится от этого зрелища. И это его выражение она замечает, потом краснеет и запахивает на себе халат. Она недостаточно расстроена приступом у мужа, чтобы еще больше не расстроиться полным пренебрежением ее телом этим юнцом. Котовский это осознает и думает, что ему нужно обязательно это исправить. С Оксаной у них всегда были теплые отношения. Он принимал правила игры и сейчас совершил ошибку.

Проходят долгие минуты напряженного молчания, прежде чем в комнату входит бригада «скорой помощи», а следом и Лилиана. Напуганная, в слезах и соплях, будто ей одиннадцать. А где Павел? Его комната настолько изолирована, что он не слышит, или занят делами поинтереснее отцовских корчей? Дуброву вкалывают обезболивающее и кладут на носилки, Оксана просит подождать, пока она переоденется, чтобы сопроводить мужа, но фельдшер ее жестко отчитывает. Оксана все равно уходит в свою комнату в надежде успеть погрузиться в «скорую», и, на удивление, ей это удается. Один Бог знает, как она умудрилась надеть джинсы и свитер, взять медицинский полис и паспорт мужа, сумку и куртку, смыть маску.

– Мне страшно, – сказала Лилиана, когда машина с проблесковыми маячками отъехала от их двора.

Она попыталась прислониться к Котовскому, но он отстранился. Сейчас у него не было сил поддерживать кого-то. Колени дрожали, мышцы ныли. Тело просило об отдыхе, а разум подсказывал, что нужно остаться с Лилианой и ждать вестей из больницы. Даже если с приступом удастся справиться, он все равно не скоро сможет вернуться к своим обязанностям. И на этот случай у Котовского не было плана.

– Я замерзла, – сказала Лилиана и потянула его за рукав в дом.

В пижаме с сердечками она ему даже нравилась, и хотелось сказать ей, что она красивая. Но он вспомнил ее в нелепом кружеве и шубе накануне и не стал ничего говорить. Ему хотелось побыть в тишине и тепле. И Лилиана устроила его в кресле, приготовила ромашковый чай и включила телевизор. Нашла какой-то фильм про горничную и миллионера. Котовский отпил чай, и стало уютно. Может, жениться на Лилиане, получить наследство и жить спокойно до конца дней? Здесь. Или забрать ее в Москву. Мама бы обрадовалась. А отец бы промолчал. Хотя Лилиана была в его вкусе. Такая же милая глупышка, как и мама. Таким, как Котовский-старший, нужны безмолвные женщины, чтобы рядом с ними всегда выглядеть значительным. Котовский попытался представить свою жизнь с Лилианой, как он познакомит ее с друзьями, они начнут обсуждать кризис на Ближнем Востоке или фильмы Пон Джун-хо, станут интересоваться ее мнением, потому что они так делают всегда, а она захочет их поразить и попробует свести тему к личному счастью, тому, что, по ее мнению, она хорошо знает, думает, что знает, ведь она читала книжки по популярной психологии и ей хочется видеть только хорошее, зачем же знать про какие-то войны или кастовую систему, когда можно наслаждаться солнышком и миллионным состоянием своего отца. Социальная дистанция стремится к бесконечности, и никакие деньги этого не исправят. Котовский усмехнулся.

– Думаешь, это смешно? – Лилиана указала на экран, где героиню унижают в дорогом магазине. – Это вопиющая несправедливость. Это поломанность нашего мира, где тот, кто выбрался в лучшем случае в средний класс, смеет осуждать тех, кто ниже его по статусу и социальному положению. И никаких социальных лифтов для них нет…

– Кроме замужества, – добавляет Котовский.

– Да, – соглашается, но потом продолжает Лилиана: – Вернее, нет. Точнее, я запуталась. Ты перебил, и мысль ушла.

– Ты говорила о вопиющей несправедливости. – Он особенно выделил слово «вопиющей».

– Я говорила о том, что женщине сложно в мире мужчин добиться успеха. Но женщины имеют такое же право на счастье, как и все остальные.

Она говорила не об этом, но Котовский уже хотел, чтобы Лилиана хотя бы к какой-то мысли пришла сама, а не пересказывала цитаты из кино.

– И вот женщина, чуть добившись успеха, сталкивается не с восхищением со стороны таких же женщин, а с внутренней мизогинией.

Котовский приподнялся в кресле. Он чувствовал, как воняет его беговая одежда.

– Женщины не хотят верить, что можно добиться успеха своим упорным трудом, они видят за успехом женщины обязательно мужчину. Так ведь проще найти себе оправдание. Я сижу и ничего не делаю, потому что у меня нет богатого папика.

«У тебя-то он есть», – думает Котовский.

– И вот пока мы будем осуждать своих сестер, мужской мир не изменится. Он так и останется мужским, где женщина должна стремиться к успеху, но на первое место должна ставить успех мужчины, мечтать о браке, рожать детей и при этом оставаться желанной…

«Из песни Бейонсе?»

– Мужчине позволено хотеть более молодую и лучшую версию своей жены. Его за это не осудят, даже наоборот, это вызовет восхищение. И чем моложе и прекраснее та другая нежена, тем больший вес мужчина обретает.

Котовскому вдруг захотелось обнять эту бедную девочку, которой не удается закончить ни одну свою мысль, и он встал с кресла и сел к ней на диван, подставил плечо, чтобы она оперлась, но вместо этого Лилиана положила голову ему на колени и заплакала. Он гладил ее по густым волосам и смотрел в экран, где миллиардер пытался неловко пошутить, чтобы рассмешить горничную. Ничего не изменится в этом миллиардере. Спустя какое-то время он забудет ее так же, как забыл сотни до нее. Но с таким финалом фильм провалится в прокате. Какой же долгий фильм.

– Почему ты так никогда ко мне и не прикоснулся? – спросила Лилиана, и Котовский очнулся от дремы. – Я тебе не нравлюсь?

– Ну что ты, милая…

– Когда ты только появился, я думала… знаешь, я чувствовала, что нравлюсь тебе. Да я почти уверена, что нравилась тебе. И думала, что мне надо подрасти… Но я ведь выросла давно! Я что, некрасивая?

Она ждала честного ответа. И Котовскому не захотелось юлить.

– А ты считаешь, что красота – это главное?

– Не главное, но очень важное. – Она откинула волосы с лица. – Я забочусь о своей красоте, у меня ни одной морщинки…

– Тебе двадцать… пять?

– Эй! Двадцать, вообще-то! Знаешь какие страшные мои одноклассницы, рядом с ними я девочка. Ну кроме Машки Сазоновой – она ничего, хотя эндоскопическая подтяжка не за горами.

Котовский рассматривал ее упругое лицо с густыми бровями и аристократическим носом, который сама она называла «шнобелем» и собиралась отрезать его и оставить вместо него крестьянскую пуговку. Он не знал, почему не мог к ней чувствовать ничего, кроме жалости. Но она ждала. И надеялась.

– Ты очень красивая.

– Но не для тебя.

– Не для меня.

В одно мгновение ее щеки и виски покраснели, челюсти сжались. Раздался щелчок. Только когда левую щеку начало жечь, Котовский понял, что она ударила его. «Нос аристократический, а рука крестьянская», – подумал он и потер место удара. Лилиана глядела испуганно, но потом приблизилась и стала целовать его лицо. Ее прохладные губы касались горячей щеки, но не приносили облегчения. Ему хотелось отстраниться, но он терпел. В конце концов она устанет.