Антон и Андрей родились и выросли в Веселом. В восемнадцать их обоих призвали в армию, откуда они вернулись не скоро и не в прежнем виде. Андрей лишился ноги, из-за чего, к своему сожалению, не смог продолжить службу. Ему нравился военный порядок, он не видел для себя иной жизни, кроме как подчиняться приказам, пусть не всегда разумным. Но какая разница? Главное – не надо думать. Антону же не так сильно нравилась служба, но из любви или какой-то привычки всегда быть с братом он исправно делал то, что ему приказывали.

Когда брат лишился ноги, Антон был рядом. Прижимал к ранам свою измазанную грязью рубашку, отключаясь и снова возвращаясь, с еще большей силой сдавливая то место, откуда вытекала кровь. Такая же, что текла и по его венам. Третья положительная. Это было отчеканено на их жетонах. В тот момент, еще не зная о своем собственном недуге, Антон молил Бога не забирать у него брата, сжимал скользкими пальцами крестик. Там же, рядом с жетоном.

Вернулись они в Веселое искалеченными. «Андрей без ноги, а Антон без головы» – так говорили весельчане. Антона контузило, что повлекло не сразу заметные окружающим, но серьезные последствия. Их матери, уже много лет вдове, было нелегко с двумя взрослыми мужчинами, не способными ни помочь ей по хозяйству, ни принести в дом деньги. Первые два года после их комиссования она покорно «несла свой крест», но после того, как Антон начал все чаще пить и буйствовать, она слегла и уже не встала. Андрею пришлось взять на себя заботу о лежачей матери и пьющем брате.

Сначала он устроился сторожем на склад. Над ним сжалились, зная о его положении. Но при первом же ограблении этого склада Андрея оштрафовали и уволили. Штраф пришлось выплачивать из маминой пенсии почти три года.

После смерти матери Андрей стал подмастерьем у сельского плотника. Изготавливал оконные рамы, двери, табуреты, лавки. Ему нравилась работа с деревом. Он даже сам вытачал себе протез. Тот ужасно натирал, но Андрей терпел. Только бы не быть инвалидом. Он с ужасом представлял себя на месте бедолаг, которые надевают боевые ордена и клянчат мелочь. Он готов был на все, лишь бы не пришлось унижаться.

Антон же редко бывал в здравом уме. Он если не пил, то думал о смерти. Два раза Андрей доставал его из веревки (один раз в угольном сарае, второй – с дерева на заброшенной усадьбе) и потому, пока не придумает, как вылечить брата, разрешал ему пить и прятал отцовское охотничье ружье в уличном туалете, хотя интереса к ружью Антон не выказывал.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не открытие Никольской церкви в Богданове. Пацанами они часто ездили в соседний хутор пострелять из того самого охотничьего ружья в заброшенном храме. Это было одним из немногих развлечений. Рыбалку Андрей не любил. Антон же, наоборот, часто брал лодку, переплывал Верхний Донец и на том страшном и диком берегу ловил судаков или лягушек.

Все Веселое гудело об открытии храма. Ждали самого патриарха. Андрей уговорил брата с утра не пить, одеться чисто и отправиться на праздник в Богданов. И, хотя в доме стояли иконы и мать пекла на Пасху куличи, сама ездила или просила кого-то из соседей освятить их в Андреевской церкви в тридцати километрах от Веселого и помимо Великого держала еще Успенский пост, Андрей не считал себя верующим. Бог не интересовал его, а он, Андрей был уверен, не интересовал Бога. Даже в минуты отчаяния, когда ничего не остается, кроме как взмолиться: «Боже милосердный, помоги!», он не беспокоил Его. Заодно никогда не поносил. Считал, что в любом случае он останется в выигрыше. Есть Бог или нет – Андрей придерживался мирного нейтралитета. Богу будет не за что его ни наказать, ни наградить. В отличие от брата. Но вера Антона выражалась либо трезвым богобоязненным крестным знамением на образ и поцелуем нательного крестика, либо же пьяными проклятиями.

Посмотреть на патриарха Алексия II съехались не только из Веселого и ближайших городов, но даже из-за границы. Столько народу Богданов еще никогда в себя не вмещал. Казалось, улицы набиты людьми так, что если кто-то упадет в обморок, что весьма обычно в такую жару, то толпа понесет его своими липкими телами дальше. Гостиниц в Богданове тогда не было, и молодой еще предприниматель Дубров организовал весьма комфортабельный кемпинг для желающих. Позже это назовут глэмпингом.

Андрею сразу сделалось нехорошо, и он, оставив брата с приятелями в таких же орденах и ранениях, спустился к реке. Пляж, тогда еще поросший камышом и кишащий ужами, не располагал к отдыху, однако Андрей все равно пробрался через заросли, распугивая лягушек, и оказался по щиколотку в воде. Но он этого не заметил, потому что в реке плавала девушка. Совершенно равнодушная к тому, какой грязной в том месте была вода. Она что-то крикнула. Андрей не расслышал, но не рискнул переспросить. Она подплыла ближе и повторила:

– Ну как?

Андрей не знал, что ответить, и только таращил на нее глаза. Она показалась совсем молоденькой, гораздо моложе его. Им с братом в тот год стукнуло по двадцать пять. Она стала выходить из воды, и он растерялся. Что ему делать? Что сказать? И стоит ли ему вообще говорить с такой красавицей? Теперь он видел ее всю. Такие бывают только в иностранных фильмах, которые благодаря покупке видеомагнитофона и выписыванию по почте кассет из Москвы Андрей смотрел много и по многу раз в бессонные ночные часы.

– Получилось? – снова спросила она, и Андрей понял, что есть кто-то еще.

На берегу, в таких же камышовых зарослях, стояла ее подруга с фотоаппаратом-поляроид, махала только что вылезшим из него снимком. Девушки склонились и разглядывали кадр. Андрей понял, что его не заметили, и хотел так же незаметно уйти, но не углядел, как деревянную ногу засосал ил, и, шагнув, упал в воду.

Девушки обернулись и засмеялись. Конечно, он был смешон. Валялся там в парадном мундире как дурак.

– Ой, солдатик. – Та, что в мокром купальнике, стала продвигаться к нему.

С каждым ее шагом Андрей замечал движение мышц ее стройных ног, капельки, стекающие с ее мокрых волос по груди и животу к неглубокому пупку, веснушки на ее загорелом носике. Он не мог не представлять ее в сцене с ванной в его любимом фильме «Красотка», правда себя на место миллионера ему не удавалось поместить. И нелепая фантазия о веснушчатой богдановской девушке с Ричардом Гиром никак не давала прийти в себя и хотя бы попытаться встать.

Когда она склонилась над ним и протянула ему руку, он уже понял, что влюбился. Сердце в груди заранее разбилось, предчувствуя неминуемую трагедию.

– И чего мы разлеглись? – спросила она.

Андрей все-таки прогнал Ричарда Гира из своей головы и попытался встать, не обращая внимания на предложенную руку, но деревянная нога, с которой слетел ботинок, скользила по илистому дну, делая каждое его движение нелепым и жалким. В какой-то момент он даже разозлился на эту девчонку, которая смотрит, как он корчится, и в душе радуется своей такой сбивающей с ног красоте. Он все барахтался, звеня орденами и хватаясь за тонкие стволы камышей, а она все стояла с протянутой к нему ладонью, пока не подоспела подруга, которая все это время аккуратно прыгала по островкам, чтобы не замочить ноги. Вместе они взяли Андрея под руки и подняли. Он несколько раз поскользнулся, но они удержали его.

– Солдатик, и такой неуклюжий, – сказала девушка, но это не было обидно почему-то. – Как тебя зовут, служивый?

– Андрей.

– Меня Лена. – Она пожала его руку, которую держала. – А это Света, фотограф от Бога.

Втроем они медленно продвигались к суше. Андрей думал о ботинке, оставленном в воде, но не решался теперь об этом говорить. И с ужасом представлял, как она испугается, когда увидит деревянную ногу.

Лена не испугалась. Или сделала вид, что не испугалась. Она вернулась и долго искала в мутной воде его ботинок, а Андрей, красный от стыда, смотрел на нее, ее красивую фигуру и не мог не думать о ней вовсе без этих двух тряпиц, что прикрывали грудь и ягодицы. Подруга же не переставала щелкать поляроидом, но он заметил это, только когда она толкнула его в плечо и протянула ему снимок, на котором он задумчиво смотрит куда-то вдаль (разумеется, на Лену) и солнце играет на его орденах, засвечивая половину снимка. Он будет хранить это фото в бумажнике до конца своих дней. И еще одно. Со свадьбы брата. На котором он стоит по одну сторону от Антона, а Лена по другую. В длинном белом платье.

С открытием Никольской церкви появился и священник. Отец Никита с матушкой прибыли из Волгодонска. Им было не меньше пятидесяти, и для них новое назначение стало довольно тяжелым испытанием – собрать паству там, где она не собиралась больше сорока лет. Но то ли голод до окормления, то ли просто скука довольно быстро собрали вокруг отца Никиты человек тридцать особо почитавших его и человек семьдесят изредка захаживающих. Начальство было довольно. Довольным был и сам отец Никита, вдруг почувствовавший себя пастырем, ведущим заблудших овец домой. Из своих скромных средств и не без помощи прихожан он быстро открыл воскресную школу, которую стал посещать и Антон.

После встречи с Леной он уже не мыслил себя без нее. Невозможно представить, чтобы она вышла замуж за безработного пьяницу с маниакальной депрессией. Конечно, о своем диагнозе он и не подозревал, верил, что все дело в пьянстве, поэтому решительно бросил пить, нашел работу и обратился к Богу.

Благодаря громкому открытию Никольского храма в Богданов стали заезжать туристы. Всего-то несколько десятков километров в сторону от трассы «Дон», ведущей к заветному Черному морю. Этим воспользовался Дубров и развернул большое строительство. На стройку и попал Антон. Платили хорошо, и он быстро скопил на собственный дом вблизи храма, «ниву» и свадьбу с Леной.

Андрей остался в родительском доме в Веселом, починил, облагородил, достроил две комнаты и тоже мечтал о жизни с Леной, но так и не решился ей признаться. Он верил, что она никогда бы не предпочла брату его. Кто захочет связать жизнь с калекой? Разве что Женька Расстегай, которая, хотя и не отказывала Андрею, как и многим другим, все-таки делала это как самую большую благотворительность. А подачки Андрей не любил.

Благосостояние Дуброва росло, и вокруг него становилось все больше людей, зависящих от него. Антон был как раз одним из таких зависимых. Из разнорабочего на стройке он быстро стал водителем. Ему нравилась стройка, и он не боялся тяжелой работы, но ездить на машине ему нравилось больше. Как и Андрей, он любил кино, но чаще представлял себя Клинтом Иствудом на таких же пыльных дорогах, правда без обостренного чувства справедливости. Он думал тогда только о деньгах, которые получал раз в две недели в бухгалтерии. И работа не была трудной. Сиди себе рули, объезжай ямы, которых благодаря Дуброву становилось все меньше, вози людей. Кто они, его не интересовало. За молчаливость и готовность выполнять приказы его ценили, и однажды он пересел за руль «мерседеса», на котором ездил Дубров, его семья и ближайшие друзья. Работы стало больше, но и денег Дубров не жалел. Антон поймал удачу за хвост.

Андрей продолжал трудиться в столярной мастерской в Веселом. Он изучал резьбу по дереву, иногда мог днями сидеть с каким-нибудь маленьким листиком, которым решил украсить наличник окна или перила лестницы, стремясь сделать самые тонкие и правдоподобные жилки. Дубров любил деревянную мебель и увлекался антиквариатом, а потому начал заказывать у Андрея копии самых разных изделий из аукционных каталогов. Андрей вскоре стал эксклюзивным мастером в активно строящемся бизнесе Дуброва.

Разлад братьев начался вскоре после свадьбы Антона. Андрей не мог видеть Лену, не мог находиться с ней рядом, а когда она забеременела, запил. Запой был недолгим. Пока Дубров не познакомил его с Галиной. Они поженились, и с разницей в несколько месяцев у братьев появились дочки. Полина и Аня. Молодая жена Андрея не стала сидеть в декрете, «Дубрава» требовала ее присутствия, поэтому Аню воспитывала Лена, объясняя себе и остальным это тем, что девочкам вдвоем лучше, а ей веселее.

Антону нравилось, что в доме больше одного детского крика. Иногда он и вовсе забывал, что его только Полина, такими похожими были девочки. Семейную идиллию нарушила жена брата. Сначала Антон не хотел верить, считал обычными сплетнями рассказы мужиков с работы о том, что она в «Дубраве» отвечает не только за чистоту, но и за «эксклюзивный досуг» гостей. Он пробовал говорить с самой Галей, но она посоветовала ему не лезть не в свое дело. Он говорил об этом с Дубровым, который посоветовал то же. В конце концов он решился рассказать брату. Андрей молча выслушал, потом открыл дверь и стал ждать, когда Антон выйдет. Антон вышел. И с тех пор они не разговаривали. Аню забрали из дома Антона и больше не приводили. Антона уволили, и он, не найдя больше ничего, устроился сторожем и садовником в храме.

В то время Дубров окормлялся у отца Никиты и вносил щедрые пожертвования. Отец же Никита, воодушевленный своим успехом, поверил в то, что действительно его проповеди несут свет, исповеди избавляют от тяжести грехов, а причастие с ним из одной чаши дарует благодать. Когда замироточила икона Богородицы, он и вовсе уверился в том, что Бог избрал его для великой миссии.

Связано ли это с деятельным отцом Никитой или с не менее деятельным Дубровым, но жизнь в Богданове и Веселом стала улучшаться. На скромные государственные средства и менее скромные пожертвования Дуброва отремонтировали школу и детский сад, реконструкцию которых откладывали с конца восьмидесятых, обновили библиотечный фонд, где наконец появились не только модные тогда Пелевин и Лимонов, но и чуть менее модные, но не менее талантливые Постнов, Петрушевская, Токарчук. Но главное – Дубров развернул строительство двадцатигектарной развлекательно-парковой зоны «Дубрава» с прилегающими к нему пляжем и охотничьим домом в лесу. А это означало новые рабочие места.

Эйфория длилась недолго. После первой же зарплаты треть сотрудников запила и не вышла на работу. Несколько месяцев Дубров пытался найти к ним подход, но вскоре махнул рукой и отдал большую часть работы приезжим, для которых даже построил дома.

Именно с этого самого момента и началась вражда между нетрудоустроенными хуторянами и Дубровым. Свое недовольство они топили в водке и в беседах с отцом Никитой, который вскоре и сам пропитался неприязнью к еще недавно любимому духовному сыну. Тогда и посыпались проклятия в адрес Дуброва, пусть не высказанные прямо, но все же доходившие до его слуха. В то время Антона уже уволили, и он пусть не активно, но примкнул к священной войне против захватившего их родной хутор беса. Да, именно так в ежевоскресных проповедях отец Никита поминал Дуброва.

Когда Дубров выстроил в своем парке часовню, отец Никита грозился предать его анафеме, пришел к нему чуть не с кулаками, сорвал нательный крест с криком: «Креста на тебе нет!» Крестик был простой, купленный еще в студенчестве на стипендию, и не особенно был дорог Дуброву, который теперь мог позволить себе золотой, с инкрустацией, на толстой цепочке, но вся сцена тогда повергла его в такое страдание, что он еще долго приходил в себя, чувствуя, будто сам Бог отвернулся от него. Он пробовал ездить в другие храмы, но боль не утихала. И он понимал, что это все неправильно. Неужто он не хозяин на своей земле, не сын своей родины?

Решение пришло само, ранним утром, когда он получил судебное извещение, в котором утверждалось, что строительство его новой гостиницы происходит незаконно. Часть территории, на которой уже вырыт котлован под фундамент, принадлежит РПЦ. И Дубров мог бы уступить, сдвинуть этот фундамент на несколько метров, но месяцы унижений его, человека, любящего свой край, желающего ему процветания, и от кого – от сумасшедшего фанатика, – не позволили сдаться. В то, что отец Никита к старости стал фанатиком, не верили только такие же фанатики, как он. А после смерти матушки он и вовсе потерял связь с реальностью. Стал говорить то, что в РПЦ сочли бы ересью, но, так как он исправно отправлял прекрасные отчеты и каким-то образом нравился благочинному, епархии до него не было дела. А у Дуброва не было таких связей, чтобы приструнить зарвавшегося священника. Поэтому не оставалось ничего, как нанять лучших юристов, чтобы судиться за несколько соток земли до тех пор, пока бедный приход и епархия вместе с ним не истечет слезами от судебных издержек.

Отец Никита устраивал настоящие облавы на гуляющих в парке или отдыхающих на благоустроенном Дубровым пляже. Он и десяток его самых верных прихожан (большей частью из казачества) могли заявиться и начать «проповедовать», иногда нагайками, чем вводили отдыхающих в ужас. Никитчане, как их стали называть, обещали ад не только после смерти, но и при жизни. Кто-то не обращал внимания на странных проповедников, кто-то принимал бой, а кто-то быстренько собирал вещи и уходил, боясь потом снова появляться в этих местах. Дубров нес убытки. Они едва ли могли создать финансовую брешь, все-таки он был талантливым предпринимателем, но наносили репутационный урон. Его мало волновали простые туристы, съехавшие с трассы «Дон» по пути на море. Его беспокоили те, кто мог на много лет вперед решать судьбы не только людей, но целых регионов, если не государств.

Чем больше делал Дубров для Богданова, тем каким-то образом больше становилась власть отца Никиты. Ходили даже слухи, что он исцелял больных. И Дубров, богобоязненный в душе человек, верил этим слухам и начинал по-настоящему опасаться отца Никиту. Он почти отчаялся и хотел пойти на примирение, как Бог ответил на молитвы и в его жизни появился Котовский. Дерзкий, молодой, с амбициями, он будто вдохнул такую же молодость и кураж в самого Дуброва. И война вспыхнула с новой силой. Откуда-то вдруг появился бывший партнер по первому бизнесу и подарил Дуброву икону взамен на услугу, которая Дуброву почти ничего не будет стоить, но так много будет значить для этого самого партнера. Ничего особенного в этой иконе не было, но Дубров страстно ее полюбил и первое время хранил в своем кабинете, но потом выставил в часовне, куда и пошел с проклятиями отец Никита со своей паствой. Дубровскую часовню он не проклял, а какое-то время стоял перед образом, потом пошатнулся, сказал что-то, что невозможно было разобрать, и упал. Скончался дома. В своей постели, в окружении его самых преданных фанатов.

На похороны отца Никиты приехал даже представитель епархии, видевший старика в первый раз, но наслышанный о его горячем сердце, которое настолько разгорячилось, что не выдержало. Взглянул представитель и на икону, около которой так патетично упал священник. «Интересный образчик», – отчитался представитель в митрополии. Антон же со слезами хоронил отца Никиту, которому служил больше десяти лет, и с тоской думал, кто-то теперь будет вместо него. Андрей тоже пришел на похороны, но только чтобы плюнуть на могилу того, кто столько лет публично обвинял его жену, мать его дочери, в прелюбодеянии и даже в блуде, называл Аню бастардом, женского наименования для незаконнорожденного он не знал.

Антон не мог простить брату плевка на могилу, Андрей не мог простить брату плевка в душу.

Такую историю рассказали отцу Сергию Люся и Катуся, когда он впервые оказался у них дома. Он тогда только прибыл на своей голубой «тесле» в Богданов, а паства, все еще преданная отцу Никите, встречала его у ворот храма, будто готовясь вовсе не пустить на порог. Сначала они возмутились его машиной, потом всем его видом, потом отсутствием матушки и детей и ушли. Стали ездить в Андреевский храм. Потом до Сергея доходили слухи, что настоятель Андреевского храма уже не рад столь рьяным последователям, но избавиться от них не мог.