Сергей ехал домой. Ксан Ксанычу стало хуже. Сказали не так. Сказали «решил отдохнуть».

Впереди два дня, полные семейного счастья. Сергей едва мог усидеть за рулем от нетерпения. Он ждал огней вечернего города, рекламных баннеров с афишами театров, дорогих автомобилей, пробок, ощущения какого-то пусть иллюзорного, но благополучия. Сергей рос в небогатой, а по сравнению с Викой даже нищей семье, но то, как живут люди в Богданове, Веселом и, он подозревал, прочих отдаленных хуторах и селах, в домах, где он отпел уже десятки покойников, производило тяжелое впечатление. Кто-то, кто работал на Дуброва, мог позволить себе даже ежегодный отпуск на море. Остальные же едва сводили концы с концами.

Город не изменился. Как не изменился их переулок, только стал ярче украшен к Новому году. Все семь домов подсвечивали мягким светом желтых ламп, у дома Ксан Ксаныча светилось оленье семейство, дом священника был самым скромным, и это его особенно порадовало. Вика, как и он, не любила излишеств. Сколько споров она выдержала, прежде чем Ксан Ксаныч согласился всего на один этаж.

– Перед людьми стыдно, – говорил он. – Подумают, что я жмот.

А Вика обнимала его за шею, целовала в красную щеку и называла самым лучшим папой на свете. Ксан Ксаныч сдавался. Один Бог знает, сколько таких споров велось насчет самого Сергея.

Перед домом он остановился. Сердце больно стучало, заглушало собой все мысли. Не успел он открыть дверь, как Вика прыгнула на него и так крепко сжала, что в глазах потемнело. В такие моменты он понимал, что любит ее больше всего на свете, больше самого Бога. Может, она и есть его Бог.

– Родители нас ждут, – сказала она, когда смогла наконец хоть что-то сказать.

Дом ее родителей в двух минутах ходьбы. Большой, кричащий. Сергей помнил, как впервые оказался тут и не мог не думать о побеге. Слишком богатыми были эти люди, казалось, он никогда не впишется в их образ жизни, не переймет. Как он ошибался.

Тамара обняла зятя и расплакалась. Она всегда с каким-то благоговением относилась к Сергею, верила в богоизбранность священников. Она стала ему той мамой, какой не была его собственная. Понимающей, теплой, любящей, не требующей от сына воплощения собственных амбиций, не заставляющей лгать. Сергей не сказал матери о своем приезде, был уверен, что она и так узнает, но, когда узнает, он будет по полпути в Богданов, скажет лишь, что дома ждала масса дел, а она скажет, что понимает, но она не понимает. И никогда не поймет. Может, только через много лет.

Сергей вошел в гостиную. Похудевший и пожелтевший тесть сидел в кресле. Лицо было похоже на съехавшую маску. Он смотрел новости. Сергей присел рядом и тоже посмотрел на экран, чтобы не выдать ужаса, что он испытал от вида изменившегося Ксан Ксаныча.

– Метет?

– Сейчас тихо.

– А я вот не выходил еще.

Он замолчал. Устал. Смотрел в телевизор. Ксан Ксаныч предпочитал европейские новости, считал их более объективными. Сергей не спорил. И никто с ним не спорил.

– Не хочется вот так закончить…

На экране показывали какую-то кинозвезду, умершую от передозировки и найденную только спустя неделю. Страшно умирать в одиночестве. Сергей молился про себя.

– Вот что мне всегда в тебе нравилось, – заговорил Ксан Ксаныч. – Ты никогда не мелешь ерунды. Не обещаешь райские кущи и Валгаллу.

Сергей усмехнулся, но продолжал молиться.

– Есть одна клиника… в Израиле, разумеется, где ж еще.

Сергей посмотрел на тестя. Тот продолжал пялиться в экран.

– И домик я там присмотрел…

Сердце забилось быстрее. Он не мог уже молиться.

– Но это так. – Ксан Ксаныч махнул рукой. – Влажные фантазии.

Это не были просто фантазии. Ксан Ксаныч из тех людей, кто тщательно планирует каждый шаг, зная о почти всех возможных последствиях. И то, что он «присмотрел» какой-то домик, могло означать, что документы уже подписаны. И это повлечет за собой немалые изменения для всей семьи. Что же он предложит Сереже?

– Как ты встретил Бога? – спросил Ксан Ксаныч. – Только без соборования и всего такого.

Тесть пытается шутить, а значит, еще есть время.

– Мне было семь, когда умер отец.

– Давай называть вещи своими именами.

– Мне было семь, когда отца убили.

Сергей рассказывал эту историю не раз. Но никто никогда так не настаивал на убийстве, как Ксан Ксаныч. Отец Сергея был военным. И, как любой военный, он мог умереть на войне, что с ним и случилось. Даже мальчиком Сергей не винил в этом Бога или того, кто выпустил пулю из снайперской винтовки в русского офицера. Он не видел в этом большой несправедливости или Божьей кары. Мама тогда плакала и причитала: «За что?» Но маленький Сергей не думал о смерти как о наказании. Он верил, что Богу, каким он себе тогда Его представлял, просто очень понадобился его отец. Когда он сказал об этом маме, чтобы утешить, она влепила ему пощечину. Сергей больше никогда не говорил таких вещей. А мама больше никогда его не била.

Отца привезли в цинковом гробу. Сергей прижимался ухом к холодным стенкам и пытался услышать, почувствовать что-то, что могло исходить только от его отца. Веселого и живого мужчины тридцати лет. Но ничего не чувствовал. Был человек – и не стало. Закончился. Неужели там дальше ничего нет? Неужели этот краткий миг в мире, полном боли и страданий, и есть то, ради чего человек тут появляется? И ему стало страшно. Зачем тогда жить, если все равно умрешь? Какой в этом смысл? И как жить, если знаешь, что в любой момент можешь умереть? Он ни с кем не делился своими переживаниями. Но в какой-то момент мысли о смерти стали настолько невыносимыми, что он перестал спать по ночам. Наверно, мама тоже задумалась, потому что однажды оделась в красивое платье, причесала Сережу, почистила ему уши и сказала, что пора познакомиться с Боженькой. Она не знала, что ее Сережа уже с Ним знаком.

В соборе Рождества Пресвятой Богородицы они познакомились и с отцом А. Священник тогда произнес короткую проповедь про любовь. Любить и помогать ближним и есть наше предназначение на земле. И Сереже захотелось так залюбить всех, чтобы не стало войн, не стало убийств, не стало страданий.

– Я тогда поверил, что если буду жить, как заповедал Господь, то смогу сделать мир лучше.

– Получилось?

– Я все еще в это верю.

Ксан Ксаныч вздохнул:

– Иногда я размышляю, почему Бог не дал вам детей…

– Ксан Ксаныч, это не в нашей…

– Я же не в претензии к тебе! Ты хороший и честный человек, я знаю. Я разбираюсь в людях, иначе никакие дочкины слезы, никакое божественное вмешательство не помогли бы, я бы не допустил этого брака, вот тебе крест. – Ксан Ксаныч перекрестился. – И ты хороший священник. Да, начальник косякнул, с кем не бывает. Вставили тебе по самые гланды, но ты как-то справляешься. А ведь мог бросить. Это ж не запрещено у вас – оставлять служение. Нет, ты встал, отряхнулся и пошел дальше. За это я тебя уважаю. За это тебя и любит моя дочь. Но вот что не дает мне покоя…

Он замолчал, переводя дыхание. Слишком длинная речь.

– В такие моменты я готов поверить, ей-богу. – Он невесело хихикнул. – Ты ведь собирался пойти по монашеской линии.

– Я не принимал такого решения…

– Да все к тому шло. – Ксан Ксаныч махнул рукой. – Как вспомню, когда Вика тебя привела, я сразу понял, что ты фанатик. В хорошем смысле, не как твоя мамаша, а как эти ваши старцы, Зосима…

– Это литературный герой.

– А он разве не с натуры писан?

– И мама вовсе не фанатичка.

– Я о другом. Я тогда подумал, что ты вообще не про земное. И думал, что у Вики это пройдет, когда ты ей от ворот поворот. Но я недооценил дочь. Ее настойчивость. Ее рьяность… Она ведь ради тебя на многое пошла, Сережа.

Он снова замолчал. Сергей снова ждал, хотя ему уже хотелось закончить этот разговор.

– Мне кажется, Бог ее наказал за дерзость.

– Что вы такое говорите, Ксан Ксаныч? – поспешил Сергей. – Господь не карательный орган.

Тесть усмехнулся:

– Просто пообещай, что сделаешь все, чтобы Вика была счастлива.

– Обещаю.

– Нет, не то, Сережа. Меня не надо успокаивать. Я хочу, чтобы ты дал мне слово мужика, что не станешь причиной ее несчастной жизни.

– Я обещаю, что не стану причиной несчастной жизни Вики.

Ксан Ксаныч посмотрел внимательно и долго на Сергея. На его щеках даже проступил румянец. Он поправится, почувствовал Сергей.

– Вот и ладненько, – хлопнул он по плечу. – Иди уже, мне надо укол сделать.

Сергей встал, пожал окрепшую руку и уже хотел уходить, как услышал:

– Благословите, отче.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

В час ночи телефон зазвонил. Не сразу, только когда Вика растолкала, Сергей ответил.

– Циклон надвигается. К утру закроют трассу, – сказали в трубке.

Первое, о чем подумал Сергей, – Бог с ними, пусть он останется в прекрасном снежном плену хоть неделю, хоть год. Но Вика не дала снова уснуть, стала собирать его вещи и варить кофе. Ее деловитость взбодрила Сергея. Он вдруг отчетливо понял, что она справится без него. Она всегда могла справляться без него. Сможет ли он?

За несколько десятков километров до Богданова и правда пошел снег. Сначала мелкими крупинками, потом все больше и больше разгоняясь, пока не превратился в метель. Дворники не поспевали, он щурился в стекло и часто останавливался, чтобы очистить лобовое и фары от налипшего снега, читал про себя Иисусову молитву, раз за разом повторяя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».

Белый песок бился в лобовое стекло, прилипал, мешал вернуться. Что всегда говорил отец А.? Нужно доверять Господу. Только он знает, куда приведет этот снегопад.

Свет фар, отражаясь от белоснежной стены, слепил, не давал ехать. А может, не давала ехать сама машина. «Тесле» явно не нравились местные дороги, зарядка, протянутая по изломанному шнуру из дома, в котором один Бог знает, когда меняли проводку, соседская собака, писающая на нее каждую ночь, воришки, что скрутили оригинальные колпачки с клапанов, пыль, дождь, мокрый и замерзший снег на крыше и стоянка на улице, будто она совсем бездомная. Сергей остановился. Он припарковался, как ему казалось, у обочины и стал всматриваться. В пелене блеснуло золото. Сергей вздохнул с облегчением. Он вышел из машины и побрел, кутаясь в пальто, к золотому отблеску. Через десять шагов он понял, что это не его храм, это часовня.

Она оказалась не заперта. Так и должно быть, даже ночью. В углу теплилась лампадка. Сергей отряхнул с себя снег и подошел к образу Божьей Матери. Зажег три свечи, они лежали тут же, и пригляделся. Потемневший мафорий, едва можно понять, красный он или черный, трещина, проходящая прямо по центру, отчего непонятно – взгляд Богородицы печальный или сердитый. Сергей прочитал молитву и подумал, что неплохо бы отслужить тут праздничную литургию летом, в День Казанской иконы.

Метель улеглась, и в маленьком оконце показался розовый рассвет. Священник вышел из часовни и пошел к своему храму, утопая по колено в снегу. Машину оставил на дороге. Кто-то из дубровских людей потом привезет ее к дому.

Сергей мерил шагами храм от притвора до алтаря, заложив руки за спину, и думал о том, как так случилось, что сейчас ему нужно обучать подростков и двух престарелых, по их собственному утверждению, атеисток знаменному пению. Но служить и дальше без хора было невозможно. Тем более в преддверии Рождества Христова, на который обещал приехать благочинный, а может, и сам епископ заявится. А хор из почитателей отца Никиты уже прочно обосновался в Андреевском храме, к несчастью его прихожан.

– Может, начнем, Сережа, – сказала Люся, переминаясь с ноги на ногу. – Зябко.

Сергей остановился и посмотрел на них. Грустный Матвей, чудесного спасения из пожара хватило его маме только на две недели трезвости, Аня с голубыми волосами, слишком спокойная дочка сторожа Полина, старый дьякон Петр, брюзга, но опытный в пении, Люся и Катуся с советским академическим музыкальным образованием. Можно даже пробовать партесное пение. Машенька была ужасна, поэтому сестры, нисколько не стесняясь, выгнали ее из хора. К облегчению священника, она не расстроилась. Она вообще в последнее время выглядела странно, и Сергея это беспокоило. Он, конечно, как добрый священник, желал ей счастья, но мягкого, такого, что не заставит ее страдать.

– Давайте начнем со сто второго псалма «Благослови, душе моя, Господи».

И они начали. Голоса оказались чистыми, такими, что даже хотелось добавить чего-то шуршащего. И, хотя Сергей не собирался переходить на многоголосное пение, все-таки опытным путем, не без настояния старух, они к нему пришли. Не совсем по канону, но все равно звучало красиво. Интересно, что сказала бы мама. Наверняка посчитала бы их кучкой хиппи. Он смотрел, как этот странный хор выводит звук, и не мог не умиляться их благостным при этом лицам. Глаза защипало.

Репетиции хора проходили два раза в неделю. Люся и Катуся согласились, точнее, настояли на десятиминутных лекциях по теории музыки перед непосредственным пением. И неожиданно это были весьма занимательные рассказы. Оказалось, что они неплохо разбирались в храмовом пении. Рассказали, в чем отличие византийского пения от знаменного распева и троестрочия, почему Православная церковь отказалась от музыкального сопровождения богослужений, какие именно тексты поются во время литургии. Сергей был впечатлен и благодарен за то, что не ему пришлось все это пересказывать детям. Тем более у него бы не получилось сделать это так увлекательно, как это делали сестры.

Несколько раз на репетиции приезжал Котовский. И, хотя он делал вид, что зашел в храм случайно, Сергей знал, что никаких случайностей в жизни Котовского не бывает. Сергея это почти не волновало, пока однажды он не приехал вместе с дочкой Дуброва и не попросил взять ее в хор. Просьба хотя и была высказана как просьба, но Сергей понимал, что отказ не принимается. В конце концов, не его ли дело собирать паству, пусть даже через желание проявиться в хоре. И Лилиана стала той самой ржавой скрипкой, благодаря которой пение стало объемным.

– А правда, что вас к нам сослали? – спросила как-то Лилиана.

– Что?

– Ролик залетел, и в комментах вас узнали, – сказала Аня. – Такого написали, жуть.

Она подала телефон Сергею. В ролике они поют сто сорок пятый псалом. Акустика храма (просто невероятная) сгладила неровность голосов, и вышло неплохо. Сергей с облегчением это отметил.

– Так что, нам нельзя выкладывать ролики? – спросила Аня.

– Можно, – ответил он. – Только храм отмечайте.

– Там и про вас написано, – сказала Лилиана сестрам. – Бодрые бабульки.

– Это, конечно, невежливо, но правда, – ответила Люся.

– Вам бы, отче, делать видосики, – сказала Лилиана. – Про Бога и все такое. Это сейчас модно.

– Я подумаю, – ответил Сергей.

– Врете, – отозвалась до сих пор молчаливая Полина. – Ничего вы не подумаете.

– Ну как не стыдно так говорить с батюшкой, – возмутилась Катуся.

– Он у нас клевый, – заступилась Аня. – Мы на одной волне.

Аня сделала какой-то жест, который не понял ни Сергей, ни сестры, но дети засмеялись. Сергею стоит больше бывать в интернете.

Лилиана вызвалась помочь сестрам, рассказала, что окончила курсы маркетинга и сейчас как раз проходит обучение по искусству кино. Как связаны короткие ролики и кино, Сергей не понял, но был рад, что не придется объяснять сестрам, как работают соцсети. Он смотрел на хор, на то, как они вдруг стали дружны, пусть и обсуждая сплетни про своего настоятеля, и в душе что-то теплилось. Надежда.

Вика говорила, что хоровое пение – лучшее средство привлечь новых прихожан. Сергей был согласен, но не со всем. Это работает в больших городах, где есть вероятность случайных слушателей. Как быть, когда приход в небольшом вымирающем хуторе, он не знал. Вика знала – концерт на какой-нибудь из площадок Дуброва, хотя бы в кинотеатре. Сергей считал такие методы протестантскими. Но Вика спорила, говорила, что в нем слишком мало веры для священника. И правда, каких-то несколько недель, и вот в храме две атеистки и дочь местного авторитета.

После репетиции Сергей удалился в алтарь, ему хотелось побыть в тишине. Подростковая болтовня периодами раздражала. Теперь только в поздние часы в храме он может подумать. Сергей откинулся на стуле и прикрыл глаза. Когда открыл, увидел на столе крестик, тот, что нашел в подполе. В том, что это никакой не тайный ход, он уже не сомневался. Как и любая байка, история обросла мифическими элементами, которые так любит маловерующий народ.

– Вы тоже любите иногда посидеть в темноте, поразмыслить?

Сергей вздрогнул. За вратами стоял Котовский. В голосе не звучала насмешливость, так свойственная ему. Сергей потер глаза, зевнул и вышел к незваному гостю.

На Котовском был привычный уже нелепый пиджак и джинсы, каких Сергей не видел даже в самых отдаленных селах. Он не выдержал:

– К чему этот маскарад?

Котовский поднял брови. Так высоко, что они исчезли за челкой.

– Простите, брюки в такую погоду непрактичны, химчистка для них противопоказана.

– Естественно, – сказал Сергей. – От них не останется даже ниток. И в этом пиджаке лучше близко не подходить к свечам…

– Трудный день?

Сергей не знал, что ответить. Он устыдился своего раздражения. В конце концов, что он знает про этого парня. Работа у него тяжелая. Сергей догадывался, что обязанности помощника такого человека, как Дубров, настолько широки, что с ними справляются только по-настоящему сильные люди. И если им для душевного равновесия иногда хочется чудить, что ж, не ему их судить. Вика рассказывала о некоторых коллегах, которые борются со стрессом при помощи велоспорта. Не тех прогулок по лугам и лесам, а экстремальных поездок в отдаленные места без связи с вероятностью встретить диких животных на все выходные, когда либидо борется с мортидо.

– Вы что-то хотели?

– Благословите, отче. – Котовский встал на одно колено.

Сергей медленно вдохнул и поискал глазами Машеньку. Ушла.

– Мне бы поговорить, – сказал Котовский.

Меньше всего Сергею хотелось выслушивать шутливые излияния, кривляния и вообще все, что выходит изо рта Котовского. Котовский не был верующим, это сразу видно. Он рано понял, что его жизнь в его руках, в способности распоряжаться своими талантами, грамотно их применять. Таким, как Котовский, не нужен Бог. Они все про себя знают, они получили какой-то код, который взламывает их реальность. Они не задумываются, что, возможно, именно Бог вручает им эти ключи. Что Богу важен каждый из них, заблудших. Так думалось Сергею.

– Я должен закрыть храм.

Во взгляде Котовского промелькнуло что-то вроде отчаяния, но быстро уступило место привычному безразличию. Сергей это заметил и впервые подумал, что Котовский серьезен. Он дошел до той грани, когда не может хранить свою тайну, груз ее давит к земле, а таким, как Котовский, нужно парить, и парить высоко.

– Можем пойти ко мне.

– Что вы. – Котовский начал отступать. – Лучше в другой раз.

Сергей знал, что упускает его, но также он знал, что, если не съест хотя бы кусок хлеба, сляжет с анемией. Недуг, который преследует его с детства. И как бы мама ни таскала его по врачам, какое бы лечение ему ни назначали, помогало лишь одно – поздний ужин. Он мог спокойно обходиться без еды весь день, но не позже девяти вечера ему нужно было что-то съесть. И сейчас он уже ощущал головокружение, которое обычно предшествует обмороку. Он не раз падал, еще будучи семинаристом. Чаще всего обмороки случались в пост. Но за годы служения он выработал стратегию питания, при которой гемоглобин ухитрялся держаться на нижней границе нормы.

– Пойдемте, – мягко сказал Сергей и чуть коснулся локтя.

Котовский поддался на уговоры. Сергей не знал, о чем он думал, рассчитывал ли на такой прием, но был уверен, что сейчас рядом с ним шагает по глубокому снегу человек, интенсивно желающий разделить с кем-то свою боль. В том, что Котовский болен, священник не сомневался.

– Вы без водителя?

– Что? – не сразу ответил Котовский. – А, да. Я отпустил его, хотел прогуляться.

Врет, подумал Сергей, и ускорил шаг.

В теплом доме он сразу вспотел, быстро скинул пальто и открыл на кухне окно. Сейчас главное – сладкий чай. Он щелкнул чайник, положил в кружку большую ложку меда и, не дожидаясь кипения, влил воду, размешал и выпил, забыв бросить чайный пакетик. Он держался крепко за столешницу, чтобы не чувствовать дрожь.

Котовский кашлянул из прихожей. Сергей пригласил его на кухню. Тут могли поместиться трое, но, когда вошел Котовский без своего пиджака, стало так тесно, что даже Сергею захотелось выскользнуть в окно.

Стол был накрыт на одного. Елена Николаевна увлеклась сервировкой в последнее время. Заказала фарфоровый сервиз, выкупила у кого-то винтажные посеребренные столовые приборы, самолично вышила белую скатерть и несколько салфеток. Сергея это забавляло. И льстило. Иногда он даже думал, что никогда не жил так роскошно, как сейчас. Будто у него собственный камердинер. Но такие мысли бывали только в хорошие дни. Крайне редко.

Сергей предложил Котовскому поужинать, но тот отказался. Это немного задело священника. Ему не очень хотелось жевать перед гостем.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – говорил Котовский. – Поешьте.

И Сергей нехотя положил себе гречку с грибами и начал медленно есть. Нельзя быстро – замучает изжога.

Все время, пока священник ел, Котовский говорил какую-то ерунду. Про погоду, про парк, про Веселое и погорельцев, Дубров пожертвовал деньги на строительство нового дома. Сергей пока не знает, что Дубров выкупит у матери Матвея этот участок, убедит, что ни к чему ей двенадцать заросших сорняком соток, и останутся они в бабушкиной низенькой времянке, пока Матвей не найдет работу в городе и не перевезет туда не желающую прощаться с привычной жизнью мать или пока мир не изменится, станет более справедливым.

Помыв посуду, Сергей заварил чай и поставил чашку перед Котовским.

– Все-таки в тот раз вы меня провели, – сказал он, отпив. – Но я не в обиде…

– Вы хотели о чем-то поговорить.

– Да, хотел, но теперь думаю, что лучше не стоит. Унесу это в могилу.

– Вам тяжело?

– Не особо, – пожал плечами Котовский. – Иногда кажется, что я самый везучий ублюдок, а иногда, что Бог надо мной решил посмеяться.

– Вы ведь не верите в Бога.

Котовский молчал. Он медленно отпивал чай. Он ему нравился, Сергей это понял. И сейчас, возможно, единственный раз, когда он серьезен.

– Вы скучаете по семье? – спросил Сергей.

– А вы по своей?

– Конечно.

– А вы разве не повенчаны на веки вечные с церковью?

– Если вы о постриге, то я его не принимал, – ответил Сергей.

– Что для вас важнее – Бог или семья?

Сколько раз он отвечал на этот вопрос в той или иной интерпретации.

– Если говорить о приоритетах, то Бог для меня на первом месте.

Котовский не удивился. Обычно люди удивляются, поражаются, восхищаются, в конце концов, спорят.

– А что для вас на первом месте? – спросил Сергей.

– Любовь, – снова пожал плечами Котовский.

– Тогда вы ближе к Богу, чем думаете.

Котовский рассмеялся. Но невесело.

– Не уверен, что Богу угодна моя любовь.

– Всякая любовь богоугодна.

– Вот смотрю я на вас и думаю, вы правда блаженный или играете так же, как и все?

Сергей не ответил. Котовский был серьезен. И продолжать перебрасываться колкостями нет смысла. И желания нет. Этому человеку больно. И задача Сергея как священника – забрать часть этой боли.

– Я читал ваши показания…

– Как вы… – Все, связанное с отцом А., было засекречено.

– Для умеющих нет ничего невозможного, – спокойно ответил Котовский. – Это как в притче о талантах, помните?

– Притча о талантах немного о другом.

– Ну почему же? У меня много талантов, я их развиваю, и Бог дает мне еще больше. Но я не об этом хотел. Вы там говорите, и я подозреваю как раз, что именно поэтому вас сослали сюда, что Бог никогда не накажет любящее сердце.

– Я не говорил о наказании или каре, я вообще не люблю рассуждать о таких категориях. Я говорил о любви.

– В контексте противоестественной любви.

Сергей молчал.

– Почему Церковь осуждает любовь?

– Церковь осуждает грех.

– Так а в чем грех, святой отец? Если вы мне сейчас задвинете про то, что любовь может быть только в браке между совершеннолетними мужчиной и женщиной, я в вас разочаруюсь.

– Грех в том, что некоторая любовь может причинять боль и страдания другим людям. Супружеская неверность – это грех, он причиняет страдания и мужу, и жене. Секс до брака – грех, он умножает вероятность страдания…

– Ну вы же взрослый человек, ну что вы несете! Секс до брака умножает вероятность страдания… Это поклонение пеплу. Я вам не верю! Вы женились девственником на девственнице?

Сергей не ответил. Он хотел спать.

– Простите, отец Сергий, ради бога. Я не хотел вас оскорбить.

– Вы устали. У вас на душе тяжесть, но вы всегда можете попросить Бога о помощи.

– Тут он не поможет, это точно.

Снег за окном медленно кружил. Отличная получилась бы прогулка, но Сергей слишком устал. Сытость и тепло дома разморили.

– Я мечтал о монашеском подвиге и готовился к нему с детства, но встретил свою жену, – сонно проговорил Сергей.

– Вы бы далеко пошли. Это я вам как человек, хорошо разбирающийся в пиаре, говорю. Патриархом, может, и не стали бы, но все-таки неплохо бы устроились.

– Я не карьерист.

– Не преувеличивайте свои добродетели. Вы странноватый священник, но не без амбиций.

Сергей не хотел спорить. Тем более он и сам уже не мог бы сказать, мечтал ли он о большой карьере или готов довольствоваться тем, что есть.

– Сомневаетесь? – спросил Котовский. – Не стоит. Вы хороший священник. Я поэтому и пришел к вам.

– А я вам не помог.

– Нет, вы помогли. Не так, как я планировал, но помогли. А сейчас я уйду, а вы уснете, и приснится вам любовь. Самая настоящая, самая светлая и самая могущественная сила во вселенной. И никогда больше вы не засомневаетесь в своих убеждениях, и никто не сможет сказать вам, что вы несете ересь. Потому что Бог говорит через вас, Сережа.

Сергей проснулся. Шея болела от неудобной позы на стуле. Свет не горел, кто-то выключил одинокую лампочку. За окном мело. Только что снежинки плавно опускались на землю, и вдруг метель. На часах полночь. Сергей встал и размял затекшую шею. Чайные чашки стояли у раковины чистые. Он не помнил, чтобы мыл их. Он не помнил, когда ушел Котовский и о чем они говорили. Котовский хотел поделиться какой-то любовной проблемой. Хорошо, что не поделился. Сергей ничем бы не смог помочь. Что он знал о любви? Только высокопарные слова, которые он должен говорить прихожанам, чтобы уменьшить среди них блуд и последствия этого блуда. Основная установка сверху. Ничего не нужно от себя добавлять, ничего не нужно выдумывать. Есть греховный секс – есть ужасные последствия. Пусть хотя бы боятся, если не умеют думать.

– Но что, если не все так греховно?

– Прелюбодеяние ли не грех? Содомия ли не грех?

– Про содомию речи не шло.

– Ты уверен? Самая главная заповедь какая?

– Возлюби ближнего, как самого себя.

– Это твоя заповедь, Сережа!

– Не возжелай жены ближнего?

– Уже теплее.

– Мы играем?

– А ты хочешь?

– Кто ты?

Сергей достал из кармана электронную сигарету и вышел на веранду, вздрогнул от холода, вставил стик, но сигарета опять оказалась разряжена. Зачем-то похлопал себя по карманам, ничего не нашел и вернулся в дом. Поставил на зарядку телефон и сигарету у себя в спальне, разделся и лег под холодное одеяло. Сон тут же забрал его к себе. Ему не снилось ничего, кроме белого снега. Все было в мягком и теплом снегу. Все и было снегом. Ничего больше не существовало. Белый снег. Белое вещество. Белый свет. Белое ничто. Белое все.