Сергей запер храм, постоял и подумал, что делать. Наверняка Андрей ему уже ничем не поможет, а втягивать Антона почему-то не хотелось. Антон не любил Дуброва и мог принять все слишком близко к сердцу и поступить импульсивно. О том, чтобы позвонить епископу, он даже не подумал, хотя тот настаивал на самой дружеской поддержке. Он оказался в сложной ситуации и не знал, у кого попросить помощи. Вернее, знал, но отец А. уже ничем не мог помочь. Ничего не придумав, он пошел на зов того самого сердца. Ему хотелось немного отогреться.

Он позвонил в дверь дома Люси и Катуси. Свет в одной из комнат зажегся, и кто-то из них прошаркал к калитке. Голова Катуси была в бигудях. Она впустила Сергея, запахнула потуже халат и включила чайник. Люся вышла позже. В таких же бигудях и таком же халате.

– Вы слышали про «Дайсон»?

Люся и Катуся посмотрели на него с удивлением.

– У Вики такой, очень удобный, – продолжил он.

– Отче, вы думаете, мы совсем отсталые? – спросила Люся. – Внучатый племянник нам подарил такой в прошлом году, он у нас все лето гостил…

– Айтишник, – перебила Катуся.

– При чем тут это?

– При том, что отцу Сергию, если понадобится что-то по компьютеру, Ванечка может помочь.

– Из Питера?

– Сейчас по интернету можно из любой точки подключиться к любому компьютеру.

– И зачем Ванечке компьютер отца Сережи?

– Я просто к слову сказала.

– К какому слову? Мы про «Дайсон» говорили.

– В общем, есть у нас этот стайлер.

– Я просто подумал, – смутился Сергей. – Как же неудобно спать так.

– Моя голова за пятьдесят лет привыкла, – махнула рукой Люся.

Сергей отпил из чашки чай.

– Так в чем дело, Сережа? – спросила Катуся, подперев подбородок.

Сергей смотрел на сестер, в их морщинистые, но еще молодые лица и думал о том, какой же он дурак, нагрянул среди ночи, чтобы, как всегда, ничего не делать, не решать проблему, ждать, что оно как-то само… И он заплакал.

– Сестра, надо выпить, – сказала Люся.

Катуся куда-то ушла и тут же вернулась и поставила на стол коньяк французского дома Камю. Ксан Ксаныч всегда привозил из поездок именно его. Сергею захотелось домой, к Вике, к Ксан Ксанычу, к теще.

– Папочка наш любил его, – сказала Люся, разливая по рюмкам. – Пусть земля ему будет пухом.

Она выпила залпом и снова налила.

– Ты закусывай, закусывай, – сказала Катуся и придвинула откуда-то взятую тарелку с нарезанным лимоном.

Люся отказалась от закуски, подтолкнула рюмку Сергею.

– Вы знаете, – сказала она. – Я вас увидела и сразу поняла, что вы к нам ненадолго…

– Ну что ты несешь? – перебила Катуся.

– То, что это место, мягко скажем, нормальных людей изничтожает.

– Людочка, что за жаргон! Мы же как-то прижились.

– А разве мы нормальные?

Сергей отпил из рюмки, прокатил по небу, как учил Ксан Ксаныч, проглотил и почувствовал, как медленно тепло стало заполнять его пищевод, живот, ноги и, наконец, голову. Потом наступила легкость. Будто все уже позади. А может, и вовсе ничего не было. Выпили еще. Глаза сестер заблестели. Его глаза наверняка тоже подернулись глянцем. Сергей откинулся на спинку стула и закрыл их. Он слушал болтовню сестер и думал о Вике. Как жаль, что она не здесь. Он впервые подумал о том, что хотел бы быть здесь. Не дома, не где-то далеко отсюда, а здесь. В этом хуторе с таким прекрасным названием, с небольшой речкой, небольшими домами, с небольшими людьми.

– Будто не свою жизнь живу.

– А чью?

– Разве за этим я нужен?

– А разве за другим?

Сестры все еще о чем-то спорили или вспоминали. Они всегда говорили друг с другом так, будто спорили. Больше семидесяти лет вместе. И им не надоело.

– Бедная Машенька, – сказала кто-то из них.

– Совсем одна осталась.

– Ну не так чтобы одна… этот ее, поди, устроит как-то.

– Если не сядет.

– Таких не сажают. Такие всегда сухими из воды. Да и что такого он сделал. Подумаешь, землю у церкви отжимает. По мне, так РПЦ и не нужны эти земли, денег-то все равно нет. А Володя приведет в порядок, очистит, отмоет, рабочие места опять же. Сколько он всего для нашего края делает.

– Ну ты не причисляй его к лику святых, Катюш.

– А кто без греха? Время было такое. Либо ты, либо тебя. Он свой выбор сделал. И сколько всего хорошего потом тоже.

– Так можно и Гитлера оправдать.

– Да.

– Сестра, лучше не начинай.

– Если мир делить на зло и добро, то мы окажемся… тебе это не понравится, поверь. Вот скажите, отец Сережа.

Было ли дело в коньяке или в их болтовне, но ему стало уютно и хотелось, чтобы ночь длилась и длилась. Чтобы рассвет не наступил, а с ним и трудные решения.

– Разве мог бы быть ваш Бог, не будь и дьявола? – спросила Катуся.

– Для атеистки ты слишком часто говоришь о Боге, – засмеялась Люся.

– Можешь смеяться, но, – она повернулась к Сергею, – репетиции хора, пение псалмов меня тронули.

– Это коньяк тебя тронул, сестра.

– Вот вечно ты все опошляешь, Людмила.

– Завтра же будешь просить тебя уксусом растирать.

– От этого коньяка не бывает похмелья.

– Зависит от количества. – Люся постучала по початой бутылке. – А мы бодро начали.

Сергей снова погрузился в дрему. Он думал немного еще посидеть и идти дальше. Сестры не могут быть помощницами в его деле. Не похожи они на народных мстителей. Немного еще посидеть и идти дальше. К Антону. Или к Андрею. Андрей наверняка уже у Дуброва. Пришел с повинной или же с ружьем. Антон. Он пойдет на все, лишь бы его мир не пошатнулся, лишь бы его розы никто не тронул. Лишь бы все просто шло своим чередом и он просто когда-нибудь тихо умер, а на могиле его высадили бы розовый куст. Никто не высадит.

Звонок прозвучал резко, настырно. Сергей испугался. Сестер не было в доме. Во дворе кричала жена Антона. Нет. Выла.

Сергей выбежал. Елена Николаевна с опухшим лицом попыталась прорваться через сестер к Сергею, но они ее не пускали. Сначала он не мог понять почему, но до него все-таки стали доходить ее слова:

– Да как ты мог!!! – кричала она. – Как ты мог рассказать!

– Что случилось? – причитали хором сестры, удерживая Елену в калитке.

– Этот поп нарушил тайну исповеди!

До Сергея дошло. Произошло что-то ужасное. Антон узнал правду. Но от кого? Кто еще знал?

Это было в день первого снега. Елена рассказала ему о том, что Полина дочь Андрея. Она не стала вдаваться в детали, и Сергею они были неинтересны. Он лишь проговорил:

– Я, недостойный иерей, властию, мне данной, прощаю и разрешаю от всех исповеданных грехов.

Коньяк придал храбрости, он отодвинул сестер и посмотрел на Елену Николаевну, заплаканную, со ссадиной на щеке. Она больше не кричала, не обвиняла его, не угрожала.

Дома у них были все признаки скандала. Разбросанные вещи, перевернутые стулья, стекло от разбитой посуды, окна нараспашку, отчего делалось до дрожи холодно.

– Где Полина? – спросил Сергей.

– Я дала ей феназепам и заперла в комнате, – прошептала она. – Где этот, я не знаю и знать не хочу.

Сергей подошел к комнате Полины, прислушался.

– Ему нельзя пить, отче, – прошептала Елена Николаевна. – Он совсем больной становится.

– Кто еще знал?

– Никто! – Она перекрестилась.

– Андрей.

– Ну да, Андрей, наверно.

– Его жена?

– Вряд ли, – сказала она еще более неуверенно.

Сергей толкнул дверь в комнату Полины. Внутри было темно и холодно. На кровати комом тряпья лежала Полина. Это не был сон спокойного человека, это походило на обморок. Он взял ее тонкое запястье и прислушался, считая пульс. Низковат.

– Вы с своем уме? – спросил он. – Зачем вы дали ей таблетки?

– А что мне было делать, она стала истерить, дверями хлопать, бить посуду, бросила в меня лампу, потом заявился Антон с ружьем, и мне уже не до нее было.

Сергей поправил одеяло, погладил светлые волосы, помолился про себя.

– Вызовите «скорую», – сказал он на ходу. – И полицию.

Ночь была темнее, и воздух был тяжелее. Сергей спешил, дышал поверхностно и оттого казалось, что надышаться он не может. Он все-таки позвонил епископу и его помощнику. Но никто не ответил. Господи, почему я? Что я могу сделать? Чем я могу помочь этим людям? Ты уже некоторым помог. Спас девочку. Но я мог не вмешиваться. Я мог не трогать никого. Не трогать Котовского, и он бы не причинил ей боль. Это не так. Они жили во лжи. Он обманывался. И она. Теперь у них есть шанс. А как же Машенька? Я толкнул ее в лапы зверю. Все было не так. Ты не видишь целой картины. Ты забрал ее бабушку. Ты не дал ей шансов. Ты рассуждаешь как еретик. А с кем я говорю?

Сергей остановился и осмотрелся. Луна освещала дорогу, вдоль которой стеной рос камыш. Сергей шел уже около часа. Он поежился то ли от холода, то ли от страха. Точно так же он шел несколько месяцев назад отпевать бабушку Матвея. Ноги так же промокли. Куртка едва ли грела, коньяк давно испарился. Вернуться бы в теплую кухню Люси и Катуси и слушать их трескотню.

Матвей стоял на дороге. Собранный и встревоженный. Сергей не хотел его вмешивать, но выбора у него не было. Выбор есть всегда. И какой же?

– Отче?

– Ты должен позаботиться о Полине.

– Что с ней?

– Уже все позади, но она будет сбита с толку. И нужно, чтобы кто-то был рядом.

Матвей покраснел. Даже ночью это было видно. Ты же обещал ему протекцию. Изыди, бес.

– И поговори с мамой об отце.

– А как же вы? – спросил Матвей.

– Я?

– Выглядите так, будто уходите.

– Ухожу?

– Зачем вы повторяете за мной вместо того, чтобы сказать?

Сергей замолчал.

– Отче? Отче! Что с вами?

Сергей повертел головой. Бесы? Что за бред? Кто сказал, что бред?

– Иди домой, Матвей.

– Благословите, отче.

– Сам.

Сергей не смог посмотреть в глаза Матвею, он развернулся и почти побежал от него. В легких жгло. Это еще что? Задумал сбежать? Отстань, тварь! Нет тебя. Меня-то, может, и нет, а вот ты есть. И где ты сейчас. Сергей попытался осознать. Где он? В поле? Что он делает в поле? Бежит, срезает путь. Куда он бежит? К реке. Зачем ему река? Омыться. Окунуться трижды, чтобы смыть наваждение. Усталость. А потом найти Антона и предотвратить большой грех. Наваждение? Усталость? Ты сам-то в это веришь? Я верю в Господа моего. А твой Господь в тебя верит? Не смей говорить о Нем. И отсохнет язык того, кто помянет Его всуе. Мой язык не может усохнуть, его ведь нет. Господи, что со мной? Не тревожь Его понапрасну. Сгинь, изыди, исчезни. Отче наш… Не трать молитвы. Они бессильны. Пустые слова. Ведь Бог не ответит. Ответит! Всегда отвечает! Если Бог отвечает тебе, то у меня для тебя плохие новости. У тебя шизофрения. А знаешь, какая следующая стадия? Не хочу знать. Не надо. Надо. Ты начнешь видеть. Что видеть? Не будь наивным. Знаешь же. Не знаю. Давай сыграем в игру. Не хочу играть. Отстань. Отче наш… Меня увидишь. Нет. Ну же, открой глаза. Не хочу. Открой, тебе понравится. Нет. Я уверяю, что понравится. Нет, уйди. Господи, где ты? Думаешь, Он ушел? Нет. Не знаю. Разве Он может уйти? Разве Он не вездесущ? Да, вездесущ и всемогущ. Господи, не остави меня! Хватит клянчить! Открой глаза. Нет. Когда-нибудь придется. Я никогда не открою глаза. Это серьезный зарок, тебе придется их выколоть. Значит, выколю. Ну, тише, тише. Жаль твои прекрасные глаза. Чтобы прозреть, можно и лишиться глаз. Ты говоришь уже как одержимый. Я и есть одержимый. Демоном! Изыди. Тише, тише. Если б ты взглянул на меня, тебе бы стало легче. Ты даже посмеялся бы. Не буду я смеяться! Ну знаешь, посмеяться ведь не грех. С тобой грех! Со мной? А кто я? Демон! Бес! А ты открой глаза, и все увидишь. Чтобы видеть грех, не нужны глаза. И что же нужно? Душа! Мы зашли в тупик. Я тебя оставлю.

Сергей глубоко дышал, стараясь успокоить биение сердца. Осторожно он открыл глаза. Бескрайнее поле вокруг. Он не мог понять, где находится. Нашел телефон, удивившись, что не потерял его. Пропущенные звонки от Вики и Ксан Ксаныча. Три часа утра. Что-то случилось. Он перезвонил. Почему-то сначала тестю, но тот не ответил. Вика ответила сразу. Она сказала, что проснулась от ужасной тревоги и, когда не смогла дозвониться, побежала к родителям, потому что оставаться наедине с этими мыслями оказалось невозможно. Сергей слушал ее полушепот в родительском доме и чувствовал, как что-то сзади приближается. Он не слышал шагов, нет, но чувствовал, что кто-то или что-то стоит за его спиной. Терпеливо и даже интеллигентно ждет, когда он закончит разговор.

– Папе вид на жительство дали, – говорит Вика.

– Это хорошо.

– Да.

– А мама?

– Мама с ним, конечно.

– А ты?

Вика молчит. И Сережа умоляет ее говорить. Не молчать. Боишься меня?

– Папа нашел покупателя.

– А как же ты?

– Он говорит, что меня все равно выдавят. Тех, кто мог еще помогать, уже нет. А новые законы меняют рынок. На перестройку нет ресурсов.

– Что это значит для нас?

Что-что? Уходит она!

– Помнишь, я рассказывала про клинику?

– Да!

Ничего ты не помнишь!

– Я хочу попробовать.

– Это отличная идея.

Ничего не выйдет!

– Ты правда так думаешь?

– Да, конечно. Я знаю.

А ты хорош!

– Сережа, выслушай меня внимательно. И не перебивай. Обещаешь?

– Обещаю.

Интересно, что за козырь она припасла.

– Я тебя теряю.

В кои-то веки она права. Не смей так о моей жене!

– Не перебивай, ты обещал. Какой же глупой я была. Какой надменной. Но это в прошлом. Не перебивай. Я знаю, что ты любишь меня. Но мне нужно больше. А я только теряю.

Неожиданно.

– Прости, что не говорила тебе. Ты не заслуживал этой ноши.

А сейчас-то зачем рассказываешь?

– Сколько? – спросил Сергей.

– Ты обещал не перебивать.

– Сколько? – крикнул он.

– Шесть. – Вика заплакала. – Я не хотела причинять тебе боль. Не хотела напрасно обнадеживать. Я всегда чувствовала, что ничего не выйдет. Но каждый раз молилась, чтобы мои чувства меня обманули. Он не дал нам детей.

Кто-то возомнил себя всезнайкой. Никому не дано знать волю Его.

– Есть клиника. И есть шанс. Мой шанс.

Она замолчала. И Сергей почувствовал на щеке ее теплое дыхание. Отключайся!

Сергей отключился. Он закрыл глаза и откинулся на спину. Он давно сидел на подмерзшей земле какого-то поля. Поиграли в семью, и хватит. Мы не играли. Мы семья. Уже нет. Что ты можешь знать о любви? А кто я? Мне абсолютно все равно, кто ты. Накопленная усталость, злость. Злость? На кого? На Него? На несправедливость. А кто причина этой несправедливости?

Сергей засмеялся. Он лежал на земле и смеялся. Кто-то, кто мог проходить по дороге в этот предрассветный час, мог услышать его смех.

Неужели ты думаешь, что твои дешевые манипуляции сработают? Неужели ты ждешь, что я обвиню во всем Бога? Неужели ты думаешь, что годы, многие годы той любви, которую я ощущал, того трепета, с которым служил, я забуду из-за пары тяжелых дней? Ты плохо меня знаешь в таком случае. Мне не важно, кто ты. Плод моего воображения. Тогда открой глаза и посмотри на меня. Мне не нужно открывать глаза. У тебя нет власти надо мной. А кто я? Что ты заладил, кто-кто? Никто. Но ты ведь с кем-то говоришь. Ты никто. Тогда что я?

Сергей вдохнул холодный запах земли и подумал, что ему не холодно. Он втягивал и втягивал воздух, будто хотел втянуть и землю.

Что я такое? Отстань. Дай умереть спокойно. Ты собрался умирать? Вот еще! Слишком рано. Не тебе решать. И не тебе. Он призвал тебя. И ты откликнулся. Так найди в себе смелость и дальше служить Ему. Ты ли это говоришь? А кто я? Никто. Что я? Ты пустота. А что такое пустота? Ничто. Разве ничто может говорить? Это я говорю. Сам с собой. Зачем тогда споришь? Зачем не открываешь глаз. Боишься? Нет. Боишься увидеть и разувериться.

Слезы впитались в землю. Черное небо без звезд пахло нефтью. Бесконечность открылась перед ним. У единственного дерева стояла тонкая белая фигура. Сергей подошел и узнал Полину. Она смотрела на него серыми глазами и силилась улыбнуться. Разве ты не должна быть в больнице? Она молчала. Нет, тебе еще рано. Я обещал твоей маме. Все это пройдет. И боль? Боль останется, но ты научишься с ней жить. Ты научился? Ее образ стал меркнуть. Нет. Не сдавайся. Впереди так много всего. Но она исчезла.

Сергей достал телефон и хотел позвонить Елене Николаевне, но услышал мышиный писк. За деревом, прислонившись к стволу, сидела Лисава. Ее распущенные волосы доставали до земли. Она смеялась беззубым ртом и смотрела, как полевка запуталась в седых прядях. Ну зачем вы так? Зачем забираете ее? Я? Разве я решаю, кому и когда уходить? Эх, ты, батюшка неверующий. Я верю! Верю! В Бога нашего Иисуса Христа. Вот и верь. Но что вы тут делаете? Напомнить пришла. Ты обещал позаботиться о Машке. И ты, и он. Вы разве не знаете, что он сделал? Знаю. Разве такие, как он, могут о ком-то позаботиться? А разве такие, как он, не заслуживают прощения и искупления? Нет. Не горячись, поп. Там все не так, как вы рисуете тут.

И Лисава исчезла. А мертвая полевка осталась под деревом. Сергей огляделся. Когда же наступит рассвет? Разве не пора солнцу греть землю? Послышался хруст ветки. Сергей тяжело вздохнул. Боюсь, я не дождусь утра. Будет тебе, Сережа. Ксан Ксаныч стоял перед ним во плоти, ковыряясь веточкой в зубах. Только не вы! Почему же не я? А как же Вика без вас? А как же Вика без тебя, Сережа? Я виноват и перед ней, и перед вами. Не передо мной тебе каяться. А Вика простила. Тебя простила, а себя нет. Что же мне делать? Свою работу, Сережа.

Сергей потер глаза, провел рукой по волосам. Когда Вика приехала и увидела его остриженную клоками голову, она расплакалась. Как бы он хотел ее сейчас увидеть. Пусть даже в своем воображении. Но перед ним возникла Женя, мама Матвея. С теми же нарисованными бровями и опухшими губами. А ты все равно красивый, хоть и выглядишь как последний бомж. Бывает же порода. Вот Мотька мой, хоть во что его наряди, а все равно дубина. Я тебя, отче, не поблагодарила тогда. Если б не ты, Мотька бы погиб. Правду все-таки про тебя говорят. Какую правду? Что ты божий человек. Все мы под Богом ходим. Да, знаю. Все мы равны, но кто-то равнее. Ну что ты несешь своим бабьим языком?

Рядом с ней появился Андрей, обе его ноги на месте. Сергей уже не пытался понять. Он хотел досмотреть свой сон и проснуться дома, в теплой и мягкой кровати. Ты сильно удивишься. Опять ты?

Что, отче, совсем демоны замучили? Никто его не мучает. А ты иди, Женька Расстегай, откуда пришла, иди к своим хахалям, спали еще одну хату. Хахалей своей жены считай. Будь ты настоящая, я бы тебе двинул. Думаешь, не дала бы тебе сдачу? Силенок не хватило бы. А я бы дала по-другому. Это как? Ты всех хахалей своей Галки знаешь? Или так же, как детей, – через одного? Но я ее как женщина понимаю. Думаешь, приятно с калекой? Никакой бабе калека не нужен. Тошнит нас от калек. Вы ж калечитесь не только телом, но и душой.

Андрей замахнулся, но она исчезла. Сергей хотел его задержать, спросить про Антона, но он тоже исчез. Сергей решил пойти подальше от этого странного дерева. Он произносил про себя Иисусову молитву. Только б не слышать меня?

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго.

– Разве слова решают?

Рядом шел отец А. Он казался не таким размытым, какими были прошлые видения. Сергей протянул руку и коснулся пуговицы на сером подряснике. Любимом подряснике отца А.

– Ну как ты тут?

– Мне вас не хватает. И кажется, я умер.

Отец А. улыбнулся.

– Ты знаешь притчу о талантах? О чем она, по-твоему?

– Она о том, что кому дано много, много и спросится.

– Как думаешь, тебе много дано?

– Я неплохо пою.

– И ты поешь?

– На службах.

– Что еще?

– Я неплохо разбираюсь в богословии.

– И ты занимаешься им?

– Я же священник.

– Займись уже магистерской. Что еще?

– Я не знаю.

– Ладно, я подскажу.

Отец А. достал из кармана тетрадь. Сергей узнал свой детский блокнот.

– Откуда он у вас?

– Это не важно. Важно, что в нем.

– Дурацкие записки.

– Ну разве ж они дурацкие? Разве детские молитвы могут быть дурацкими?

Вот посмотри на них внимательно. Прочитай. Я не могу. Я же во сне. Во сне нельзя читать. Тогда я прочту. Благий Боже, мой заступник, мой отец, мой брат, равный мне, пребывающий всегда и никогда не покидающий. Разве это не прекрасно? Это ересь. Ты правда так думаешь? Нет большего дара, чем вера в Него. Я вот не сохранил этот дар.

Отец А. ушел, пряча блокнот в карман. Сергей попытался его догнать, но ноги казались такими тяжелыми, как обычно бывает во сне. Он даже не стал окликать его. Знал, что рано или поздно это закончится. Знал, что проснется. Знал также, что уснул он посреди поля, прислонившись спиной к одинокому дереву с шершавой корой и густыми листьями, такими, которые летом дают и тень, и прохладу. Разве бывают листья в феврале? Во сне бывают.

Сергей открывал и закрывал глаза, использовал технику, которой его научил Ксан Ксаныч, чтобы уснуть. Он подумал, что уснуть во сне – значит проснуться в реальности. В реальности он может оказаться дома, он с самого начала после пары рюмок у сестер пришел домой и лег спать. Все, что происходило после, происходило во сне. И нужно лишь закончить этот сон. Сережа. Сережа. Сережа. Отец? Да, сынок. Пап, ты же умер. Да, сынок. А я сплю. Ты никогда мне раньше не снился. Знаю, сынок. А почему сейчас? Он молчал. Пап, я же не умер? Не мне об этом судить. Пап, а что там дальше? Он молчал. Я не боюсь смерти. Но я боюсь, что уже умер и не понял этого, что сидеть мне вечность под этим деревом и встречаться с призраками. Я даже не уверен, что ты мне не кажешься. Не уверен, что это не проделки бесов. Ты молчишь или отвечаешь односложно. Значит, ты из моей головы. А я так мало о тебе помню. Потому и образ твой такой скудный. Скорее бы проснуться. Умыться холодной водой. Сергей почувствовал, как капли застучали по листьям, а потом коснулись и его лица. Сначала несильно, а потом все больше и больше. С неба обрушился ливень. Тяжелые капли оборвали все листья, но Сергей продолжал сидеть, вжимаясь спиной и затылком в шершавый ствол. Нехорошо так сидеть, опасно. Но Сергей продолжил сидеть с закрытыми глазами. Он старался ощутить каждым сантиметром кожи мокрый холод, который пробирался к его сердцу. Уходи. Сергей глубоко вздохнул. Уходи, сынок. Ему стало так спокойно и удобно вдруг. Уходи! Чей-то крик, ему уже неинтересно чей, раздался у самого уха. Отец Сергий, отче, Сережа, сынок, уходи! Сергей не двигался. С бесами бороться – только еще больше их раззадоривать. Нужно дождаться, когда им самим надоест. Они пробрались в его сны, сделали их реальными. Остается только досмотреть их до конца. Но конец тебе не понравится. Быть по сему.

– Встань. – Голос незнакомый.

– Я устал.

– Встань. – Голос приближался.

– Мне нужно отдохнуть.

– Встань. – Голос прогремел внутри.

Сергей открыл глаза. Дождь усиливался. Где-то в небе сверкала молния, с задержкой донося приглушенный грохот грома. Сергей продрог. Пальцами в кроссовках он едва мог пошевелить, от куртки воняло мокрыми перьями. Дрожащими руками он достал из кармана телефон и посмотрел на время. Почти шесть. Сергей проверил оповещения. Никто не звонил. Он открыл переписку с Викой. Последним она прислала сердечко. А он ничего не ответил. Обмен сердечками был их ритуалом в конце каждой переписки. Он спрятал телефон и снова прислонился к колючему дереву. Уходи! Господь всемогущий, смилуйся! Я сижу пред тобой как есть. Помыслы мои тебе известны, сердце мое для тебя открыто. Смилуйся! Избави меня от лукавого!

– Уходи!

Да не введи во искушение! Отец наш Небесный, всесильный и всемогущий, помилуй нас, слабых и безвольных.

– Уходи!

Совсем близко грохнул гром.

Мы агнцы Твои, идем, куда скажут…

– Открой глаза!

Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое… Какой же ты непробиваемый! Да будет воля Твоя…

– Моя воля!

Сергей вздрогнул. Огляделся. Дождь все так же сильно лил. Он все так же сидел под деревом. Голову он уронил в колени. Потом пошевелил ногами и руками, помассировал затекшую шею. Медленно и неохотно встал. Сделал несколько шагов. Земля под ногами размокла, и ноги застревали в грязи. Из-за шума грома не слышны голоса бесов внутри. И, как только он подумал эту мысль, в дерево ударила молния. Ствол развалился, и половина его упала на землю. Запахло электричеством. В голове стало тихо. Тихо стало и снаружи. Дождь перестал.

Поле казалось бесконечным. Но Сергея это не пугало. Скоро утро, и у него много работы. Скоро взойдет солнце и осветит своими лучами черную землю. Главное, идти. Не останавливаться. Нести свое бремя. Нести свой крест. С каждым шагом становилось легче. С каждым вздохом холод уступал место теплу. У бескрайнего горизонта проявлялся контур. Из него поднималось мягкое малиновое свечение. Сергей вдохнул теплый воздух, золотисто-малиновые частички вместе с кислородом понеслись по сосудам и капиллярам.

Впереди еще много шагов, Сергей знал, но все же он остановился. Оглянулся на тлеющее дерево. За ним выстроились тени. У каждого было имя и лицо, но Сергею незачем их узнавать. Прошлое остается в прошлом, а будущее в будущем. И только одно важно – сейчас. И сейчас он полон золотисто-малинового света.

Сергей отвернулся от дерева с тенями. Частички света, что заполнили его, тянулись к солнцу, к горизонту с рассветом. Он сделал шаг. И раздался выстрел. А может, это был гром.