Дубров сидел в кресле их домашнего кинотеатра и пытался смотреть что-то из Джармуша. Фильм, за который проголосовало большинство. Все, кроме самого Дуброва. Никто не поддержал шедевр Кулиджанова. Теперь он пытался сосредоточиться, но постоянно зевал. Мысли его беспорядочно кружили по парку «Дубрава» и по снежному городку, где катались на ледянках, по охотничьему дому, в котором меняли проводку, а потому он стоял на стопе, неся хозяину убытки, по замороженной стройке новой гостиницы, по вчерашней встрече с попом, который наконец изволил явиться в часовню. Дубров дышал ему в спину, пока тот монотонно читал Часы. В самом деле, как можно так холодно относиться к своему служению. Дубров считал себя активным православным, пусть в последние годы ему пришлось обходиться без регулярного причастия, но он старается жить по закону. Много жертвует, много помогает ближним, много делает для своего родного хутора. Ему удалось за каких-то двадцать лет превратить полуразрушенный Богданов в туристическое место с собственным парком развлечений не хуже Диснейленда, с чистой рекой, русло которой много лет было пересохшим, заповедником, где можно снять охотничий домик и пожить без связи, вдали от городской суеты, с кинотеатром, где прокатывают только «правильные» фильмы. Он построил часовню. И в ней бесподобная копия Казанской иконы, которую Дуброву подарил его старый приятель перед отбытием в места не столь отдаленные. Не каждая часовня может таким похвастаться. Когда старик в ней внезапно умер, Дубров не мог отделаться от мысли, что того настигла кара Господня, и с нетерпением ждал нового священника. Но какое же он испытал разочарование. Новый священник оказался не только слишком молодым, слишком независимым, слишком образованным и прогрессивным (Дуброву хотелось чего-то простого), но и, по слухам, слишком оберегаемым митрополией, а может, и кем-то повыше.

Кто-то пнул его в бок. Дубров всхрапнул.

Эти семейные выходные давались ему тяжело. Сколько всего он мог бы сделать, если б не приходилось общаться с семьей. Он любил семью. Любил жену. Женщину, с которой вместе строил свое дело, женщину, которая никогда его не укоряла, не унижала ревностью, женщину, благодаря которой он стал тем, кем стал. Любил детей. Сына, который не взял от отца, кажется, ничего, и дочь, которая иногда его смешила. Хотел бы он других детей? Он думал об этом, слишком часто, чтобы такие мысли считались нормой, но быстро переключался на что-то другое: поля, пшеница с которых обеспечивала все его проекты, небольшую угольную шахту в ста пятидесяти километрах к западу, почти на границе, что-то с ней будет… Заняться бы еще семечкой.

Дубров зевнул и посмотрел на жену. Она думает, что он читает сообщения в телефоне на столике рядом с креслом. И она права, он действительно поглядывал на всплывающие уведомления. В Дубраве продолжают строить снежный городок, гениальная идея Котовского, снегоуборочные машины работают круглосуточно, поток посетителей не упал, ледяные скульптуры создаются на глазах у публики, снова Котовский, не бог весть какие шедевры, но зрителям нравится, палатки с глинтвейном, жареное мороженое, крендельки и проч., и проч. Посмотреть бы, подумал Дубров.

– Там ледяные скульптуры и глинтвейн, – сказал он.

– У нас горячая йога в пять.

– Пусть хотя бы дети…

Лилиана шикнула на него, не отрываясь от экрана, Павел не ответил. Никто не хочет тут находиться. Все ждут окончания выходных, чтобы разойтись по своим делам. Оксана займется бухгалтерией, Дубров так и не смог доверить это человеку извне, Лилиана продолжит какую-то учебу, чтобы прикрепить на стену очередной сертификат, Павел… А чем он занимается, Дубров не мог никак понять. Как-то он спросил, не в казино ли играет его сын, тот что-то ответил про крипту и блокчейны. Дубров решил озаботиться этим вопросом и выяснить подробности. Хотя бы не наркотики.

Горячая йога и правда помогала больной спине, но ему не нравилась учительница. Она всегда потела так, что пот стекал по ее острым ключицам в ложбинку между грудей, которые как-то в один из тренировочных дней стали на два размера больше. Когда он спросил у жены, заметила ли она, Оксана обиделась.

Дубров смотрел на падающий за окном снег, думал о полях, охотничьем доме, часовне, когда жена вдруг громко сказала:

– Если тебе так невыносимо, давай разъедемся.

Немолодая, уставшая, но все-таки любимая женщина ждала чего-то. Ей тоже надоело. Он ей надоел. Как бы Дубров ни пытался, он не мог показать ей, что все еще любит ее. Не мог говорить открыто, ртом, как выражалась Лилиана. Он не думал, что спустя двадцать пять лет нужно доказывать свою любовь. Ему казалось, что достаточно того, что он и так делает: обеспечивает их, не заводит постоянных любовниц, не заставляет детей работать, уважает и, самое главное, любит жену. Нет, этого недостаточно.

Оксана предложила раздельные спальни пару лет назад. Где-то вычитала, что нельзя спать в чужой ауре. Да и храпел Дубров громко и раздражающе. Для него разные спальни стали ударом. Он не верил во все эти рассказы про личное пространство. В его понимании муж и жена должны спать вместе, даже если кому-то не дается этот сон. О разводе он не думал, даже когда Оксана угрожала им, а она регулярно это делала. Он, как и большинство мужчин, считал, что женщине за сорок не стоит тешить себя иллюзиями о повторном браке. Вслух он свои мысли не высказывал, но догадывался, что жена думает так же.

Он вдруг ощутил такую тяжесть в груди, что стало трудно дышать. Лилиана как-то рассказывала про панические атаки. Он смеялся, но теперь подумал, что, может, это она самая. Паника оттого, что его засасывает какое-то болото из забот. Из-за снега могут погибнуть озимые, шахтерский профсоюз приведет к банкротству, замгубернатора вечно занят, чтобы приехать на охоту или хотя бы рыбалку, эта тяжба с церковью, не сдалась ему эта школа, но им, видите ли, претит его гостиница по соседству, и жена, вдруг ставшая такой… какой, он не мог сказать.

Дубров глянул на часы. Почти пять. Никакой горячей йоги он не вынесет сегодня. Нужно что-то для души. И раз священник сделал первый шаг – пришел и прочитал Часы в часовне, значит нет ничего страшного в том, чтобы сделать ответный шаг навстречу.

Через двадцать минут вся семья усаживалась в машину, за рулем сам Дубров. Он подумал, что это будет очень по-семейному, и ему самому хотелось поскрипеть шиповкой по свежему снегу.

Проехали мимо «Дубравы», не без интереса все смотрели на парк и гуляющий там народ. Лилиана попросила на обратном пути разрешить ей скатиться с горки. С этой девочкой что-то не так, думал Дубров. Смотрел даже Павел, хотя обычно он не отрывался от экрана.

Когда они подъезжали к храму, уже звучал благовест. Плохо звучал, безыскусно. Им нужен нормальный звонарь. Учительница музыки и почитательница отца Никиты перешла с остальными в Андреевский храм.

– Ну и дыра, – сказала Лилиана, накидывая платок. – С чего это вдруг сюда, а не в Андреевскую?

– Папа хочет заарканить нового священника, – ответила Оксана и перекрестилась.

Внутри оказалось холодно, поэтому все стояли в куртках. Прихожан было немного: какие-то старухи, школьный учитель русского и литературы, кажется вдовый, Антон с женой и дочкой, молодая пара, Дубров их не знал, неожиданно Котовский. За что любил Дубров его, так это за инициативу. Поп читал, махал кадилом, старый дьякон с молодой женщиной и парой старух пели, выходило ужасно.

Убогая служба, думал он, осеняя себя крестным знамением. И поп убогий. С чего он решил, что сможет исповедоваться и причащаться у такого, с чего он решил, что этот поп вообще чего-то стоит. Ясных глаз и правильных черт недостаточно, должно быть что-то внутри, доброта и чуткость, чтобы приносить людям утешение…

– Цирк какой-то, – прошептал Павел.

Дубров очнулся от своих размышлений и мечтаний о духовнике для себя и увидел, что они уже в очереди на исповедь. Старух священник отпускал быстро. В чем им исповедоваться? В убийстве котят? Чуть задержался учитель. С ним-то что? Жена умерла уже пять лет как, пора двигаться дальше. Антон прошел быстрее старух, святой, наверно, дочка его постоянно крутила локон на пальце, но что-то бормотала, а вот жена его застряла. Дубров знал, что она вела кулинарный блог. И хотя он считал это занятие смешным, все же она, как и он, продвигала их край, и за это он иногда просил Котовского анонимно донатить ей. За блогершей шел незнакомый парень.

– Не знаешь его? – спросил Дубров Лилиану.

– С обсосами не общаюсь.

– Господи, прости душу грешную, – перекрестилась Оксана.

Дубров поискал Котовского, нашел его в задумчивости у мироточивой Богородицы и сделал знак подойти.

– Это кто?

– Матвей, сын погорелицы.

Еще один непредвиденный расход. Так уж сложилось, что местные считают его обязанным помогать им. Они не знают, каким трудом ему достаются деньги, думают, он родился богатым.

– А пел кто? Молодая.

– Машенька. – Котовский сделал воздушные кавычки.

– Юродивая?

– Вов, ну что ты в самом деле? – перебила Оксана. – Какая юродивая?

– У нее матки нет, – пожал плечами Котовский.

– Ты проверял? – хихикнула Лилиана.

– Господи, прости. – Оксана перекрестилась.

Дубров подумал, что это самое грустное, что он слышал за последнее время. Молодая женщина без матки, с полным отсутствием слуха и голоса прислуживает в этом обшарпанном храме. Его недавние мысли о замгубернатора или горячей йогине показались такими вдруг пустыми, даже греховными.

– Па, твоя очередь, – ущипнула его Лилиана.

И Дубров пошел. Отчего-то стало страшно, будто оказался у школьной доски с невыученными уроком. Где там вдовый учитель, пусть подскажет. Священник выглядел уставшим, он и в часовне таким показался, и это разозлило Дуброва. Где благодать, которая должна литься из него? Какая может быть усталость в его годы? Отец Сергий улыбнулся. И от этой улыбки стало чуть спокойнее. Не такой священник и черствый.

Он не мог потом вспомнить, как и что говорил, но семья сказала по пути домой, что он «присел священнику на уши» на неприлично долго. И допытывались, о чем он так долго рассказывал священнику и что тот ему отвечал. Дубров попытался отмахнуться тайной исповеди, но они лишь дружно запротестовали и вывалили все, что сами говорили. Оксана сказала, что священник ей не очень понравился, молодой и неопытный, жизни не знает, да еще внешность его отвлекает, нельзя таким доверять. Красивые всегда коварные, заключила она. Лилиана запротестовала, что не все красивые коварные, ведь она не такая, и мать ответила дочери, что она-то и не такая красивая, как священник. Лилиана расплакалась. И Оксана стала утешать ее, говорить о харизме. А Дубров думал, что все-таки матерям лучше говорить своим дочкам о красоте. Павлу священник предложил больше общаться с людьми.

– Банальщина, – заключил Павел.

– Доченька, а ты? – пыталась помириться Оксана.

– А я пожаловалась на холодную мать, и отче посоветовал послать ее куда подальше.

Дома все разошлись по комнатам. От ужина отказались не сговариваясь. Дубров лишь сказал, что завтра отправится на воскресную службу, священник велел причаститься, и если кто-то хочет с ним, то в семь тридцать он будет ждать в машине.

У себя он сел в кресло и впервые порадовался отдельной спальне. Сейчас ему очень хотелось побыть одному. Понять, что же с ним такое произошло, почему он вдруг вывернул свою душу перед незнакомцем. «Узнать у Котовского про гипноз», – сделал он заметку в телефоне.

Он долго не мог уснуть, какие-то обрывки разговора со священником к нему все-таки возвращались.

– В школе нас учат уважать других. Христос нас учит уважать и любить себя.

– А как полюбить себя?

– Принять.

Дубров проснулся затемно, спустился на кухню, открыл холодильник и стоял, пока не услышал писк. Закрыл. Вспомнил, что собирался на службу. Поэтому выпил воды и прошел в кабинет.

Дом спал. На экране телефона висели непрочитанными несколько сообщений: с семечкой пока нет понимания, территория сомнительная, с проводкой в охотничьем доме все хорошо, но нужно делать новую канализацию, не септик, кабан снова напал, нужно протянуть оградительный провод… Хоть бы одну хорошую новость.

Ровно в семь тридцать появилась Оксана. Дубров обрадовался. Сильнее, чем он сам от себя ожидал. Захотелось ее поцеловать, но он едва коснулся ее мягкой щеки.

Ехали молча. Слушали радио. Дубров иногда поглядывал на жену. Ему даже не хотелось обсуждать ночные новости, будто они могут спугнуть что-то прекрасное, что появилось в ней. А может, всегда было, просто он не замечал. Ему хотелось свернуть с дороги, спрятаться в каких-нибудь камышах и целоваться. Так долго, чтобы губы саднило. Но он сделал радио погромче и крепче сжал руль.

У храма было припарковано несколько машин, в том числе «нива» из его парка, на которой любил ездить Котовский. Дубров в очередной раз поразился своему помощнику. Даже захотелось поднять ему оклад, но он мысленно пожурил себя за старческую сентиментальность. Котовскому и так хорошо платили. Так хорошо, что, возможно, даже в своей Москве он получал бы меньше. Это не нравилось Оксане. Каждый раз, когда она подписывала платежную ведомость, тяжело вздыхала и подсчитывала, сколько можно было бы сэкономить за год, будь у Котовского не раздутая зарплата. Иногда она вопрошала, куда он тратит деньги. Семьи нет, девушки тоже, одевается на рынке, ест мало, в отпуск не ездит. С ним явно не все в порядке. Но Дубров игнорировал опасливые соображения жены. Он слишком любил Котовского.

В храме было чуть теплее, чем накануне, но Оксана не стала снимать свою норковую шубу. Дубров искал взглядом Машеньку. Невзрачные, несчастные женщины его не привлекали, но что-то в ней его заинтересовало.

– А это что за пигалица? – спросила Оксана.

– Дочка Антона, – ответил Дубров. – Почему пигалица?

– Вид у нее такой.

– Какой?

– Пигалицы.

– Что это за слово вообще?

– Вообще, это птица, но и невзрачную женщину можно так назвать.

– Она ребенок.

– Еще и без платка, – вздохнула Оксана.

Дубров вгляделся в девочку. Обычный подросток, как и все, правда без розовых прядей, как делают сейчас многие, и без блесток на лице. Лилиана часто клеила стразы в уголки глаз. Только дочке сторожа шестнадцать или семнадцать, а его Лилиана уже женщина.

Отец Сергий вышел из алтаря в слишком дорогой для этого места фелони. Служба началась.

– Ты только глянь на него, – шептала Оксана. – А этот мальчишка теперь пономарем подвизается?

Первое относилось к священнику, второе – к сыну погорелицы Матвею. Дубров никогда не замечал за женой склонности к сплетням. Они могли обсуждать с Лилианой звездные новости, но никогда не говорили о ком-то из реальных людей в таком тоне. Он посмотрел на Оксану. В белом платке, с напудренными персиковыми щеками, она походила на ту девчонку, которую он повстречал на четвертом курсе института. Она не была канонической красавицей, но покорила его своим чувством юмора, достоинством и какой-то нетипичной для женщины волей.

Запели. Дьякон, две старухи и Машенька. Старухи немного оттеняли ужасное пение Машеньки. Она не могла попасть ни в ноты, ни в такт. Жалкое зрелище. Отец Сергий пел хорошо. Даже слишком для сельского священника. Но как бы священник ни старался, все равно все портили бабки и Машенька. Причастие Дубров принял из рук отца Сергия, даже не задумавшись о гигиене, о чем он не мог не размышлять при отце Никите, брезговал, за что и был несколько раз отлучен от евхаристии. Отец Сергий ловко протирал ложку после каждого, чего никогда не делал отец Никита. Даже в разгар пандемии.

После службы Дубров стоял посреди храма. Оксана с кем-то разговаривала, она смотрелась нелепо в этом бедном храме в своей дорогой шубе. Священника обступили. У него снова был уставший вид, о чем ему громко заявила жена сторожа. Надо дать денег, подумал Дубров, но потом вспомнил, что у него нет наличных. Для таких целей у Котовского всегда были купюры при себе. Но и Котовского нигде нет. Его не было и на причастии.

Дубров подошел к церковной лавке. Машенька что-то писала в толстой тетради. Увидев Дуброва, закрыла и отложила в сторону свой гроссбух.

– Две свечки, пожалуйста.

– По десять или по двадцать?

– По двадцать, конечно, – сказал Дубров. – А подороже нет?

– По двадцать очень хорошие.

Дубров рассматривал бедную витрину, пока допотопный терминал выдавал чек. Дешевые иконы, металлические и деревянные крестики, наборы для крещения и соборования, несколько книг в мягких обложках, календари. Никакого честолюбия, подумал он про отца Сергия. Или коварный план? Совсем загубить несчастную церквушку, которая даже войну пережила. Что ему тогда будет? Вернется домой. А может, сошлют в еще более отдаленный край.

Он вручил жене свечу, а сам пошел рассматривать иконы. Он помнит их еще с юности, когда им показывали храм как исторический памятник. Никто тогда не понял, что в этой церквушке такого исторического, кроме дыр в стенах. Были бы они от немецких пулеметов, так нет, всего-то местные бандиты. Тут только одна ценность – мироточащая икона Божьей Матери с отверстием от пули у правого глаза. Сначала ее сняли, отправили на реставрацию, но, когда она замироточила, вернули на место. Решили, что это чудо. И вот уже двадцать лет течет слеза из глаза Богородицы. Зимой не течет. Зимой церковь едва отапливается, а потому даже божественные слезы замерзают.

Выйдя из церкви, они остановились на ступеньках. Оксана перекрестилась, а Дубров увидел бредущего вдоль укрытых розовых кустов Котовского. Тот выглядел задумчивым и серьезным, но, заметив Дубровых, сменил выражение на привычное насмешливое.

Они спустились к реке и замороженной стройке. Дубров придерживал Оксану. Верхний Донец закрылся льдом, кое-где виднелись лунки для зимней рыбалки. Дубров глубоко вздохнул, расправил плечи и выпустил облако пара. Берег порос камышом и покрылся мусором, который до заморозки стройки люди Дуброва регулярно убирали. Местных не особенно заботила чистота.

– Ну что за люди, – сказал Дубров.

– Обычные люди, – пожала плечами Оксана.

– Не ценят они родную землю. Все ждут, что кто-то придет и наведет порядок. Им недостаточно, что наставили контейнеров, что райцентр бесплатно вывозит их мусор… Нет, им надо нагадить. В крови у них грязь. Видели их лавку? Это ж смех! Вам свечку за десять или за двадцать, – передразнил он Машеньку.

– Не все такие, как ты.

– А что ты их защищаешь, Оксан?

– Я не защищаю. Просто ты меряешь по себе, а люди разные.

– Люди делятся на сволочей и не сволочей.

– Тебе не понравилась литургия?

– Да при чем тут это?

– При том, что ты вышел из храма чернее тучи. На тебя бедность так действует, я уже поняла.

– Я желаю своему краю процветания, а край не желает принимать.

– Ты много на себя берешь.

– Извини, я не могу, как ты, прятаться за высоким забором.

– Поэтому его таким построил?

Дубров не ответил. Жена права. Он выстроил дом с толстыми стенами, еще более неприступным сделал забор. От кого отгородился? В чем-то был прав старый отец Никита, называя Дуброва проклятым капиталистом. Но не захотел он продолжать эти мысли и резче, чем планировал, обратился к Котовскому:

– А ты где был?

Тот все это время молча смотрел, как дети катаются по льду на санках.

– Надо еще денег дать, – уже мягче сказал Дубров. – Полтинника, думаю, достаточно.

Котовский кивнул.

Дубров взял под руку Оксану и повернул обратно. Он любил ставить пространные задачи в надежде, что Котовский сам разберется, что именно имел в виду Дубров. И Котовский всегда разбирался.

Подходя к машине, Дубров увидел спешащую из храма Машеньку.

– Вас подвезти? – крикнул он ей.

– Мне недалеко.

– Садитесь.

– Ну что ты привязался к ней, – прошептала Оксана.

Машенька огляделась по сторонам. Она не знала, что вежливее – согласиться или отказать. Ее задержку Дубров расценил как согласие, поэтому открыл заднюю дверь и ждал. Машенька осторожно подошла. То, как она карабкалась на высокое сиденье, позабавило Дуброва.

Ехать и правда было недалеко. Она жила в двух улицах от храмовой площади в небольшом кирпичном доме с верандой. За деревянным забором виднелся запущенный садик. Когда внедорожник Дуброва остановился у калитки, в окне показалось лицо женщины. Машенька, краснея, пробормотала что-то религиозно-благодарственное, вылезла и хлопнула дверью, на что Оксана громко вздохнула. Дубров подождал, когда Машенька скроется за калиткой, а ее бабка за шторой, и медленно тронулся. Оксана все это время не сводила взгляда с мужа.

– Что это значит?

– Что?

– Вот это все.

– Я по твоему совету выхожу из крепости.

Больше Оксана ничего не сказала, только щеки ее из персиковых стали ярко-розовыми. Дубров даже подумал, что у нее давление подскочило. Дома она отказалась обедать и закрылась у себя в комнате. Дубров знал, что надо пойти и извиниться, даже если он ничего не сделал, но он не хотел.

О Машеньке он знал немного. Только то, что она была внучкой легендарной Лисавы, которая добилась восстановления и открытия Никольского храма. Именно ей Богданов обязан сохранением статуса исторического объекта до начала двухтысячных. Смогла бы она отстоять этот статус во время большого передела при нынешнем губернаторе?

Должно быть что-то еще. Что-то еще крутилось где-то на задворках памяти. Она не просто внучка Лисавы и прислужница в храме. Машенька не всегда была Машенькой. Когда-то она была Марией, Машей. Красивой девушкой, хотя сейчас это едва можно разглядеть. Дубров хлопнул себя по лбу, взял телефон, проигнорировал сообщения и набрал номер того, с кем не виделся двадцать лет, и спросил:

– Ты помнишь Машу?

Он сидел в своем кабинете и смотрел в темнеющее окно. За дверью слышались привычные звуки дома. Дети, жена, помощники, Галина с еженедельной инспекцией. Дети уже давно не дети. Да и жена… Когда она последний раз была женой? Дубров сжал телефон и постучал им по колену. Какая-то маета росла внутри. Он встал и прошелся по комнате. Пять шагов в длину и четыре в ширину. Он сам проектировал дом, инженерная специальность пригодилась. Ему хотелось небольшой и уютный кабинет с окнами на парк, где каждый день он мог смотреть на людей и на то, как его владения растут и крепнут день ото дня. Ему нравился его кабинет, но сейчас стены давили. Дубров остановился, потрогал свой лоб. Мокрый. Достал из ящика стола тонометр. Сто двадцать на восемьдесят. Может, это опять паническая атака? Лилиана любит рассказывать про свои панические атаки. Как понял Дубров, это неконтролируемое чувство тревоги. Он как раз испытывал тревогу. Что за глупости? Нужно лечь спать пораньше, ведь утром придет учительница йоги и станет гнуть его конечности в разные стороны. От мыслей о йоге стало чуть легче. Да, ему нужно просто отдохнуть.

Дубров сложил тонометр, чтобы горничная не нашла и не доложила Оксане, а та не вызвала врача, как обычно делала при малейших недомоганиях, и вышел из кабинета. У спальни жены он задержался, прислушался. Доносился приглушенный звук телевизора. Они с Лилианой смотрели дорамы. Обычно пользовались кинозалом, который специально построили для семейных вечеров, но не сегодня. Она его наказывает. Ему вдруг захотелось войти, лечь на большую кровать рядом с женой и прогнать из комнаты Лилиану. Он уже взялся за ручку двери, но передумал, оделся и вышел из дома. В парке увидел бегущего Котовского. На нем были обтягивающие лосины и легкая ветровка. Лосины Дубров не одобрял, но никогда ничего не говорил Котовскому. Он восхищался собранностью и дисциплинированностью своего подчиненного. Если бы все были такими, как Котовский, мир стал бы лучше.

В парке гуляли парочки, на снежном городке доигрывали дети, товарные точки закрывались. Колесо обозрения делало свой последний круг. С него открывался вид на Богданов, а на самом верху, если знать, куда смотреть, можно увидеть Веселое с его обугленным домом, который сгорел из-за аромалампы, как доложил начальник охраны. Не сигарета, не растопленная печь, не искрящаяся проводка, не неисправная электроника. Нет. Аромалампа. Ничего нелепее с этой Женей Расстегай не могло случиться. Он смеялся так долго, что Котовский, пробежавший было мимо, вернулся. Он скакал на месте, а Дубров пытался выговорить хоть слово. Слезы текли из его глаз, лицо от этого только сильнее мерзло.

Когда наконец он отсмеялся и отдышался, сказал Котовскому срочно придумывать план восстановления пепелища с выкупом участка. Предложить им минимальную цену, они согласятся. Пацан теперь при храме, так что мамашу его будет легко уговорить.

Котовский выслушал с привычным вниманием и побежал дальше, пикнув спортивными часами. Дубров смотрел ему вслед. Как прекрасна молодость и как ужасна ее быстротечность. На парковке он взял ключи от служебной «нивы», сел в холодную машину, не сразу вспомнил, как ездить на механике, но все-таки тронулся.

Он ехал по пустынным улицам Богданова и не переставал улыбаться. Он ощущал ясность. Будто скачал с торрента руководство к собственной жизни.

У дома Машеньки он заглушил мотор. В доме горел свет. Она не спала. Дубров поискал звонок, но не нашел. Калитка была не заперта. Он вошел. Собаки тоже не оказалось. Нельзя так беспечно относиться к собственной безопасности. Хотя Богданов маленький и мирный, кражи со взломом и пьяные драки случаются. У крыльца он помедлил, пытаясь успокоиться, потом поднялся на три ступеньки и постучал в деревянную дверь. Открылась она сразу, но удивление на лице Машеньки показало, что ждали не его.

– Прохладно тут, – сказал Дубров.

И она открыла дверь шире.

В доме пахло тушеной капустой. Он вспомнил, что остался без ужина. И Машенька, будто прочитав его мысли, предложила сесть за стол. Он сел. Она поставила перед ним тарелку, сама продолжила что-то делать. Шуметь посудой, хлопать дверьми, делать все, чтобы не слышать того, что хотел сказать ей Дубров.

Когда вся посуда была вымыта и убрана, а Дубров накормлен, ей пришлось сесть напротив и наконец посмотреть на него. Дома у нее не было того затравленного взгляда, что привлек его внимание в церкви. Теперь он понимал, что его заставляло с интересом смотреть на невзрачную прислужницу, искать ее взглядом, подвезти ее домой, чтобы узнать адрес. Он молча рассматривал Машеньку. А она молча разрешала ему смотреть, не пряталась. Без платка она стала моложе. Ей не дашь больше тридцати. Гладкая кожа, румянец на щеках, красивые губы. Дубров любил женские губы. Не те, что накачивают в косметологических клиниках, а настоящие, какими бы тонкими они ни были. Машенькины губы были девственными, их не касалась игла. Машенька заерзала. Он слишком долго смотрит, ей от этого неловко. Пора что-то уже сказать, но слова, которые он сочинял по дороге, забылись. Осталось только неуемное желание.

– Думаю, ты знаешь, зачем я здесь?

Она опустила взгляд. Дубров почувствовал, что, если он немедленно к ней не прикоснется, сойдет с ума. Он резко встал, табурет не устоял и опрокинулся. Машенька ойкнула. Дубров уже сидел перед ней на коленях и ждал.

Он всегда пользовался успехом у женщин. Не потому что как-то особенно красив. Глупо думать, что бицепсы и кубики пресса привлекут женщину. Так думают такие, как Котовский. Даже такие, как священник. Нет. Женщины умнее. Они руководствуются древними инстинктами, чем-то глубинно-животным, что, может быть, эволюционно утратили мужчины, но не женщины.

Она знает. Она тоже видит это. Поэтому она не прогнала его. Поэтому она накормила его. Поэтому она сидит и смотрит прямо, не прячется. Можно предположить, что ей просто нечего терять. Но так мог бы сказать Котовский. Так мог подумать священник. Но Дубров знает, у этой женщины огромное достоинство.

Он сидел на коленях и ждал. Она молча смотрела на него. Кажется, реснички дрогнули. И вот он уже уткнулся лицом ей в колени. Он громко вдохнул ее запах. Пахло стиральным порошком. Обнял ее ноги и зарылся в складки домашнего платья. Он уже знал, что не уйдет сегодня. Даже если она его выставит на мороз, он будет, как пес, сидеть под дверью. Она коснулась его седой макушки холодными пальцами. Он вздрогнул, Машенька погладила его.

Она умоляла его быть потише.