Котовский работал на Дуброва уже четыре года. Почти сразу после МГИМО он отправился в далекий для себя южный край, где никогда раньше не бывал. Казалось бы, как такое возможно? Родители не возили его на Черноморское побережье, но регулярно переправляли через океан в коммунистическую Гавану, которую так любил старший Котовский. Единственное место, где он улыбался. Надевал льняные брюки, шляпу и целыми днями пил дайкири и курил сигару, подражая любимому писателю, «Райский сад» которого перечитывал каждый год. А когда возвращался в Москву, улыбка с него слезала вместе с золотистым загаром.

Каким чужим показался российский юг Котовскому, такими же чужими показались и южные люди. Грубые, импульсивные, взрывоопасные. Он долго не мог привыкнуть к местному говору. Быстрому, резкому. В первый же вечер в Богданове он позвонил отцу и кричал в трубку, чтобы тот что-то сделал, нашел ему место в Москве.

– Пора взрослеть, Саша, – только и ответил старший Котовский.

И Саша повзрослел. Перестал общаться с отцом и только раз в неделю писал сообщение матери: «Я жив и счастлив». План в его русой голове сформировался в тот же первый вечер. И следовал он ему, почти не оступаясь. Почти.

Молодой, бойкий и толковый Котовский сразу понравился Дуброву. И хотя эксцентричность его иногда выводила из себя, будь то страсть к костюмам или попытки говорить как книжные чиновники, Котовский умел работать. И делал это лучше большинства.

– Порода, – говорил Дубров про Котовского.

Котовский был нужен Дуброву, а Дубров был нужен Котовскому. Сколько бы продлился этот союз, если бы не новый священник и события, с ним связанные, никто бы не сказал. Может, вечность, которую собирались прожить оба.

Лишь раз между ними случилось разногласие. Когда Котовский, всегда себя контролировавший, вдруг «сорвался с цепи». Дубров так называл влюбленность, которая, как он думал, случилась с Котовским. Он не знал наверняка, что именно произошло с его подчиненным, но ему хотелось думать, что молодой человек способен влюбиться, должен. На деле же Котовский пропал из поля зрения Дуброва на несколько дней. Кто она и была ли она, так никто и не узнал. И как бы люди Дуброва ни пытались выяснить, ничего не вышло. Эта тайна тем не менее еще больше привязала Дуброва к Котовскому. «Человек умеет молчать», – подумал он.

Котовский занимался самыми разными вопросами Дуброва, благо было чем заниматься. Он был вхож в семью почти так же, как собственные дети Дуброва. За тем лишь исключением, что дети не работали на Дуброва. И могло показаться, что Дубров их балует из любви. На самом же деле с появлением блестящего Котовского он разочаровался в собственном сыне, а заодно и в дочери. Но чтобы они ничего не заподозрили, разрешал им делать все, что они хотели. К еще большему разочарованию Дуброва, хотели они немного. Сын Павел целыми днями сидел за компьютером на левацких форумах, а дочь Лилиана боролась с ширококостностью, доставшейся ей от матери. Кто-то как-то пошутил о том, что Котовский мог бы жениться на Лилиане, Дубров в ответ сжал кулаки. Это восприняли как нежелание отца отдавать свою принцессу замуж. На деле же он считал эту принцессу не парой блестящему Котовскому.

После встречи с новым настоятелем Никольской церкви в Богданове Котовский не поехал к Дуброву, как собирался. Он приказал водителю отвезти его в Веселое. Встреча с новым священником прошла не так, как планировал Котовский. Он собирался впечатлить его, обескуражить. Но священник не выказал никакого удивления, испуга или хотя бы сомнения. Не впечатлили его ни костюм, ни намеки на долгую и изнуряющую тяжбу за этот клочок земли. И в таком состоянии он не хотел показываться Дуброву. Ему нужно взбодриться.

У дома с высоким деревянным забором и резными воротами он велел водителю ждать. Собака залаяла, высунула нос в щель и тут же замолчала. Хозяин прикрикнул на нее, и морда исчезла. Калитка с изображением какого-то из богатырей, Котовский никак не мог запомнить, отворилась.

– Не ждали вас, – проговорил хозяин.

– Чайком угостите?

Хозяин провел его в дом, похожий на терем с резными наличниками и ставнями. Внутри неизменно пахло морилкой. В одной из комнат работал телевизор.

– Анька, иди уроки делать.

– Завтра выходной, – отозвалась девочка.

– Значит, курей загони.

– Па, ты чего? Они давно сидят.

Девочка вышла в коридор и, увидев Котовского, улыбнулась.

– Сказал бы сразу…

– Уйди уже.

– Чайку, Саш? – не обратила она внимания на отца.

– Да, Аннушка, будь добра…

– Я сам заварю.

– Па, мне не трудно.

И, не дожидаясь ответа, Аня прошла в кухню, которая тоже была деревянной.

– Андрей, уверяю, она не помешает, – сказал Котовский.

Андрей нерадостно улыбнулся и указал гостю на кресло. Но Котовский сел на диван, где комком лежал вязаный плед, которым, очевидно, еще пару минут назад укрывалась Аня. Андрей вздохнул и сам сел в кресло, отставив правую ногу.

– Галина?

– На смене.

Котовский и так знал, где она. С Галиной он сблизился почти сразу. Ее забавляли манеры молодого помощника, она даже пыталась с ним флиртовать, и Котовский до известной степени позволял ей это, но дальше подмигиваний и похлопываний ниже поясницы их дружба не зашла. А со временем превратилась в крепкое партнерство. Галина была управляющей клининговой службой всего хозяйства «Дубравы». Она отвечала за чистоту не только в парковой зоне, гостиницах и охотничьем домике, но и в доме самого Дуброва. Ее первым решением было уволить местных и нанять иностранцев.

– Хорошо, – проговорил Котовский. – Хорошо, когда есть работа. Когда есть на что жить и кормить семью.

– Да, – неуверенно согласился Андрей.

Котовский наслаждался тем, как Андрей старается усидеть в неудобном низком кресле. Он уже предвкушал, как неуклюже тот будет выбираться из него. Отставит в сторону свой протез, попытается перенести вес на здоровую ногу, но у него это не получится.

Котовский положил комок пледа себе на колени.

– Если вам холодно, я прибавлю газ.

Котовский не ответил и расправил плед.

Вошла Аня с подносом. Она поставила его на пол, а сама принялась расчищать журнальный столик рядом с диваном. Журналы сложила аккуратной стопкой, тетради бросила под стол. Салфетку с вышивкой гладью расправила посередине, повернула ее так, чтобы белочка с клубничкой смотрела на Котовского.

– Ты побыстрее не можешь? – Голос Андрея хрипел.

– Я не тороплюсь, – сказал Котовский и откинулся на спинку дивана.

Аня поставила на салфетку поднос. Одну чайную пару она вручила отцу, игнорируя его раздраженный взгляд. Вторую поставила перед Котовским.

– Вам сахар нужен?

– А сразу ты не могла?

– Па, у меня только две руки.

– Пару кусочков, – ответил Котовский.

– Белый или тростниковый?

– У нас нет тростникового.

– Это у тебя нет, – ответила Аня. – А у меня есть! Он полезнее.

– Неси этот чертов сахар уже!

Аня со вздохом вышла. Андрей ерзал в кресле, переставлял протезированную ногу с места на место, Котовский спокойно сидел, поглаживая плед на коленях. Вязанием, как и вышивкой, в те немногие свободные от работы часы занималась Галина. Гордилась своим неумением отдыхать. Она работает за двоих, потому что из-за инвалидности Андрей не может или не хочет, а резными безделушками не заработаешь на приличное образование дочери. Так она объясняла всем свое редкое появление дома. Котовский презирал Андрея. И никогда не испытывал к нему жалости.

– Давайте к делу, – сказал Андрей.

Вернулась Аня с сахарницей. Она подцепила сначала один коричневый кусочек и бросила в чашку, потом второй. Андрей громко выдохнул.

– Чаю все равно нужно раскрыться, – сказала она, не глядя на отца. – Ведь так, Саша?

– Для тебя он Александр Петрович, раз на то пошло.

Аня не обратила внимания на отца, взяла чайничек и медленно налила из него в чашку Котовского.

– Благодарю.

Аня улыбнулась в ответ.

– Ну и мне налей, и иди уже, ради бога.

– Минус вайб, па.

Она плеснула в его чашку чай и вышла. Котовский, отпивая маленькими глотками, продолжал елейно улыбаться. Больше, чем приводить в замешательство, ему нравилось бесить людей. Он знал, что Андрей боится его. Не потому что Котовский ему чем-то угрожает, а потому что такие, как он, Андрею непонятны. Годы армейской службы научили его понимать причины жестокости некоторых людей. В Котовском он чувствовал что-то, что настораживало его, но что это, он не мог разгадать. Котовскому же казалось, что Андрей боится за свою дочь. Ведь Котовский, несмотря на свой маскарад, представляет интерес для местных девушек. И то, что сам он не проявлял ни к кому интереса, пугало Андрея больше, чем если бы Котовский был замечен с кем-то. Первое время казалось, что он просто обязан влюбиться в дочку шефа, но этого не случилось. Даже совместные тренировки по теннису, для которых Дубров специально построил корт, не помогли. Котовский помнил семнадцатилетнюю девчонку в белой юбочке, мастерски отбивающую его слишком сильные подачи. Все, казалось, способствовало роману. Но его разозлило, что какая-то малолетка не уступает ему, почти камээсу (на разряд он так и не сдал). Дубров тогда гордился дочерью. Недолго. Вскоре она бросила теннис.

Андрей кашлянул. Котовский поставил чашку обратно на столик, встал и отряхнул брюки, к которым прилила серая кошачья шерсть. Он любил свой «деловой» костюм, который всегда надевал на первую встречу. Как только переехал в Богданов, то отправился на местный рынок, чтобы закупиться «местной» одеждой. Дубров не понимал, но мирился с причудами помощника. В конце концов, тот его ни разу не разочаровал.

– Вы в церковь ходите? – спросил Котовский, отряхиваясь.

– Не по моей части.

– Что ж вы о душе совсем не думаете? Или надеетесь, что единокровный брат отмолит?

Котовский ступал на тонкий лед. Опаснее темы брата была только тема жены. И Котовскому хватало мудрости не трогать Галину, хотя, бог видит, как ему хотелось вывести Андрея из себя. Спросить, к примеру, когда Галина последний раз ночевала дома или чего стоит его супружеская слепота. Нового УАЗа-«патриот»? Но он сдержался. Андрей мог сделать так, что тело Котовского никто бы никогда не нашел. Ходили слухи, он расширил свою мастерскую в подвале.

– Исповедь, причастие, – продолжил Котовский. – Важные составляющие веры в Господа нашего Иисуса. Исповедаться не хотели бы? Облегчить душу, так сказать. Знаете, десятая заповедь хоть и звучит простовато, а все-таки…

Лицо Андрея начало темнеть, а это значило, что Котовский остался почти полностью доволен встречей. Он встал, похлопал себя по карманам, будто что-то мог забыть, бросил комок собранной с брюк шерсти в чашку с недопитым чаем и направился к выходу. За дверью послышались быстрые шаги, коридор оказался пуст.

– Спасибо за чай, Анечка! – крикнул он в тишину дома.

– Уже уходите? – Аня выглянула из кухни. – Александр Петрович.

– Служба не ждет.

– Вечно вы работаете. Совсем не отдыхаете.

– Иногда отдыхаю, – сказал Котовский, обуваясь. – Редко.

– Но метко, – хихикнула Аня.

Во дворе Андрей закурил. Собака, виляя хвостом, подпрыгивала вокруг хозяина. Он что-то достал из кармана и бросил прямо в пасть.

– Им нельзя сладкое, – заметил Котовский.

– Это ж тростниковый, – пожал плечом Андрей.

Котовский молча вышел за калитку и сел на заднее сиденье черного внедорожника. «Нива» оказалась в ремонте, и это его расстроило. Он всю дорогу орал на водителя за то, что тот испортил его эффектное появление в храме. Но сейчас он был рад оказаться в комфортном салоне с приятной подсветкой. Можно закрыть глаза и немного подремать под мягкий джаз из динамиков.

Дом Дуброва уже был украшен по-новогоднему. Иногда Котовский думал, что его можно увидеть с высоты изредка пролетающих над ними самолетов даже в туман.

Его встретила Галина, которая проводила еженедельный клининговый контроль, сказала, что Владимир Маркович давно его ждет, даже ужинать не садится. Котовский вздохнул и направился в кабинет, не ответив на ее подмигивание. За столом перед компьютером сидел Дубров, а рядом его дочь что-то показывала отцу на экране. Он, сдвинув очки на нос, следил за ее движениями.

– Ну наконец. – Дубров отодвинул руку дочери.

– Владимир Маркович, Лилиана, – Котовский театрально раскланялся.

Дубров сказал дочери, чтобы вышла. Она закатила глаза так, чтобы это видел только Котовский, и подпрыгивающей походкой направилась к двери. У нее все еще сохранилась развязность движений, которая свойственна детям и которая обычно у молодых женщин сменяется на грациозность и плавность. Котовский подозревал у нее задержку в развитии.

– Матери и брату скажи, что ужин через пять минут, – сказал Дубров уже закрытой двери.

Он знал, что дочь будет стоять там. И Котовский знал. Его бы это даже позабавило, и он бы придумал какую-нибудь шутку, но слишком устал.

Котовский остался стоять. Он никогда не садился без приглашения при Дуброве.

– Ну как он? – спросил Дубров.

– Ему нужно время, – спокойно сказал Котовский.

– Сколько, Саша? – Дубров снял очки и потер переносицу. – Я заморозил стройку, плачу неустойки, фундамент не переживет еще одну зиму, да и я сам…

– Интерес возьмет верх, поверьте. Ему скучно. А скоро Новый год, и совсем волком завоет. Обещают невиданный снегопад.

Это было правдой. Котовский навел справки. Ему нужно дать хотя бы косточку, чтобы злобная пасть не сожрала его. И как бы Котовский ни любил местные теплые зимы, обещанному снегу он был рад. Будто мир на его стороне. И он снова справился.

– Распорядись насчет снегоуборщиков, пусть дежурят на северном участке трассы.

– В копеечку влетит…

– Я просил тебя считать? – крикнул Дубров.

– Нет, Владимир Маркович.

– Когда захочу, чтобы мне сказали, сколько что-то стоит, попрошу жену. – Лицо Дуброва покраснело.

Котовский молчал.

– Иди, ты больше не нужен.

Котовский осторожно вышел из кабинета. Это было рискованно, но у него получилось. Меньше всего ему хотелось оставаться на ужин, ему нужен был этот вечер. Сделав по пути несколько звонков, он вышел за ворота на морозную улицу. Несколько минут, и он будет дома.

Котовский спал, когда снег крупными хлопьями с тихим шуршанием ложился на остывшую серую землю. Будто чувствуя невидимую руку, похлопывающую его по плечу, он улыбался. Может, ему снился отец, сидящий на высоком барном стуле в Гаване с коктейлем в одной руке и сигарой в другой. Может, он сам во сне сидел в точно такой же позе уже со своим сыном. А может, это мягкая рука священника обнимает не только его плечи, но и душу. Дин-дон. Благовест будит уснувшую совесть. Дин-дон. Пророк говорит о вечности. Дин-дон. Вера проявляется в любви.

Котовский не был верующим человеком, хотя мать настояла на его крещении в десятилетнем возрасте. Он почти не помнил, о чем говорил старый священник перед тем, как полить его русые кудри, но помнил иконы и позолоту главного храма. Это было единственным условием, при котором старший Котовский согласился крестить сына. Все должно быть солидно. И вот в одно воскресное утро рядом с храмом Христа Спасителя припарковались десятки служебных автомобилей с мигалками, прихожан и туристов оттесняли люди в костюмах, потому что нечего им глазеть, пусть идут по своим делам, ставят свечи, молятся о своих мелких горестях. Эти мрачные костюмы, огни свечей и постные лица вокруг рассмешили юного Сашу. Он залился смехом, который, отражаясь от храмовых стен, умножался и умножался, пока не превратился в какофонию. Старший Котовский, краснея и оглядываясь, сжимал руку сына чуть выше локтя, а тот еще громче смеялся. Синяки эти сходили больше месяца. Никогда они больше не появились в том храме. Ни отец, ни сын, ни мать. И фотографии с крещения Саша никогда не видел.

Он засмеялся, но не проснулся. Все-таки снилось ему крещение. Все было так, как он помнил. Те же люди в костюмах, тот же хмурый отец и причитающая мать, те же лица святых, взирающих на него с икон. Только место другое. С облупленными стенами и каменным полом, холодное и промозглое. И он голый. Сидит всем своим двадцатисемилетним телом в железной купели, обнимает колени. И сжимается от холода, трясется, пытается сказать, что он уже крещенный, и крестик где-то мать хранит, и даже рубашка сложена всегда в комоде его комнаты, и записи найти можно в церковных книгах, в главном, самом главном храме. Но священник не слышит, продолжает что-то бормотать и поливать его водой. Ледяной, будто из проруби. И мама рядом плачет и просит потерпеть, и отец ничего не говорит, не краснеет и не озирается. «Блажен путь, воньже идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место», – бормочет священник. «Это не то», – пытается сказать Котовский, хватаясь за рукав черной рясы. «Вечная память», – говорит отец Сергий.

– Ну, это уже сюр, – бормочет вслух Котовский и открывает глаза.

За окном светло, но это не солнечный свет, знаменующий начало дня. Это сияние снежного неба, возвещающее Котовскому, что метеопрогнозы оказались верны.

Он посмотрел на часы. Два часа – время, когда он часто лежит без сна. Он знает, что не уснет до пяти.

Котовский открыл страничку Ани и стал рассматривать фотографии. На них не было ничего необычного. Вернее, ничего, чего бы не фотографировали обычные подростки. Бесконечные селфи со сложенными губами, ядовитые оттенки волос, Ане совсем не идет синий цвет, редкие семейные посиделки. Андрей с мрачным лицом, его жена с уставшими, но еще блестящими глазами, и будто заразившаяся от них тоской Аня без улыбки, без утиных губ, но с пугающей пустотой. Что ее ждет впереди? Иногда Котовский размышлял об этом. Не только об Ане, но о будущем многих ее друзей. Кто-то, очень немногие, поступит после школы в институт в одном из ближайших городов. Кто-то не сможет ничего решить и просто будет плыть по течению в надежде, что оно его вынесет куда-то. Кто-то уйдет в армию. В такие моменты Котовский ненавидел отца за то, что тот заставил отслужить год, отдать долг родине, у которой он ничего не занимал. «Ты стал должником, когда родился», – орал отец, а потом непременно вспоминал конфликты, в которых сам участвовал. Саша знал, что отец всю жизнь провел в кабинетах.

Анечке Котовский желал хорошего будущего… Наконец нашел среди моря бессмысленных и безликих фотографий нужное. Школьный спектакль, посвященный любимой местными Шолоховской весне. Девочки в нелепых казачьих юбках, парни в фуражках с непременным цветком за ухом. Котовский разглядывал фотографию, приближал и отдалял, щурился в надежде, что это поможет изображению, сделанному на плохую камеру дешевого смартфона, стать более четким.

Звонок от управляющего заставил Котовского подскочить и чуть не уронить телефон. Ничего из того, что могло бы как-то удивить или заставить нервничать, тот не сообщил. Снегоуборщики были готовы еще с вечера.

– Да разве кто-то поедет к нам в такую погоду?

Управляющий был из местных, ленивых и недальновидных. Котовский привык и научился бороться с косностью таких людей. Он лишь порекомендовал из кучи убранного снега сделать горку и отключился. Можно поспать еще пару часов.

Когда рассвело, Котовский откинул одеяло. Он предвкушал отличный день. Такой, который встанет в череду его удачных дней. Вчера просто был не такой. Вчера он столкнулся с обстоятельствами непреодолимой силы. А именно с тем, что новый священник оказался довольно неглупым. Он, конечно, знал о прошлом отца Сергия, но все же наивно надеялся на чудо. Такое, что из отчаянного желания поскорее вернуться в теплое семейное гнездо он станет сговорчивым. Будет приезжать в часовню Дуброва, убедит начальство уступить здание воскресной школы, которое Дуброву и не было нужно, но стало делом принципа, отпустит грехи. Священник оказался не только умным, но и красивым. Редко Котовский обращал внимание на мужскую красоту. Один раз, когда в Гаване увидел местную парочку. Она невероятных изгибов молодая женщина с кожей цвета молочного шоколада. И он, в расстегнутой до пупа рубашке, с мускулами мистера Пропера. Тогда маленький Котовский решил во что бы то ни стало накачать себе кубики пресса и бицепсы, которые будут так же изящно просматриваться через ткань рубашки. Второй раз – уже в универе, когда всех студентов отправили на медкомиссию. Коридор был забит полураздетыми парнями, среди которых выделялся его товарищ, с ним они часто играли в доту. Котовский к тому времени забыл о своей детской мечте о прессе, которой даже занятия теннисом не помогли сбыться. Но, увидя полуголого друга, который так же, как и он, большей частью валял дурака, преисполнился новой решимости. Несколько раз он осторожно спрашивал, занимается ли тот хоть каким-то спортом, и каждый раз получал отрицательный ответ. «Генетика – страшная сила», – подумал тогда Котовский. Он согласился на консультацию подруги-нутрициолога и узнал секрет своего идеального тела. Никакого сахара, никакого глютена и никакого алкоголя. Результат спустя три месяца диеты и небольшого комплекса упражнений навсегда убедил в правильности научного подхода. Он не накачал себе бицепсы, как у кубинца из детства, но укрепил свое здоровье, увеличил силу и заострил по-детски припухлые скулы. То, что он видел в зеркале, ему нравилось многие годы. До вчерашнего дня. Этот священник был канонически красив. Будто рожден для того, чтобы стать натурщиком для икон, если такое бывает.

Как всегда, Котовский начал утро с привычного пятнадцатиминутного комплекса упражнений. Никаких модных поз из йоги и пилатеса, какими увлекся в последнее время Дубров и его жена. Он делал самые обычные отжимания, присед, берпи, планку. Затем шел в душ и, пока варился кофе, делал дыхательные упражнения. Считал, что обогащенная кислородом кровь сохранит ему молодость.

Кофе он пил за просмотром новостных блогов. Долгое время считал себя либералом. Назло отцу ходил на митинги в Москве, пока однажды не угодил в автозак, из которого его вызволил отец. В другой раз доехал даже до КПЗ. Первые часы ему казались забавными, он отправлял видео друзьям в ожидании помощи. Но помощь все не приходила, отец не отвечал на звонки. Трое суток в камере навсегда изменили его взгляды.

Котовский верил, что у России особый путь, что нельзя было Петру прорубать пресловутое окно в Европу. Пусть медленно, но Россия стала бы великой. Но эти мысли он не доверял никому. Только раз. Когда нашлась та, кто готов был слушать его пространные речи ночи напролет, а утром, когда еще темно, наспех одеваться и возвращаться нехожеными тропами. Как он любил эти свидания. Одна мысль о них заставляла все тело будто растворяться в волнах еще только предстоящей неги. Но все закончилось быстро. Слишком быстро, чтобы он не мечтал о ней каждый день в часы томительного досуга. Его связь могла поставить под удар все его будущее, как уже однажды случилось в Москве. Папа тогда помог. Теперь не поможет. Нельзя быть уязвимым. Любовь – самая большая глупость, которая делает человека не просто уязвимым, делает его профнепригодным. Нужно просто немного подождать.

Котовский допил кофе, сделал несколько заметок в телефоне, написал маме еженедельное сообщение, выбрал в шкафу свитер со снежинками, который купил на благотворительной ярмарке детского дома, покрутился перед зеркалом, нахмурился, отчего появилась межбровная морщина, и вышел. Водитель на «ниве» уже ждал у ворот.

– Лопаты взял? – спросил Котовский.

– В багажнике.

– Отлично! – Котовский потер ладони. – Вперед! Навстречу приключениям!

– У кого-то хорошее настроение, – усмехнулся водитель.

– Ты посмотри вокруг. – Котовский развел руки. – Это же сказка!

– Надеюсь, не «Морозко».

– Надеюсь, что «Морозко».

– Кто же вы в этой сказке?

– Поглядим, – ответил Котовский.

«Нива» мягко пробиралась по заснеженным дорогам, укатанным еще ночью снегоуборочной техникой. Мимо дома шефа, у которого выходные традиционно семейные. Так они договорились. Иначе жена грозила разводом. Два дня в неделю можно потерпеть. Котовский и сам эти дни предпочитал проводить, как ему вздумается. Хотя большей частью он делал работу для Дуброва. Именно в выходные он иногда достигал самых больших высот в своем деле. Как то договориться о заграждении от непрошеных зверей для охотничьего домика в лесу, куда Дубров возит высокопоставленных друзей, или выбить разрешение на продажу алкоголя на территории парка «Дубрава» (прибыль увеличилась в три раза!), или же добиться согласия на вырубку деревьев, чтобы расширить пляж.

Он с наслаждением рассматривал, как жители Богданова пытаются откопать дорожки к собственным домам. То ли еще будет. Он уже все знал. Циклон продержится до Нового года. Что может быть прекраснее зимней сказки в краю, где снег бывает только в високосные годы.

«Нива» припарковалась у Никольского храма. Котовский какое-то время еще смотрел на него из теплой машины, потом натянул на голову цветастую балаклаву все с той же благотворительной ярмарки и вышел.

– Бог в помощь, – крикнул он Антону, чистящему дорожку к ступеням храма.

Антон мрачно продолжил.

– Я ему не нравлюсь, – сказал Котовский то ли водителю, то ли самому себе.

Котовский не любил физический труд. Он считал себя слишком умным, чтобы тратить время на работу руками, но также он знал, что копание как ничто другое тренирует плечевой пояс. Поэтому он с радостью взялся за лопату. Вскоре они втроем расчистили весь церковный двор и принялись за улицу. Отец Сергий присоединился после литургии. Они чистили дорожки к магазинам, почте, детскому саду и школе. В какой-то момент Котовский вообще забылся, так он наслаждался работой своих мышц. Завтра он пожалеет об этом своем рвении.

В два часа жена Антона пригласила всех на обед.

Дом у Антона был таким теплым, что у Котовского тут же потекло из носа. Он, не стесняясь, вытирал нос рукавом пропахшего потом свитера со снежинками. Елена Николаевна накрыла большой стол вышитой (Галиной?) петухами скатертью и выставила столовый гарнитур на шесть персон, свадебный подарок и приданое дочери. В фарфоровой супнице ароматно дымился борщ. Котовский так и не привык к тому, что местные добавляли в зажарку белый корень, который к тому же называли пастернаком. Связь между клубневым овощем и великим поэтом никто не мог объяснить.

Елена Николаевна с дочерью Полиной разливали густой бордовый суп по тарелкам, Котовский невольно сглотнул слюну. Оттого ли, что он был голоден, или оттого, что уставшие мышцы приятно ныли, но он не хотел открывать пастерначную дискуссию, которую в любом другом случае непременно бы открыл. И, хотя обычно едва ли находился кто-то способный выдерживать такой разговор, Котовский довольствовался собственными речами, не требуя у оппонента ответа.

Антон разлил по стопочке, сам он не пил. Священник тоже отказался. Котовский чокнулся с Еленой Николаевной, выпил одним махом, занюхал кусочком черного хлеба. Антон вдруг вспомнил про холодец. Елена Николаевна, хоть и села для удобства у выхода, после рюмки уже не хотела вставать. Послала дочь в дальний холодильник.

Дальний холодильник оказался и правда далеко, потому что девочка долго не возвращалась. Но об этом будто все забыли. Антон вспомнил, как в каком-то году, когда они с братом были еще «щеглами», занесло так, что они две недели не ходили в школу и ныряли с крыш в снег. Антон тогда сломал ногу. Елена Николаевна тоже припомнила свою юность, не связанную никак со снегом, но с тем, какой красавицей она была. И сейчас, несмотря на морщины и поплывший овал, в ней угадывалась красавица. Таким сложнее всего. Они не могут примириться с тем, что уже не вызывают липких взглядов. Это видно по блеску в глазах. А после рюмки этот блеск превращается в настоящий фейерверк. «На кого направлены эти чары? – размышлял Котовский, поглядывая на дверь. – Неужели на священника? Едва ли ей что-то светит. А вот дочка…» Не успел он додумать эту мысль, Полина вернулась с холодцом и банкой хрена. Как же Котовский ненавидел холодец.

– Александр Петрович, – сказала громко Елена Николаевна. – С хреном. Он у нас по особому рецепту, который я даже нигде не выкладывала.

«Ах да, этот ее кулинарный блог», – догадался Котовский.

На тарелочке с лилиями появился студенистый кусочек. Котовский сглотнул, но обильно смазал его сначала горчицей, потом хреном и, задержав дыхание, отправил в рот.

– Это под рюмочку непременно надо, – хлопнул он в ладоши, когда, как горькую таблетку, проглотил холодец.

Полина хихикнула.

– Хочу сказать тост. – Котовский неловко встал. – Пусть этот дом всегда будет полная чаша.

– Прекрасный тост, – сказала Елена Николаевна.

– Господи, прими как лекарство, – сказал Котовский, перекрестился и опрокинул в себя рюмку.

Тут Полина снова прыснула со смеху и еще больше залилась румянцем. Мать толкнула ее в бок.

«Еще несколько таких тостов, и придется с утра бежать десятку», – подумал Котовский.

Вскоре отец Сергий встал из-за стола, поблагодарил хозяйку за борщ, он ел только его, и ушел готовиться к вечерней службе. Машенька проследовала за ним, так же тихонько благодаря. Антон ушел провожать их.

– Пропадет девка, – сказала Елена Николаевна им вслед.

Котовский поднял бровь.

– Видно же, что влюбилась до кончиков волос.

– Мам.

Полина впервые заговорила, и Котовский внимательно на нее посмотрел. Она покраснела, и это его позабавило.

– Что «мам»? – прикрикнула, но больше для вида, Елена Николаевна. – Греешь уши.

– Зачем говорить то, чего не знаешь?

– А я знаю! Знаю!

– Откуда?

– А ты с мое поживи. – Елена Николаевна отчего-то рассмеялась. – Влюбленная женщина же, как цветок в апреле, вся раскрывается, вся хорошеет, тянется к солнышку, покрывается веснушками и румянцем… Я не права?

– Полностью согласен, – закивал Котовский. – Влюбленная женщина – самое прекрасное, что создал Бог.

Елена Николаевна разлила еще по рюмочке и запела.

– А я вовсе не колдунья, я любила и люблю…

Антон вернулся под конец песни, сказал, что на улице снова метет. Котовский стал прощаться. Елена Николаевна пыталась ему с собой что-то дать, и Котовский, применив все свои таланты, согласился. В итоге он и водитель получили по пакету с едой. Котовский про себя взмолился, чтобы там не было холодца, иначе его стошнит прямо в машине.

Пошатываясь, он пытался зашнуровать ботинки, то и дело хватаясь за стенки коридора.

– Полька, помоги ему, – скомандовала мать.

И Полина, присев на корточки, стала зашнуровывать поношенные и потрескавшиеся дерматиновые ботинки Котовского. Он же рассыпался в благодарностях, хвалил хозяев за хлебосольный прием, обещал обязательно их позвать к себе, ответить тем же. Наконец Полина поднялась, и Котовский обнял ее. Сжал крепко и тут же отпустил, двинулся к Елене Николаевне и потом к Антону. Тот его чуть хлопнул по плечу, и Котовский отстранился. За калиткой он еще раз обернулся и поклонился до самой земли. Елена Николаевна рассмеялась.

В машине он выпил бутылку воды и, когда отъехали от двора, попросил притормозить у высокой поросли камыша. Когда Котовского стошнило, как ему показалось, всем, что он съел и выпил, он пожевал снега, тщательно вытерся влажными салфетками, выпил две таблетки аспирина и энтеросорбент.