Машенька бродила по пустому дому. Она думала о том, как хорошо было бы жить в таком. Возвращаться в свой, откуда еще не выветрился дух ее мертвой бабушки, она не хотела. Не могла представить, что там будет делать. Она давно не задумывалась о будущем. В юности мечтала, как и все, уехать в большой город. Но так и не уехала.

Она училась в одиннадцатом классе, когда оказалась в охотничьем домике. Тогда он выглядел как сторожка лесника в одну комнату с прихожей и уличным туалетом. Был в нем и подвал. Со временем на месте сторожки вырос дом из сруба. Четыре спальни, две ванные комнаты, кухня, столовая, гостиная, баня. А подвал остался. И никто из строителей не сумел уговорить Дуброва засыпать его, ведь надобность в нем отпала. Это сочли очередной причудой богача, который привык хранить запасы соли и спичек. Тех, кто бывал в этом подвале во времена сторожки, уже не осталось. Да и сам Дубров, казалось, забыл про него. И только Машенька, бродя по роскошному дому, думая о мертвой бабушке, иногда останавливалась у двери, ведущей из кухни в кладовую, и подолгу стояла, прислушивалась.

Прошло два дня, когда Машенька перестала прислушиваться. Она наконец открыла ее. На полках банки с соленьями, мешки с крупами, тушенка, масло. Этого запаса хватило бы на несколько месяцев. У нее дома всегда работали отпугиватели грызунов, но иногда мышам все-таки удавалось обойти запрет. В охотничьем доме никаких ловушек не было, как и мышей, в чем убедилась Машенька. Но кладовая все же не давала покоя. И она стала зачем-то перебирать все припасы. Выставила их, пересчитала, проверила сроки годности, протерла от пыли. И, только оглядев пустую комнату, она поняла, что ее так тянуло.

Маленькая дверь под полками. Выкрашенная в цвет стены, почти незаметная, если бы не отверстие для ключа. Любой на месте Машеньки стал бы искать в доме ключ. Но она знала, что ключа тут нет. Умный человек не станет запирать что-то и оставлять отмычку рядом. Ключ в другом месте. Ей он не нужен, она и так знала, что ничего не изменилось с тех пор, как она там побывала. С пьяной подругой, которую не могла бросить. Просто не могла. Не в ее характере было спасать себя ценой жизни других. Так она размышляла тогда и находила пафос этой мысли внушительным.

Их привезли в охотничий домик, чтобы продолжить веселье. Подруге понравился парень, который весь вечер угощал коктейлями. А Машенька не хотела ее оставлять одну. После ей так часто говорили, что их никто не заставлял ехать, что Машенька поверила. Никто не заставлял. Она сама села в машину, она сама выпила водки из пластикового стакана, она сама села на колени к одному из них, она сама пристегнула себя наручниками к железной кровати в подвале с сырыми стенами. Она сама. Машенька ничего помнила. Она знала лишь, что несколько недель сначала провела в больнице, а потом в диспансере. И вернулась домой уже Машенькой. Не Машей, не Марией.

Теперь она почти с наслаждением вспоминала тот вечер, или было несколько вечеров. Она хотела как следует припомнить все подробности, все лица, может, даже имена. Был ли среди них Дубров? Был тот, кто не тронул ее. Он был красивым, много выпивал и шутил, даже пел что-то под гитару. Что-то громкое и резкое. Про помойку и червяка, про сгоревший дом и канализационный люк. При этом он не вынимал изо рта сигарету. И Маша тогда не могла понять, почему сигарета не падает. И, пока он пел, казалось даже, что все еще хорошо может кончиться. Но потом, когда она иногда приходила в себя, ничего не кончалось. И он продолжал петь, и сигарета его продолжала мелькать в темном дыму.

Парнем с гитарой был Дубров. Он, как и его друзья, пил и веселился и не видел ничего плохого в том, чтобы девушки скрашивали их вечер. Он не знал, что у его друзей на них особые планы. Он не хотел знать. А когда действительность ударила ему в лицо, было поздно. Он не мог, да и не хотел помочь девчонкам. Все, о чем он думал, – как бы не попасться сторожу, чью сторожку они заняли. Позже, когда он стал тем самым Дубровым, он выкупил ее и возвел на ее месте настоящий дом, который сдавал богатым любителям охоты. Почему он не засыпал подвал, он не мог объяснить даже себе. Почему он сохранил железную кровать, стол и стулья, одинокую лампочку? И тем более он не интересовался, для чего под сторожкой выкопали целую комнату. Он похоронил эти воспоминания под большим и красивым домом из сруба. И не вспоминал, пока не увидел Машеньку. Он и раньше ее видел, знал, что она из соцслужбы, знал, что ее бабка много лет работала в администрации, знал, что она прислуживала в храме, но никогда не вспоминал ее на той железной кровати в земляном погребе, не вспоминал ее молящие глаза. Она ему понравилась еще в клубе, но Пашка, гигант во всех смыслах, опередил его. Пашка раньше сходил в армию, Пашка раньше пришел, Пашка раньше женился на красотке, в которую Дубров был влюблен с седьмого класса, Пашка раньше подцепил девчонок в тот вечер (отмечал рождение первенца). Пашка первый во всем. И с Машенькой он был первым. И последним. И единственным.

Он вспомнил Машеньку тогда в церкви. Он увидел ее такие же молящие глаза, обращенные то ли к Богу, то ли к новому священнику. Он вспомнил ее. И уже не смог забыть. Она его не вспомнила. Не вспомнила и Пашку, и других в тот вечер. Зачем вспоминать тех, кого уже нет. Он узнал Машеньку, узнал, что Пашка оставил столько своего семени и грязи в ней, что ей пришлось вырезать матку. Машенька этого не помнила. Машенька лишь думала, что у нее просто эндометриоз в запущенной форме, и Лисава ее в этом убедила. И Дубров хотел, чтобы она так думала. И каждый раз рядом с ней он думал о Пашке, о том, что он всегда твердил: «После нас хоть потоп». Он так жил. И после него и правда потоп.

Машенька сидела на кухне среди банок и мешков и думала о том вечере, или их было несколько. После диспансера никто не говорил об этом. Машенька никуда не поступила, работала сначала нянечкой в саду, а потом устроилась в центр социальной помощи населению. Ей нравилось помогать людям. В детском саду было невыносимо. Со взрослыми умирающими она чувствовала себя живой. А в остальное время ей хотелось поскорее дожить.

Отец Сергий часто в проповедях говорил про уныние. Машенька никогда не думала, что так много грешит. Лисава ее заверяла в том, что она праведница и точно ей уже уготован рай. Но отец Сергий убедил, пусть невольно, в том, что вся ее жизнь – это сплошной грех. Недостаточно помогать людям из чувства долга, лишать себя радости из чувства неправильной праведности, недостаточно усмирять свои желания. Не этого хочет от нее Бог.

Полил дождь, где-то сверкнула молния, и свет в доме погас. Но Машенька продолжила сидеть на полу среди продуктов из кладовой. Пройдет месяц или два, прежде чем продукты кончатся. За окном раздался выстрел. Машенька никогда не слышала настоящего звука выстрела, поэтому решила, что это гром. В доме стало холодно. Пропало электричество, пропало и тепло. В гостиной был камин, но она не умела его разжечь.

Послышались шаги. Машенька решила спрятаться в кухонном шкафу. Шагали двое. Дверь поддалась сразу. У входившего были ключи. Голоса показались знакомыми. И, хотя они шептались, Машенька узнала женский. Лилиана. Ей нравился ее голос. Он был низковат, сестры говорили, что это альт. Машенька бы тоже хотела иметь такой голос. Но ее голос от природы был тихим. Чтобы услышать ее, нужно очень внимательно слушать. А людям не всегда хочется слушать. И потому Машенька больше молчала.

– Наверно, из-за дождя перемкнуло, – сказала Лилиана. – Сможешь включить?

– Не надо.

Теперь, когда они были на кухне, она поняла, что второй голос принадлежит Котовскому. И она задержала дыхание. Он вызывал в ней почти ужас. В тот день, когда он впервые пришел к отцу Сергию, она поняла, что от него будут проблемы. От таких всегда проблемы. От таких нужно держаться подальше. И она старалась держаться подальше.

– Что тут? – раздался грохот.

– Кто-то освободил кладовую, – сказал Котовский. – Машенька.

Он позвал тихо, почти нежно. И Машенька сжалась в еще больший клубок в своем укрытии и задержала дыхание.

– Проверь остальные комнаты, – сказал он.

– Да вот еще! Так начинаются все фильмы ужасов.

– Господи, ну и поколение!

– Напомню, что мы из одного поколения, хоть ты и одеваешься как старпер.

Котовский ничего не ответил.

– Посвети сюда.

– Что это.

– Дверь в подвал.

– Думаешь, она там?

– Не исключено.

– И как ее открыть?

– У меня есть ключ.

– Ты невозможный. – Лилиана сказала это с восторгом.

Дверь открыли быстро. Котовский покашлял. Кухню заполнил запах сырости. Машенька прикусила губы, чтобы не закричать. Она вдруг отчетливо увидела эту комнату с кроватью, себя и подругу, дым и песню под гитару. И толчки между ног, раз за разом, раз за разом. Казалось, они никогда не кончатся. Теперь она все вспомнила. Хотя в подвале невозможно понять, но это продолжалось несколько дней. Она поняла это по людям, которые сменялись. Их одежда менялась. Дубров был разным. Три или четыре раза. От него пахло иначе. Запахи остальных смешались на ней или в ней. Но он был иным. Он ее не касался и пах иначе. Он иногда предлагал выпить горячего чая. Но так, чтобы никто не видел. Он спускался к ним с подругой. И подруга падала ему в ноги и умоляла отпустить их. Но он говорил, что не может. Но скоро все кончится. Он обещал. И скоро все кончилось. Для них. Но не для Машеньки. И не для подруги. То, что потом случилось с Машенькой, не случилось с подругой. Когда Машенька вернулась из диспансера, подруга уже училась в колледже и делала вид, что они никогда не были знакомы. В какой-то момент Машенька и правда стала думать, что они не были знакомы. Подруга быстро вышла замуж за одноногого, вернувшегося с войны, молчаливого и странного. Он ей в отцы годился. А потом она стала администратором в комплексе Дуброва. Управляла клининг-персоналом. Носила брючные костюмы и постоянно разговаривала по телефону. Лисава называла ее «сутенершей», потому что если приезжие гости хотели «особого досуга», то нужно было обращаться к ней. Но Машенька не верила бабушке. Та всегда недолюбливала подругу. А Машенька молилась, чтобы все у нее было хорошо. И в Ане, дочке, узнавала ее черты. Уверенная в себе, с чувством собственного достоинства, за словом в карман не полезет. Машенька завидовала таким.

– Что там? – спросила Лилиана.

– Ничего.

– Врешь!

– Иди сама смотри.

– Не хочу!

– Тогда жди. – Голос Котовского был строгим. – Я скоро вернусь.

Машенька слышала, как Лилиана подобрала с пола пачку печенья и стала грызть его. «Юбилейное», она знала. Дубров тогда тоже их кормил «Юбилейным». И Машенька не понимала, почему так ненавидит это печенье. Теперь понимает.

Наконец Котовский вернулся. Он отряхивал свою одежду так яростно, казалось, бил себя.

– Ну что там?

– Склад всякого хлама.

– Зачем он тут?

– Думаю, там проходят трубы, и, если вдруг какой-то прорыв, можно спуститься и починить.

Врет.

– А зачем тут все выставлено?

– Не знаю, может, чинили как раз недавно.

– Ладно, я просто спросила, не надо на меня орать. – Ее голос дрожал.

Слышно было, как Котовский обнял ее, а она заплакала.

– У тебя паспорт с собой? – спросил он.

– Кто носит паспорт с собой?

– Я.

– Ты фрик, нормальные не носят. Зачем тебе мой паспорт?

– Уехать.

– Куда?

– На Кубу.

– И что там делать?

– Пить, гулять, трахаться.

Она хихикнула.

– Ладно, – сказал он. – Поезжай домой за паспортом. А я буду ждать тебя на повороте с М–4.

– Почему там?

– Потому что я пойду пешком отсюда.

– Давай вместе.

– Нет, ты сама.

– Но там папа с мамой скандалят, не хочу им показываться…

– Тогда веди себя тише.

Она замолчала.

– А ты меня не бросишь?

– Ну что ты? – Притворные нотки в голосе Котовского. – Кто же будет массировать мои ноги после ультрамарафонов.

Лилиана поверила и ушла. А Котовский прошелся по кухне, Машенька старалась не дышать. Он что-то поднял с пола, пластик хрустнул в его руках. Машенька предположила, бутылку с водой. Он стал разливать это, и она догадалась. Это не вода, а масло. Подсолнечное «Золотая семечка». В кладовке хранилось восемь бутылок.

Он ушел. Запер дверь на ключ. А потом послышался стук ключей о деревянный порог. Бросил их. Машенька еще подождала тридцать секунд и вылезла из убежища. В доме уже горело масло, разлитое по полу. Ее как будто не удивило это. Как будто она шла к этому всю свою жизнь. Не всю, а ту, что началась с подвала этого дома.

Она нащупала дверь в кладовке, запах казался уже не таким противным. Ей захотелось укрыться от едкого дыма, и она закрыла за собой дверь. Держась за влажные стены, она спускалась. Шаг за шагом. Ощупывала каждую шероховатость так, будто у нее впереди целая вечность, чтобы изучить это пространство. Сантиметр за сантиметром. Когда-нибудь глаза привыкнут к темноте, и она сможет увидеть кровать на том же месте, стол и стулья, длинные ящики. Все железное. Почему, она не знала тогда. Теперь же думает, чтобы лязг металла впечатывался в самое естество и никогда уже его не покидал.

– Мужчины жестоки, – говорила Лисава. – У них в крови – покорить, завоевать, подчинить. Секс, прости Господи, – это тоже власть. Мужчина овладевает женщиной. И с этим удовольствием ничто не сравнится. Никакие наркотики. Дай только взять силой. Им не хватает войны. Им нужна война. И знаешь, если бы в мире не было войн, мы бы все были жертвами насильников. Представь, что такое пятьдесят процентов населения планеты – насильники.

Тогда Машенька не понимала слов бабушки. Думала, что та просто хочет напугать, заставить быть осторожной. Но сейчас, когда дошла до кровати, она поняла смысл этих слов. Она поняла это еще тогда, когда их только привели сюда. Ее подруге нравился этот здоровяк Пашка. Она понимала, зачем шла. Она хотела этого. Но Пашке не нужно было ее желание. Ему хотелось взять силой. Забрать. Отобрать. Вырвать. Поэтому он не смотрел на подругу. Он смотрел на Машу. На ту, у которой можно забрать, которую можно сломать. Ему важно было получить сопротивление. Заставить думать, что он решает, когда кончатся страдания.

Пашку потом убили. В пьяной драке ударили ломом по затылку. Его жена и дочь пришли к Дуброву. И Дубров помог им. Он многим помогал. Его за это любили и ненавидели. А Машенька любила парня с гитарой, который ни разу ее не тронул. Она придумала себе его. Милого и доброго, который старался им помочь. Только он не помог. Он продолжал смотреть и петь свои дурацкие песни, пока Пашка, Хилый, Вояка, Буржуй и кто-то там еще заставляют двух девушек скулить от бессилия. Иногда, когда все выбирались на свежий воздух, Дубров подсаживался и протягивал стакан с водкой и говорил, что это поможет. И они пили.

Машенька села на кровать. Сетка под ней скрипнула. Матрас выбросили. Конечно, выбросили. Сколько всего он в себя впитал. Слез, пота, крови, спермы. Все соленое.

Она долго не понимала, почему не смогла работать в детском саду. Дети ей нравились, они ее любили. Но теперь, лежа на старой сетке, она поняла, что не могла смотреть в глаза женам Пашки, Хилого, Вояки, Буржуя и кого-то еще. Не могла улыбаться им, когда они забирали домой своих ангелочков, не могла слушать их разговоры друг с другом о своих мужьях. Об их совместных выходных где-нибудь за городом, на речке, на море. Однажды за сыном пришел Буржуй. Машенька его не помнила, но он ее узнал. И побледнел, и спрятал глаза, рявкнул на сына, чтобы меньше копался. Машенька не знала почему, но чувствовала, что больше не может. И уволилась. Работать с полуглухими стариками ей нравилось больше. Они едва могли ее запомнить. И уж точно не прятали глаза. Как и другие части своих немощных тел.

Машенька попробовала молиться. Но молитва не шла. Отец Сергий говорил, что молитва – это не просто обращение к Богу. Молитва – это внутреннее состояние. И пребывание в молитве – то, к чему мы должны стремиться. Благословлять врагов наших, прощать должникам нашим, молиться об обижающих нас. Бред. Машенька протянула руку и нащупала рядом с кроватью тумбу. Тоже железную. Пашка говорил, что в армии только такие, чтобы мыши не погрызли то, что внутри припрятано из дома. В этой тумбочке оказался вскрытый сейф. Пустой. На тумбочке пластиковая бутылка. Машенька открутила крышку, и на нее пахнуло спиртом. Она отхлебнула и закашлялась. Спирт обжег горло. В бутылке двести грамм. Этого хватит, чтобы Машенька уснула. Она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула и опрокинула бутылку. Сделала из горла воронку, чтобы мерзкий вкус не касался языка. Голова закружилась, и она легла, подложив руки под щеку. Привычка из детства.

– Как-то ехал я перед Рождеством, – запела она хриплым голосом. – Погонял коня гужевым хлыстом…

Послышался грохот. Что-то тяжелое упало и ударило в дверь подвала. «Балка», – подумала Машенька и продолжила петь. Она вспомнила эту песню. Строчку за строчкой. И тот вечер перед Рождеством. Тогда она не отмечала. Не верила. А Дубров все пел и пел эту песню. И друзья подпевали. И крестик на его раскрытой и распаренной груди колебался в такт аккордам.

Сердце забилось быстрее. Хотелось спать. Но Машенька била себя по щеке. Небольно. Едва касаясь. На сильный удар уже не было сил.

– Господи, помоги, – хрипела она. – Одолели меня враги. Николай-угодник, защити. Доконали черти…

Снова стук и скрежет. «Как хорошо горит, – подумала Машенька. – Красиво, наверное, на восходе горят дома. Особенно красивые хорошо горят».

– Сохрани, крещусь, Богородица. – Машенька перекрестилась, подумала, что перекрестилась. – Когда назад помчусь, как распогодится, Гальке постучу в окно.

Ее подругу звали Галя. И она сейчас управляет клинингом в комплексе Дуброва. И организует досуг. Из местных, наверняка. Ходили слухи, что мало кто против заработать сверху, но это всего лишь слухи. Нельзя верить слухам. Про Машеньку ведь говорили, что она влюблена в священника. Но ведь не было такого. Он просто был лучом надежды. Вдруг появился, и Машенька очнулась. Где он сейчас? Видит ли, как полыхает? Едва ли из Богданова можно увидеть эти места. Но в предрассветной черноте все, что не черное, то яркое-яркое. Ярче самого солнца.

– Из ковша хлебну вина, Гальку обниму, и пойдем мы спать. – Она закашлялась. – Завтра ж… мне в мороз… мчаться вновь домой… Помоги Христос…

У Дуброва на шее на простой веревке висел крестик. Он был гладким. На нем не было распятого Христа. Вот что привлекло тогда внимание Маши. «Куда же делся Христос с его крестика?» – думала тогда она, глядя из-под тяжелого Пашки на парня с гитарой. Он должен был, как Пашка, как Буржуй, как все они, тоже вгонять себя в нее. Тогда она могла бы его простить. Как простила их всех. Теперь не может.

– Господи, помоги, одолели меня эти враги…

Дым заполнял подвал. Она хотела подумать о маме и о бабушке, скоро они окажутся вместе. И целую вечность вместе? Что говорил про это отец Сергий? Что он говорил о вечности? С кем мы проводим эту вечность? С теми, с кем были при жизни? Машенька снова закашлялась. И стало вдруг светло. Дым осветил комнату. Стол остался там же, где и был. На столе бутылка, стаканы, пять или шесть, какая-то закуска на газете. «Спид Инфо». На обложке фотография инопланетянина и заголовок «А вы верите в НЛО?». Лисава считала, что эта газета разрушает остатки мозгов в человеке, и не раз ходила к ларьку «Союзпечати», чтобы попросить не закупать ее. Но ей отвечали, что газета эта – товар ходовой и лишать население единственной радости они не намерены. За столом с гитарой сидел Дубров. В рубашке в клетку, расстегнутой до середины груди, с крестом без распятия. К губам его прилипла тлеющая сигарета, между бровей образовалась складка. Он старается, играет до кровавых мозолей на гитаре, оклеенной изображениями голых женщин, на пальцах правой руки коряво синим написано «ВОВА». Потом он избавился от татуировок. Как-то сказал Машеньке, что татуировки оскверняют не только тело, но и душу. Машеньке понравилось.

Дубров поднял на нее взгляд. В глазах застыли слезы. От дыма, не от жалости к ней, она знала. Он смахнул их своей правой рукой с буквами В, О, В, А и продолжил смотреть. На нее, лежащую на сетчатой кровати, схватившуюся пальцами за край соленого матраса, прикусив губы, чтобы не закричать, не доставить такого удовольствия ни Пашке, ни кому-то другому. И смотреть на Дуброва помогало. Она держалась за него. Какое-то подобие нормальности. Ведь, пока он пел, казалось, что все еще может наладиться. Не весь мир почернел. Не весь мир кровожаден. Не весь мир разрушен. Ее мир еще может возродиться. Но жизнь кончилась. В этом подвале двадцать лет назад. Ее место заняла оболочка. А душа ушла. Куда? К Отцу Небесному? Или растворилась в черноте небытия.

Машенька глубоко дышала, хотелось спать. Сложить руки под щеку, закрыть глаза, не смотреть на Дуброва с гитарой и только слушать.

– Николай-угодник, защити, доконали черти, мать их ети.