Никольский храм закончили строить в год вступления на престол Николая Второго. Ожидали приезда императора на открытие. Не дождались. Но в девяносто девятом сам патриарх провел первую службу в заново открытом храме, пережившем революцию, оккупацию, развал государства. Небольшой, беленый, с голубой и серебряной росписью и колоколом, который местные жители сумели сохранить во время войны, закопав в одном из огородов.

Когда Сергей узнал о своем новом назначении, он не пал духом, как могло показаться его близким. Наоборот, он почувствовал в этом Божий промысел. Целый год после суда над отцом А. он провел в ожидании назначения. Ксан Ксаныч предлагал поработать с ним и Викой, и Сергей никогда не отказывался, хотя толку от него было мало. Единственная работа, с которой Сергей мог бы справиться в бизнесе тестя, – это продажи. Как-то он подменял заболевшего продавца, и Ксан Ксаныч увидел, как случайные покупатели, зашедшие просто поглазеть на новенькие спорткары, которые им не по карману, просчитывали, что они могут сделать, чтобы позволить себе такую машину.

Случайный посетитель не увидел бы в Никольской церкви ничего примечательного. Сергей же, только войдя, почувствовал благодать. Он бы не смог объяснить, как вообще возникает ощущение благодати в тех или иных храмах, но в Никольской церкви с ее обветшалыми стенами, дешевыми иконами, за исключением единственной мироточивой Богородицы работы конца девятнадцатого века, которая тоже чудом уцелела в годы войны и после в девяностые, бедной свечной лавкой и еще более бедным алтарем он почувствовал покой. И, хотя боялся себе в этом признаваться, где-то в сознании пряталась мысль, что это его последнее пристанище.

От Люси и Катуси, к которым он зашел после часов в Дубровской часовне, узнал, что в девяностые именно бабушка Машеньки добивалась разрешения на восстановление храма.

– Я помогала ей собирать документы, – рассказывала Люся.

– Ты смеялась над ней, – говорила Катуся. – Не слушайте ее, Сережа.

– А кто выбил цемент и рабочих?

– У Лисавы бывший ухажер начальник карьера, – перебила сестру Катуся.

– У начальника карьера не было таких полномочий…

– Ладно, черт с тобой, ты у нас, Людмила, одна все сделала. – Катуся встала из-за стола и поклонилась в пол.

Сергей удивился гибкости, с какой она согнулась почти пополам, и подумал, что сам давно не делал гимнастику. На второе свидание Вика пригласила его в студию пилатеса, и Сергей тогда решил, что никакая нагрузка не подходит ему так, как эти хитрые упражнения. С тех пор он старался каждый день делать упражнения. Пока не приехал в Богданов.

Люся и Катуся рассказали священнику, как восстанавливали церковь. Как они лично принимали участие. На вопрос, зачем им это было нужно, ответили, что невозможно сиротливо выглядело строение, в котором уже даже крысы не хотели жить.

– Его даже взрывать пожалели пороху!

– Не мели ерунды, – снова перебила Катуся. – Лисава тогда уговорила военного начальника. За ящик коньяка.

– В кого только Машка такая малахольная, – покачала головой Люся.

– Так в их доме отродясь мужчин не было.

– При чем тут это?

– При всем, – ответила Катуся. – Вспомни отца!

И, не дожидаясь ответа, она встала из-за стола и скрылась в соседней комнате. А вскоре вернулась с фотографией. На пожелтевшем снимке под стеклом в густые подкрученные усы улыбался черноволосый мужчина. Какие-то черты в нем были узнаваемы. Такой же взгляд, что и у сестер. Прищур, словно человек всегда немного посмеивается над серьезностью жизни. Но Сергею не хотелось уходить в дебри семейных воспоминаний. Недавняя находка не давала ему покоя.

– А вы были внутри, когда храм пустовал? – спросил он у сестер.

– А как же! – ответила Люся. – Весь Киров тогда помогал грязь вычищать.

– Киров?

– Тогда Богданов был хутором имени Сергея Мироновича Кирова, – с придыханием сказала Люся. – А теперь бюст сиротливо стоит напротив. Вот же ирония.

И теперь уже Люся ушла и вернулась с альбомом. Сергей постарался не чихнуть, когда она открыла пересохший кожаный переплет и ткнула тонким пальцем в черное пятно на фотографии с похоронной процессией.

– Это папенька наш, двенадцати лет, – сказала она с гордостью. – Видел там самого Иосифа Виссарионовича.

– Кого хоронят? – спросил Сергей.

– Кирова.

– А через семь лет вот отсюда же папа уходил на фронт. – Люся осторожно погладила фотографию.

Сергею нравились сестры, но иногда его раздражали эти вздохи по давно почившему отцу. Своего он едва помнил и, может, поэтому никогда не понимал такой сердечной любви детей к отцам. Особенно дочерей. Наверняка Вика будет так же спустя много лет вздыхать по Ксан Ксанычу. Сергею стало тоскливо.

– И вам ничего не показалось странным внутри? – попытался он вернуться к разговору.

– Вы про дырки в стенах? – спросила Катуся. – Это не немцы!

– Там молодежь забавлялась, расстреливая иконы, – махнула рукой Люся.

– Немцы тогда зашли и вышли, – продолжила Катуся.

Сергей промолчал. Дыры он собирался заделать, как только появятся деньги, как только суд вернет им школу. Как только…

– Красть было нечего, – пожала плечами Катуся. – А народ исчез. Весь хутор опустел.

Сергей ждал.

– Мы знаем только со слов Лисавы, – сказала Люся. – Она говорила, что, когда немцы пришли, все спрятались в церкви. Но, когда двери взломали, в храме было пусто. Они и ушли. Наверно, поверили в чудеса Господни.

– И куда же исчезли люди?

– Кто знает? – пожала плечами Катуся.

– Лисава любит напустить туман, – добавила Люся.

– Да и не может она помнить, ей лет пять было.

Сергей не стал допытывать. Он догадался, что нашел подземный ход в алтаре. Но куда он вел? И ведет ли все еще?

Снег крупными снежинками падал на плечи поповского пальто. Ноги в кроссовках мягко ступали по скрипучему снегу. Он шел обратно в храм. Хотел попробовать открыть тяжелую дверь прежде, чем идти домой. Он питал слабую надежду на то, что найдет там какие-нибудь священные реликвии. Отчего-то ему хотелось что-то такое обнаружить. Может, именно поэтому он чувствовал в этом храме то, что чувствовал. Иначе зачем кому-то было так прятать этот подпол. В том, что его прятали, второпях и неуклюже, не было сомнений. А может, кто-то его так же, как Сергей, обнаружил, но не успел воспользоваться. Отец Никита, по рассказам сестер и Антона, стал под конец жизни странным, часто говорил сам с собой, будто совещался, принимал какое-то решение, а потом мог ни с того ни с сего закричать, что грянул Антихрист. И, хотя епархия знала, что отец Никита стал плох умом, отправлять его на пенсию не спешили. Приход его любил. По тому, с каким недоверием, если не злобой, встретили нового священника, Сергей понял, что ему еще не скоро удастся завоевать их сердца.

Рядом с фантазией о сокровищах в тайнике помещалась и другая, совершенно пугающая. Вдруг там окажется скелет. Он как-то читал про то, что в законсервированных церквях в девяностые бандиты прятали трупы. И, судя по тому, что он успел узнать, Дубров вполне мог чем-то таким промышлять. Хотя нет. Дубров стремится к Богу. Это Сергей понял, когда встретился с ним в часовне. По тому, как он старательно отстоял Часы, по его краткому взгляду, в котором читалась просьба о кормлении. Но Сергей остался глух. Он и сам не мог бы сказать почему.

Никольская церковь в сумерках и плавно опускающихся снежинках выглядела умиротворяюще. Сергей замедлил шаг. В какой-то момент даже остановился, чтобы хорошенько запомнить это чувство. Он достал телефон, сделал пару фотографий и отправил Вике. «Хочу видеть мужа», – тут же ответила она. И, хотя в конце сообщения стоял смайлик, все же Сергей почувствовал обиду. Он мог бы сделать селфи с извиняющейся улыбкой, но вместо этого выключил телефон и убрал в карман.

Чуть не поскользнувшись на ступеньках, он вошел. Никого. Только дверь в ответ скрипнула.

В алтаре, в той части, где стоял его рабочий стол, пол был подбит выцветшим линолеумом. Сергей попробовал подцепить его, но тот прирос слоем жирной пыли. Скорее всего, этот линолеум притащили сюда из чьей-то кухни, где он верой и правдой служил, впитывал воду, истирался под шарканьем домашних тапочек. Из рюкзака священник достал швейцарский нож и расчистил небольшой кусок, за который смог ухватиться двумя руками. Он потянул, и покрытие поддалось.

– Отец Сергий! – раздался голос за вратами. – Вы тут?

Сергей вернул линолеум на место, отряхнул джинсы и вышел. Теребя в руках шапку, рассматривал иконостас юноша. Сергей его сразу вспомнил. Его бритую голову и шрамы от прыщей.

– Отец Сергий, благословите. – Юноша опустил голову.

Сергей пробормотал благословение и перекрестил неровный череп.

– Ты что тут делаешь?

Юноша стал краснеть. Почти мгновенно покраснели оттопыренные уши, а потом следы от прыщей. Вскоре и макушка зарделась. Сергей не хотел смущать парня, но не знал, как это прекратить.

– Ты же Никита?

– Да. – Юноша поднял голову. – Матвей.

– Точно, Матвей, – выдохнул Сергей. – Что ты здесь делаешь, Матвей?

Матвей молчал и продолжал багроветь. Краснота уже стала отливать синевой. «Это нездорово», – подумал Сергей. Ему хотелось успокоить его, но он не знал как. Он мало общался с подростками. Он их не понимал, да и не старался. Сергей предложил ему сесть, но тот остался стоять.

– Как ты добрался? Дороги замело.

– Пришел, – еле слышно ответил Матвей.

До Веселого по такой погоде не меньше часа ходьбы. На Матвее были разбитые ботинки и легкая куртка, в которой обычно бегуны тренируются зимой. Мембрана или софтшелл.

– Спортсмен? – зачем-то спросил Сергей.

– Нет.

Сергей уговорил парня сесть, а сам в это время думал, как от него избавиться. Его машина точно не проедет по занесенной проселочной дороге. Видимо, Матвей уловил ход мысли священника, поэтому сказал:

– Я не вернусь туда.

Он покраснел сильнее, и Сергей подумал, что таких оттенков не знает даже цветовая система «Пантон». Он не знал, нужно ли в таких случаях настаивать и допытываться или же отступить, дать время. Вика бы точно знала, что делать. Сергей потянулся к телефону, но Матвей упал на колени.

– Пожалуйста, не звоните ей. Я буду делать все, что угодно, могу жить в школе.

– Она не наша, – ответил Сергей.

Матвей все еще стоял на коленях, а Сергей думал, как бы избавиться от него. Но, ничего не придумав, велел ему идти с ним. Он никогда не имел дело с запойными пьяницами, но знал, что насильно им не поможешь. В том, что мать Матвея запойная, он теперь не сомневался. Все в ней это выдавало: отекшее лицо, чуть хромая походка, дрожь в руках, нечеткость речи. Но Сергей пообещал себе не делать спешных выводов.

В доме священника горел свет. Обычно в это время Елена Николаевна приносила ужин и осматривала его жилье. Сергей это понимал по небольшим изменениям, которые всегда замечал. Например, переставленная кофейная чашка или подложенные конфеты в вазочку в зале, или свадебная фотография, что всегда оказывалась не в том положении, как помнил Сергей, перестеленная кровать или раздернутые шторы в его спальне. Елена Николаевна была любопытной и неосторожной. И эту ее черту он никак не мог понять: она действительно неосторожна или же не заботится о такой ерунде?

Елены Николаевны в доме не оказалось. Вместо нее за кухонным столом сидела Полина и смотрела в телефон. Но когда дверь открылась и вошли Сергей с Матвеем, тут же встала.

– У мамы давление, – быстро сказала она.

– Хорошо, – машинально ответил Сергей. – Помолюсь за нее…

– А ты что тут делаешь? – неожиданно грубо спросила она Матвея.

Тот уже привычно стал багровым и опустил взгляд.

– Переночует тут, – ответил Сергей.

Полина закатила глаза и раздраженно оперлась о холодильник. Матвей не знал, куда себя деть. Сергей усадил его на стул перед накрытой тарелкой с ужином и велел есть. А сам вышел из кухни, покрутился в коридоре, думая, вошел в зал, открыл несколько шкафов, потом прошел в свою спальню, там нашел какой-то плед и подушку, вернулся в зал, бросил на диван. В кухне красный Матвей под пристальным взглядом Полины жевал макароны.

– Ты чего-то хотела? – спросил Сергей.

– Вообще-то, да, отче. – Она не переставала смотреть на Матвея. – Но теперь не знаю, уместно ли.

– Говори и иди домой, мать будет волноваться.

– Я лучше в другой раз.

И она быстро вышла. Сергей вздохнул с облегчением. Одной маленькой занозой меньше. Весь свой немногочисленный приход он уже изучил. Антон с королевой-женой и принцессой-дочкой, преданный прошлому настоятелю дьякон с еретическими движениями, молчаливая Машенька, ее несколько старух-подопечных, две молодые семьи, детей которых покрестил Сергей в первую неделю своей службы, несколько истовых, неизменно молящихся об упокоении отца Никиты и разумении отца Сергия, мрачный вдовец, исповедующийся только в тайном вожделении некой одинокой женщины (Машенька!) и случайная молодежь: от Полины и ее одноклассников до Матвея и Ани из Веселого. Со стороны могло показаться, что приход вполне обычный, но изнутри в нем не было никакого единения. Там, где соберутся двое и трое во имя Его, Он среди них. Но Сергей чувствовал, что все же они не духовная семья, какой должны бы стать. Была бы с ним Вика, была бы у этой семьи матушка, все было бы иначе, о чем регулярно упоминали истовые в своих исповедях.

Священник вернулся в кухню и увидел уже порозовевшего Матвея у раковины, он мыл посуду. Сергей показал, где лечь, а сам ушел в свою комнату, единственную изолированную. Там он включил телефон и написал Вике, что у него ночует трудный подросток и говорить не очень удобно. Вика прочитала, но ничего не ответила. Как же ему хотелось вскочить в свою «теслу», вдавить педаль газа в пол и мчать на полном ходу домой. В их уютный и красивый дом, который построил для них Ксан Ксаныч. В сотне шагов от своего.

Путь Сергея к священнослужению нельзя назвать необычным. Впервые он попал в церковь в семь лет, когда погиб его отец, а мать от горя не знала, куда себя деть. Очень быстро они влились в церковную жизнь, стали регулярно посещать не только службы, но и другие мероприятия. Жизнь их прихода была довольно насыщенной благодаря тогда еще молодому иерею отцу А., который переехал из Москвы и делал стремительную карьеру в ростовской митрополии. Отец А. принял самое деятельное участие в жизни вдовы с маленьким сыном. Сережа почти сразу получил алтарное послушание, а мама взялась помогать регенту и устраивать хор. Ее музыкальная карьера, почти замерзшая в училище, получила новый виток. Она поступила на регентско-певческое отделение Донской духовной семинарии и после осталась преподавать церковное пение и регентствовать в церкви Сергия Радонежского. Судьба Сережи была предрешена. Мама и отец А. вместе растили будущего священника. Только мама видела в Сереже будущего если не митрополита, то хотя бы епископа. Отец А. не спешил обрекать мальчика на монашеский подвиг. Он все ждал, когда Сережа придет к нему и спросит, какой путь ему избрать. Тогда бы он ответил, что, если бы путь монашества был истинно его, такой дилеммы не возникло бы. Но Сережа не приходил и не спрашивал. Он выбрал свой путь, когда впервые оказался на литургии. Ничто не могло сравниться с тем, что он чувствовал во время службы. Сергей твердо верил, что только полное отречение от всего мирского откроет ему истинного Бога.

Когда появилась Вика, Сережа заканчивал учебу. В ничем не примечательной кофейне, куда Сергей зашел в туалет, сидела она, такая же ничем не примечательная девушка. Но впервые в жизни Сергей почувствовал то, что обычно чувствовал во время служб. Тогда он узнал, что у Бога специфическое чувство юмора.

Вика и Сергей поженились, и все вздохнули. Отец А. с облегчением, мама разочарованно, Ксан Ксаныч со смирением. Он не одобрял выбор дочери, но ни в чем не мог отказать единственной наследнице его дела. Наследников Бог не дал, и с детства он готовил Вику возглавить автомобильный бизнес, который он начал строить еще в студенчестве. И пусть она выбрала в спутники жалкого священника, из него тоже может получиться человек. У Ксан Ксаныча, как и у большинства бизнесменов, нашлись связи с митрополией. Он сделал щедрые пожертвования, и зажили они мирно.

Первые два года, пока Вика доучивалась, были похожи на медовый месяц. Отец А. стал епископом, а Сережа в его прямом подчинении. В хорошем месте, по мнению тестя. Ксан Ксаныч даже любил прихвастнуть перед друзьями своим зятем. У всех обычные бизнесмены, а у него святоша. Иногда он даже мечтал о большой карьере в РПЦ для зятя. Чтобы можно было говорить, что он не просто священник или настоятель храма, а, например, епископ. В детали того, как становятся епископами, он не хотел вникать.

Сложности стали возникать, когда Вике уже пора было родить. Ксан Ксаныч хотел, чтобы внуки успели подрасти прежде, чем он уйдет на пенсию. Ибо как Вика возглавит компанию, если будет либо беременной, либо кормящей? К своим тридцати она должна была родить хотя бы двоих. Ксан Ксаныч спокойно мог бы взяться за их воспитание, пока Вика занималась делами, а зять вел заблудшие души к свету. Также он знал, что и для Сережи важно обзавестись детьми. Но Вика не беременела.

Сергей не мог уснуть. Снежное сияние освещало комнату, которая в таком свете ему даже нравилась. Он встал и постоял какое-то время у окна, всматриваясь в заснеженную улицу, потом вышел. Диван в зале чуть скрипнул, Матвей глубоко вздохнул, и снова тихое и мерное дыхание. Священник осторожно снял с вешалки куртку, сунул босые ноги в кроссовки. На пороге он похлопал себя по карманам. Хотелось закурить, но нашлась только разряженная электронка.

Машина за двором больше напоминала сугроб. Сергею вдруг захотелось счистить весь этот снег, и он даже махнул рукавом по капоту, но тот превратился в ледяную корку. В том месте, где должно быть левое переднее колесо, желтела трещинка, а от нее свежие следы. Антон всегда выпускал на ночь свою овчарку. У нее был лаз, и она каждый раз прибегала к дому священника, чтобы пометить его машину. Сергей любил собак, но аллергия у Вики не позволяла заводить дома никого, кроме сфинкса. Сфинкса Лиса Сергей не любил и сейчас был рад оказаться вдали от серого лысого тельца, которое наверняка греется под теплым боком жены. Сергей глубоко вдохнул и выдохнул, зачерпнул снега, вытер лицо и пошел к храму.

Кто-то выключил фонарь. Антон. На улице и так светло, а Антон предпочитал экономить на всем, на чем можно сэкономить. На ступенях Сергей достал из кармана ключи и долго возился с замком, замерзшие руки никак не хотели слушаться. Внутри было темно, тихо и холодно. Сергей включил на телефоне фонарик и прошел в алтарь. Ножичком, который оставил на столе, он продолжать поддевать и отрывать этот выцветший кусок от пола.

Сколько прошло времени, прежде чем кусок линолеума можно было свободно убрать, Сергей не знал. Пот пропитал свитер, а руки дрожали от усталости, когда он тянул на себя железную дверцу, приросшую к каменным плитам пола. Сергей мысленно возблагодарил Бога за то, что дверца была без ключа. Такие использовали для подвалов. В поповском доме тоже был подвал, но в нем ничего, кроме просроченной купорки, не хранилось.

Сергей почувствовал боль в пояснице, поэтому присел, как всегда советовала Вика, и ногами вытолкнул себя вверх. И железную дверцу заодно. Из темноты пахнуло холодной землей. Не сладковатой гнилью – уже хорошо.

Никаких ступеней вниз за дверцей не было. Фонарик выхватил лишь углубление с земляными стенами. Сергей спрыгнул и оказался по грудь в этом подполе. Присел на корточки и внимательно огляделся. Почему земля не осыпалась, он не мог бы сказать. Возможно, к ней была примешена глина, отчего ноги чуть прилипали к полу. Никакого хода он не видел, или зрение с ним играло в дурные игры. Держа одной рукой телефон, второй он начал ощупывать холодные липкие стены, но все сводилось лишь к маленькому подвалу, где не поместились бы и трое. Как здесь мог спрятаться весь хутор?

Только он решил, что это просто местная байка, как у дальней стены что-то блеснуло. Сергей подобрался ближе, спина ныла, и пригляделся. Из земляной стены торчал крестик. Священник попытался его вытащить, но пальцы соскальзывали. Он вернулся наверх, подобрал брошенный нож и снова прыгнул в подпол. Попробовал еще раз зацепить ногтями, но крестик крепко застрял, тогда Сергей коротко произнес: «Господи, благослови» – и подцепил ножом. Крестик какое-то время еще сопротивлялся, но потом вместе с куском земли упал на пол, Сергей его поднял и принялся обтирать, шепча одними губами «Слава Тебе, Боже».

Крестик оказался довольно новым и не православным. Насколько Сергей знал, такие стали делать уже в девяностые, их носили скорее как украшение. Значит, после войны тут кто-то был. Вдруг фонарик погас. Сергей ощутил движение, будто стены начали сжиматься. Он глубоко дышал, но воздуха становилось все меньше. Сергей попробовал встать, но ударился головой в земляной потолок. Он подполз к тому месту, где, как он помнил, был выход, и снова попытался распрямиться, но снова упал. Темнота мешала ориентироваться. Он стал руками обследовать потолок и искать выход, но натыкался на липкие земляные стены.

– Морок какой-то, – прошептал он, и шепот его тут же поглотили стены.

Сергей остановился и прислушался. Он как-то сюда спустился. Значит, так же и поднимется. Нужно просто успокоиться. Он попытался включить телефон, но на экране красным мигнула батарея, и снова стало черно.

– Что я здесь делаю среди ночи? Чего ищу? До какой такой правды я докапываюсь? Неужели под полом церкви кроется ответ? Как я здесь оказался?

– Сам пришел.

– Разве у меня был выбор? Этот подпол…

– Выбор есть всегда.

– Я мог бы остаться здесь до утра. Я мог бы попытаться найти лаз в этом тоннеле. Я мог бы вылезти отсюда. Я мог бы не приходить сюда. Я мог бы защитить отца А., а не отмалчиваться. Я мог бы остаться дома. Я мог бы не жениться. Я мог бы тогда…

– Опасные мысли.

Сергей вздрогнул. Огляделся. Глаза привыкли к темноте или зарозовел рассвет? Он поднял взгляд. Оказалось, все это время он сидел под дверцей. Выход был прямо над ним. Выход есть всегда. Даже когда кажется, что не входил.

Священник встал, колени больно хрустнули. Он вылез, осторожно закрыл железную дверцу и вернул линолеум на место, разгладил.

На улице и правда посветлело. Но была еще ночь. Будто зарница где-то вдалеке. Сергей долго стоял и присматривался, прежде чем понял, что видит пожар. Он взялся за телефон, но тот был разряжен. Сергей побежал. Несколько раз он падал в снег, лицо щипало, голые руки жгло. Наконец в каких-то дворах залаяли собаки, услышали его. Только истошный лай чьей-то хаски заставил его остановиться. Куда он бежит? Тогда Сергей развернулся и поспешил к дому Антона.

Антон понял все без слов, накинул куртку и бросился к своей машине. Сколько они ехали, Сергей не мог понять. Антон крутил руль, дергал ручку передач, по его лицу читалось волнение, если не паника. Какими-то полями Антон вырулил на улицу, соседнюю с той, где полыхало так ярко, что стало даже тепло. Антон облегченно выдохнул.

– Что?

– Женькин дом.

– Кто это?

– Непутевая мать Матвея.

Через пару минут они оказались рядом с пожаром. Он только раз в жизни видел пожар, случившийся в одной из комнат общежития из-за неисправного зарядного устройства. Разбирательство тогда показалось странным, а отчисление семинариста с выпускного курса и вовсе шокировало большинство. Но не Сергея. Он был слишком занят своим новым послушанием – помощью новому проректору по учебной части отцу А. Тогда жизнь Сергея в семинарии резко улучшилась. Ему разрешалось то, что не разрешалось большинству: не ходить на зарядку, не выполнять никакие послушания, кроме тех, на которые благословлял отец А. А он чаще всего поручал Сергею работу в библиотеках и архивах. Других семинаристов если и возмущало это, то они никак не высказывались. И оттого Сергею казалось такое положение вещей нормальным.

Антон не успел заглушить мотор, как священник выскочил из машины и побежал к горящему дому. Что он хотел сделать? Потушить пламя вспыхнувшего, как спичечная головка, дома? Оказаться в самой гуще событий, чтобы как можно лучше разглядеть? Не отвести взгляд, не отвернуться от того, кто нуждается в помощи. Очнулся он только в крепкой хватке Антона, который повалил его на снег и будто стреножил.

– Куда ты лезешь! Смерти ищешь?

– Не дом, а спичечный коробок, – сказал кто-то из соседей.

– Так и есть! Хламовник! – сказал и сплюнул на снег Андрей, куривший чуть в стороне.

Антон заметил брата и отпустил Сергея. Они оба молча смотрели друг на друга, пока пожарные тушат то, что осталось от глинобитного домишки. Вскоре откуда-то появилась мать Матвея, несвежая и в слезах, бросилась в дымящиеся руины с криком «Матвеюшка». Ее остановили, крепко сжали в объятиях соседи, приговаривая слова утешения.

– Он у меня, – вдруг вспомнил Сергей.

Она перестала выть, выбралась из крепкой людской хватки, опустилась на колени и поползла к священнику, крестясь на ходу:

– Господи, спаси и сохрани.

Андрей еще раз сплюнул, бросил окурок тут же и поковылял по улице. Антон смотрел ему вслед и будто решался на что-то, но так и не решился.

Обратно ехали молча. Антон аккуратно вел свою «ниву» по дороге из Веселого в Богданов и иногда глубоко вздыхал. Сергей же думал о Промысле Божьем, что привел мальчика к его порогу накануне трагедии.

– Это все печально, отче, – заговорил Антон. – Но Женька всегда была не дура выпить.

Сергей не ответил.

– И ведь Полька ничего не сказала, мерзавка.

– У нее все хорошо? – наконец спросил Сергей.

– Да на что ей жаловаться? Современная молодежь изнежилась. Депрессия у них. А по мне, это все от безделья.

Антон продолжал:

– Моя еще вчера с мигренью слегла. Ей кто-то гадкий комментарий написал. Вот люди! Сами идут на – как его? – контролируемый позор и хотят всем нравиться. А так не будет. Мы и без интернета мало кому нравимся, а тут добровольно готовы получать плевки. И от кого? От незнакомцев с цветочком вместо фотографии. Назвали Ленку старой. Я говорю, так ты и есть старая, а она закрылась от меня в спальне, пришлось в зале лечь. Стыдно даже рассказывать.

– Там был ваш брат, – сказал вдруг Сергей.

Антон нахмурился, но ответил:

– Был.

Сергей понял, что затронул то, что лучше не трогать, и замолчал.

На ступеньках храма уже ждала Машенька. Она переступала с ноги на ногу, замерзла. Сергей глянул на часы – почти семь. В алтаре он переоделся, помолился и вышел к нескольким собравшимся, среди них была и Женя, все еще несвежая и заплаканная. Кто-то ее привез в храм. Вот еще одним агнцем больше.