Дубров рассматривал спящую Машеньку. Бедная. Сколько ей всего пришлось пережить. Когда он думал о том, что случилось почти двадцать лет назад, ему хотелось плакать. Иногда он плакал, и ему становилось легче. Он снова мог быть тем, кем привыкли видеть его подчиненные, друзья, семья. Дубров всю жизнь хотел, чтобы люди были ему благодарны. Все его поступки были направлены на это. Он ремонтировал детский сад и школу, он создавал рабочие места, он построил собственную часовню, но эти люди, его земляки, ничего этого не ценили. Не могли простить ему богатства.

– Вы хотели стать пророком в своем отечестве, – неприятно сказал епископ.

Он давал понять, что понимает его, Дуброва. Но епископ не понимал на самом деле.

Машенька стала той, кто посмотрел на него как на человека, любящего свой край и желающего его жителям благополучия. Она посмотрела на него так, как он хотел, чтобы на него смотрели все. Машенька смотрела на него как на человека самых искренних помыслов. И ему так страшно было разочаровать ее. Только не теперь. Не стало Лисавы, не станет скоро и отца Сережи. Дубров не был уверен, что именно с ним произойдет, но всегда чувствовал, когда пришлые уйдут. Не повернет сюда русло, пока не внемлют жители гласу Бога и не возлюбят высушенную землю, как если бы она была полноводной рекой. Полюби землю свою, и она даст тебе все. И Дубров любил. Любил так, как никто и никогда не любил свой дом. Он готов был отдать жизнь за родину. И он считал, что отдавал. Так, как мог. Своим временем, своим здоровьем, своим счастьем он жертвовал ради нее. Не много таких, как он, было в Богданове, но все-таки они были. Лисава была такой. Андрей такой. Его жена такая. Антон. Машенька. Остальные только ждали случая подальше убраться. Своим детям Дубров сказал лишь раз, и этого раза оказалось достаточно. Они останутся без всего, если покинут родное гнездо. И он не имел в виду, что лишит их денег, он подразумевал что-то более глубинное, корневую систему, питающую душу. Но дети поняли это буквально и остались дома. Каждый – проживать дни в ожидании смерти отца и мнимой свободы.

Дубров смотрел на Машеньку и мечтал о жизни с ней, как если бы ничего не случилось двадцать лет назад. Помнит ли она? Знает ли? Нет. Конечно нет. Иначе стала бы она так смотреть на него, так целовать его. Узнай она… Дубров не мог даже представить, что с ней было бы. И Лисава не знала. Умерла в блаженном неведении. Счастливая. Ему, Дуброву, нести этот крест в одиночку. Других уже нет. Они получили свое.

Машенька открыла глаза, сначала испугалась, но потом улыбнулась, и Дубров покрепче прижался к ней.

Охотничий домик уже неделю был в стоп-листе. Никого не велено пускать. Несколько километров леса, отсутствие сети и дорог, – люди приезжают сюда отдыхать от жизни. Тут она останавливается, замирает. Когда-то Дубров мечтал о такой жизни, но слишком дорого пришлось бы платить.

– Тут хорошо, спокойно, – сказала она.

Дубров сказал ей, что она может здесь жить столько, сколько захочет. И Машенька снова закрыла глаза. А Дубров встал, оделся и вышел, заперев дверь. В доме есть все, что нужно, чтобы прожить пару недель. А потом он ее увезет.

Дома было тихо. Обычно где-то слышны звуки жизни. Он прошел в свой кабинет и замер на пороге. Оксана в очках рассматривала какие-то документы, а потом подняла на него покрасневшие глаза. Мелкой сосудистой сеточкой они покрывались каждый отчетный период.

– Ты бледный. Опять?

Она имела в виду его прошлый приступ колики. И Дубров выдохнул с облегчением. Набрал в телефоне Котовского, но тот не ответил.

– А где Саша? – спросил он у жены.

– Был в Москве. У него мать умерла, ты его сам отпустил бессрочно, что, кстати, глупо.

Дубров прошел к столу и сел в кресло для посетителей. Оксана что-то подчеркивала в документах и наклеивала на них стикеры. В такие моменты он любил ее. Деловую, расчетливую, сильную.

– Скоро вернется, – сказал Дубров больше себе.

Оксана промолчала.

– Пойду вздремну.

– Пойди, – ответила Оксана. – Может, во сне увидишь, каким таким образом у нас образовалась дыра в отчете на почти полмиллиарда.

Дубров не знал или не помнил об этом? Снова набрал номер Котовского, но телефон теперь вне зоны действия Сети. С этим пора что-то решать. Путь в спальню оказался долгим не только из-за трубки в боку, но и давно назревшего телефонного разговора, который Дубров малодушно откладывал из страха услышать то, что не разрушит, но серьезно пошатнет его уклад. Спустя только полтора часа он дошел до своей спальни и лег на кровать, слишком мягкую теперь для него. Все оказалось мерзко, богопротивно, но не шокировало его так, как он представлял в своих самых страшных фантазиях. Дубров все же сполз на ковер, расправил плечи, как учила их учительница йоги лежать в шавасане, и уснул.

Когда проснулся, за окном было темно. А в доме слышались голоса. Оживленные, веселые. Так бывает в дни рождения. А может, он забыл про чей-то день рождения?

Дубров попытался встать с пола, но не сразу ему это удалось. Тело затекло, и пришлось несколько минут шевелить ногами и руками, чтобы они снова заработали. Он посмотрел на себя в зеркало. На кого он стал похож? Где лоск, который был его особой чертой. С тех пор как умерла Лисава, он едва ли был в душе.

Он быстро помылся, переоделся и спустился. В гостиной собрались жена, дети, начальник охраны и Котовский. Охрана всегда сопровождала гостей, пока Дубров лично ее не отпускал. Такое правило он завел еще в девяностых.

– Можешь идти.

Начальник охраны, будто его выгнали в разгар вечеринки, побрел к выходу, бросив последний взгляд на Котовского. Тот рассказывал, очевидно, что-то очень веселое.

– Ко мне, – кивнул ему Дубров.

В кабинете Дубров снова занял свое место, которое все еще пахло духами Оксаны, и осмотрел свой стол. Документов не было. Котовский стоял у двери. Дубров указал ему на кресло. Лицо его помощника посерьезнело. Стали видны отпечатки недавней скорби и еще чего-то, чего раньше никогда Дубров не замечал.

Дубров молчал. Котовский тоже. Он никогда не прерывал молчания первым. Иногда это раздражало Дуброва, но не сейчас. Он смотрел на Котовского и пытался понять этого человека. Как так вышло, что он стал так в нем нуждаться. И как так вышло, что только с появлением в его жизни Машеньки смог осознать эту свою зависимость. Дубров считал Котовского сыном, которого Бог по ошибке отдал другим родителям. Они хорошие люди, насколько знал Дубров, но не разглядели талантов своего ребенка, не смогли их правильно развить.

– Как Москва? – заговорил Дубров.

– Процветает, как всегда.

Дубров смотрел на него из-под уставших век. Они вдруг потяжелели. Он никогда не думал, что будет робеть перед подчиненным. Но, по правде, он и не думал, что ему когда-нибудь вообще придется о таком говорить хоть с кем-то.

– У тебя могут быть проблемы, – начал Дубров. – Ты понимаешь, о чем я?

Котовский понимал.

– Если это всплывет, ты сядешь, а я понесу репутационные потери. Этого нельзя допустить.

Котовский молчал. Он впервые не знал, что ответить.

– Саша, ты же знаешь, ты мне как сын. И я сделаю все, чтобы тебя защитить. Но мне нужны гарантии, что ты не наследил. Эта…

– Не надо, Владимир Маркович, – сказал Котовский и встал. – Вам не о чем беспокоиться. У меня все под контролем.

Котовский сказал это холодно, даже враждебно. Дубров почувствовал, как краснеет шея. В боку закололо.

– Под каким контролем? – начал кричать он. – Копали под тебя, а нарыли на меня! Это ты называешь контролем?

Котовский не двигался. И лицо его ничего не выражало. Это и пугало, и приводило в бешенство.

– Я тебя, гниду, раздавлю, если ты сегодня же не решишь этот вопрос.

У Котовского покраснели уши.

– Ты меня понял?

– Да, – тихо ответил Котовский.

– И, ей-богу, я тебя из-под земли достану, если попытаешься меня нагреть. Свободен.

Дубров сел обратно и приложил руку к груди, пытаясь унять сердцебиение. Давление подскочило, он это и без тонометра чувствовал. Дверь снова приоткрылась, Лилиана испуганно спросила:

– Пап, ты идешь ужинать?

– Пошла с глаз моих!

– А я что сделала? – Ее плаксивый голос раздражал.

– Дурой родилась!

Лилиана захлопнула дверь так, что стекла на шкафах и окнах дрогнули. Дубров остался сидеть. По крайней мере, она не слышала сути разговора. Только крик. Он дышал, как учила их йогиня, по квадрату. Несколько таких циклов, и давление придет в норму. Нельзя было срываться. Не на дочь. Она ни в чем не виновата. Невинная душа пришла в этот мир, чтобы радовать папочку. После Павла Дубров уже понимал, что дети не самое лучшее, что у него получается. А потому больших надежд на Лилиану уже не возлагал. И дочь росла, как самый нежный комнатный цветок. И выросла в ту, кем стала. Может, заставить Котовского жениться на ней? Ведь не просто так она среди ночи бегала к нему, думая, что папа не узнает.

Котовский столкнулся в коридоре с Лилианой. Она о чем-то спросила, но Котовский не ответил. Нужно быть осторожнее. Нельзя теперь проколоться на ерунде.

Он сначала пошел к дому, но потом понял, что, скорее всего, Дубров выместит гнев на домашних и Лилиана прибежит к нему. А он не был уверен, что сможет ее хладнокровно выставить. Не теперь. Теперь нужен священник.

Котовский пришел в храм, когда хор репетировал. Отца Сергия не было среди них. Что-то подсказывало ему, что это не случайно. Он здесь не случайно. Сам Господь его привел в храм в эту минуту. Он взглянул на икону Богородицы. Она снова мироточила. Котовский коснулся пальцем масла, растер обеими руками и помазал за ушами.

Все-таки каким-то невероятным чутьем наделил его Бог. Он вошел в алтарь незамеченным в тот самый момент, когда священник вместе с одноногим Андреем сидели в яме и рассматривали бумаги. Они не слышали Котовского, зато он их прекрасно слышал. Ему действительно везло. И грешно не пользоваться своим везением. Котовский кашлянул. Довольно громко, чтобы все все поняли. Сначала из подпола вылез отец Сергий, довольно спокойный, за ним и Андрей с красным лицом. Стоило бы поучиться у священника выдержке.

– Вы кладовочку примостили? – спросил Котовский.

– Чем могу быть полезен? – спросил отец Сергий.

– Ох, отче, вы даже не представляете, как вы можете быть полезны.

Священник обернулся к Андрею и что-то одним взглядом ему сказал, после чего Андрей закрыл подпол, вернул линолеум на место и вышел, не глядя на Котовского.

– Вы верите в судьбу, отче?

Священник не ответил.

– Я вот верю, – продолжал Котовский. – Еще полчаса назад я собирался умолять вас помочь мне в одном деле.

– Думаю, дело касается Полины? – перебил священник.

Котовский несколько секунд молчал. Откуда он знает? Полина не могла сказать. Да и что она могла сказать. Нечего ведь.

– Если вас это успокоит, я узнал не от Полины, – сказал священник.

Он стоял спокойно, почти покорно, при этом в нем чувствовалась сила, которую Котовский всегда уважал в людях. Мало кто обладал ею. И мало кто восхищал Котовского. Теперь же, глядя на священника в грязном подряснике оттого, что тот копался в земляном погребе, он ощущал этот трепет. Перед властью. Настоящей властью, данной чем-то большим, чем человек. Властью, с которой не каждый может совладать. Но отец Сергий может. Оказалось, что может. Как мог так ошибаться Котовский? Как мог не разглядеть то, что всегда было перед его носом? Все дело в Вике. Она затмила собой мужа. Отвлекла внимание. Защитить хотела?

– Присядьте, – сказал священник. – Вы побледнели.

Котовский сел на предложенный стул. Прислушался. Из храма доносилось пение. Среди голосов он слышал и ее голос. Слабый, чуть с хрипотцой. Манящий. Он любил слушать ее голосовые. В них она рассказывала все, что произошло за день в школе, что потом произошло дома. Когда Котовский только появился в Богданове, в Никольском храме, когда его представили настоятелю отцу Никите и сторожу Антону, которому помогала в тот день дочь высаживать лютики, когда он посмотрел в ее глаза, он понял, что уже не избавится от этого наваждения. Он пытался, правда пытался затмить ее образ другими женщинами. Но все они казались ему гадкими, грязными. Однажды ему показалось, что наваждение прошло. Дубров тогда всячески навязывал Котовскому общество Лилианы. И в какой-то момент он даже увлекся ею. Ему нравилось, как дочь босса пытается влюбить в себя, но ему это быстро наскучило. Иногда он кидал ей кость в виде тайных встреч, на которых ей разрешалось касаться его, массировать. И никакие слезы и мольбы не заставили его изменить принятому решению – дождаться Полю. Сероглазую девочку с красивым голосом и глубинным пониманием его сути. Долгое время он думал, что это увлечение пройдет, стоит только добиться своего. Но Поля его не дождалась. Кто это был? Жалкий айтишник, как он себя сам называл, приехавший на лето к дальним своим бабкам Люсе и Катусе. «Чего хотела этим добиться?» – спрашивал Котовский. «Просто стало интересно», – наивно отвечала она. Конечно, она не была наивной. Она мстила. Котовский думал, что сойдет с ума. Но усатый айтишник уехал и забрал мстительность Поли с собой.

– Что вы там нашли? – Котовский кивнул в сторону подпола.

– Что-то, что упрячет Дуброва за решетку.

Котовский засмеялся.

– Что там? Нелегалы? Липовые разрешения на строительство? Офшоры? Я их и так вам дам.

Священник молчал.

– Ах, вы про это? – догадался Котовский. – Поверьте, его причастность тут труднодоказуема. Если кто и мог что-то помнить, так это Лисава. Но она приказала долго жить. На ваших руках, как я понимаю?

Отец Сергий устало сел.

– Вам знакомо такое явление, как вытесненные воспоминания? Думаю, знакомо. Вы все-таки человек образованный. И… – Котовский щелкал пальцами. – Вы и сами это проходили. Так вот это и произошло с Машенькой вашей ненаглядной. Психика защитила ее. И вас, я полагаю. Поверьте, это лучше, чем раз за разом прокручивать ужасные воспоминания, мучиться кошмарами… Ваш предшественник помог. Хороший был дядька. Только слаб на голову. Паранойя. И он оказался прав, представляете? Наверно, он и организовал этот тайничок. Как вы его нашли? Я проверял каждый угол, и ничего. Не отвечайте, это не важно уже. Странно, что я не понял сразу. Пришел к вам как дурак, деньги стал совать. Думал, вы как все. А вы другой. Знал бы, повел бы себя иначе.

– Вам больно, – сказал вдруг отец Сергий. – И одиноко.

Котовский поднял брови.

– Маму потеряли. Любимую.

– Я любимую не терял, – перебил Котовский.

– Я не это имел в виду, но раз уж вы начали, то любимую свою, хотя язык не поворачивается так ее называть, вы уже потеряли, можете не сомневаться. Вы сядете, а она ждать не будет. Она ведь не любит ждать. Прости, Господи, что приходится о таком говорить. – Священник перекрестился.

– Вам не идет это кривляние.

Котовский подумал, что священник с каждой минутой становится все прекраснее и сильнее. В другой ситуации он сделал бы все, чтобы стать его другом.

– И я перед законом чист, – добавил он.

– А перед Богом?

Котовский посмотрел на отца Сергия. Неужели он серьезно? Неужели у него ничего на него нет?

– А разве не Бог сделал меня таким?

– Каким?

– У вас на меня ничего нет. Ведь так?

– У вас есть выбор. Потакать своим слабостям или нет. Поступать по совести или нет.

– Совесть? Я давно с ней договорился. Как и с Богом вашим. Я не трогаю его, а он не трогает меня.

Священник улыбнулся. Котовский не понимал значения этой улыбки. Он не понимал, к чему идет этот разговор. Он даже подумал схватить лампу со стола, ударить ею священника и убежать. Просто прекратить этот разговор. При этом он ощущал такое тепло внутри, которое почти парализовало его. Он уже чувствовал подобное в доме отца Сергия, когда впервые пришел к нему с желанием открыться, и потом в руках его жены на пляже. Это было спонтанное желание и такое сильное, что стоило больших трудов не поддаться ему. И сейчас, когда отец Сергий смотрел на него, хотелось упасть на колени и молить о прощении.

– Разве вы не чувствуете Его? – спросил священник.

Котовский молчал. Он силился различить голос с хрипотцой, но стояла такая тишина, что он слышал движение лимфы в теле. Не только своем, но и священника.

– Я не поддаюсь гипнозу, – сказал Котовский.

– Бросьте, – засмеялся отец Сергий.

Котовский снова смотрел на священника. Тот больше не улыбался. Он будто куда-то ушел, но тело его осталось сидеть за столом. Куда же он ушел? Поговорить с Богом? О нем? О бедном Котовском? Замолвить за него словечко? Замолить его грехи?

– Не надо, – произнес он.

Отец Сергий будто и правда вернулся, несколько раз моргнул.

– Пусть все будет как есть, – добавил Котовский. – Как-нибудь проживу.

– Кто в сердце своем приобрел смирение, тот мертв стал для мира…

– Омертвевший для мира омертвел для страстей, – закончил Котовский, мама любила Исаака Сирина.

– Я не желаю вам зла, – сказал священник.

– Знаю, – ответил Котовский, вставая.

У двери он обернулся. Священник все еще сидел за столом. Вид у него был такой, будто он боролся с самим собой.

– Хотел бы я вас встретить раньше, – сказал Котовский. – Сильно раньше.

На улице похолодало. Котовский запахнул на себе куртку и пошагал к берегу. У реки в зарослях камыша, в их тайном месте, на бревне ждала Полина. Она дрожала, губы ее посинели, но она продолжала сидеть и смотреть на воду. Котовский сел рядом, она положила свою голову ему на плечо. От нее пахло чем-то чужим. Почему ее вечно преследует этот посторонний запах?

– Кто он?

Полина вздрогнула, но молчала.

– Я спрашиваю, кто он?

– Архип из моего класса.

– Давно?

– Всего пару недель.

Котовский засмеялся. Священник его подловил. Ему ничего не было известно. Он мог лишь догадываться. Никто ничего не знал. Потому что знать было нечего. Существовали только его мысли, его фантазии. В реальности не было ничего. Ничего. Это ничего читалось и в испуганных глазах Поли. Девочки, которую поглотило внимание взрослого респектабельного мужика. Оно кружило голову. Оно опьяняло. Она вдруг почувствовала свою власть над ним. И упивалась этой властью. И ее тянуло к тому, кто так ею восторгается. Но чем больше он восторгался, тем больше сам же отдалялся, боясь причинить боль. И тогда от отчаяния и глупости она совершила поступок, который, как она думала, даст зеленый свет Котовскому. Глупенькая, думала, что он ему нужен. Она и не догадывалась о внутренних механизмах, о сложной духовной работе, которую он изо дня в день проводил, смирял себя. Она не могла догадываться и оттого еще больше досадовала, и еще больше давала этого зеленого света другим в надежде, что и он когда-то тоже решится. Она совсем его не знала. Это Котовский вдруг понял. Как и то, что все эти четыре года боготворил образ, который он создал и который не имел ничего общего с реальностью. С той девочкой, которая жалась к нему на бревне в надежде тронуть его сердце. Но эти ужимки могли подействовать на усатого питерского айтишника или одноклассника Архипа. На кого еще? Сколько их уже было, пока Котовский ждал собственного разрешения? Сколько их еще будет потом?

– Ты стала старше, – сказал он.

Она шире открыла глаза и посмотрела на него взглядом, от которого у Котовского внутри теплело. Но не сейчас.

– Скоро день рождения, – сказала она.

– Третьего апреля.

– Овен, – улыбнулась она.

– И что ты хочешь на день рождения?

Она опустила взгляд. Делает вид, что смущена. Каждый год она проделывала этот трюк. Мучительно долго раздумывала, а потом просила всякую чепуху. Духи, косметику, телефон, одежду. Родителям врала, что покупает на сэкономленные деньги. Они верили. Хотели верить. Ведь так удобнее.

– Ну чего же? – тихо спросил Котовский.

– Тебя. – Она подняла на него полные слез глаза.

Ему даже стало жаль упускать такой момент. Но момент и правда ушел. Котовский большими пальцами вытер ее слезы и посмотрел в некогда любимое лицо. Гладкая кожа, какой может похвастаться не каждая в ее возрасте, густые брови, веснушки, теперь он видел, что они нарисованные, губы, которые она втайне от родителей подкалывала гиалуроновой кислотой. Сколько раз он представлял эти губы на себе. Сколько раз изводил себя фантазиями об этих веснушках.

– Мне же будет восемнадцать, – хрипло сказала она.

– Глупышка. – Котовский сжал ладонями ее лицо так, что оно и правда стало глупым.

– Саш, ты меня пугаешь.

Котовский получал извращенное удовольствие от ее попыток вести разговор, который ей не по зубам. Он отпустил ее и отвернулся. Котовский чувствовал ее растерянность. Он знал, что сейчас рушится ее понимание мира, но не мог ничем ей помочь. Теперь ей предстоит осознать, что все ее представления о себе – это иллюзия. Она научится жить вне мира иллюзий. Научится же? Или, как мать, будет страдать от покидающей ее красоты.

– Я люблю тебя. – Она плакала. И слезы не были поддельными.

– Это пройдет.

Каких-то полчаса назад Котовский вырвал бы себе ногти за то, что заставил ее плакать.

– То есть ты меня бросаешь? – Голос Поли стал визгливым. – Меня!

– Если на вашем молодежном это так называется, то да.

– Кто ты такой, чтобы бросать меня!

– Полин, я надаю тебе по щекам, если не перестанешь истерить.

Она расплакалась еще громче. «Так вся округа сбежится», – подумал Котовский.

– Послушай меня. – Он похлопал ее по плечам. – Сейчас больно. Это боль обиды. Но она пройдет, если ты умная девочка. Если нет, пронесешь ее сквозь годы и будешь страдать до старости, как твоя мамаша.

– Да ты чего! – возмутилась она. – Почему ты такой злой?

– Полечка, у меня нет времени.

– Да пошел ты!

Она толкнула Котовского так сильно, что он едва не упал.

– Извращенец! Я все расскажу папе! Он тебя…

– Которому из них?

Ее щеки покрылись пятнами, нижняя губа задрожала. Она упала на колени и расплакалась. «Дешевый театр», – подумал Котовский, поймал ее руки и сильно сжал. Так, чтобы она наконец перестала рыдать и посмотрела на него.

– Сейчас тебе лучше пойти домой и лечь спать. Утром станет легче. А через неделю ты и вовсе забудешь. Обо мне, конечно, не о вашей странноватой семейке. – И он засмеялся.

Полина плюнула в Котовского, и он отпустил ее. Сам же остался сидеть и смотреть, как Верхний Донец течет себе куда-то, ни о чем не беспокоится, ни о чем не грезит. Омыть бы себя этой водой.

Котовский разделся и вошел. Три раза нырнул и выбежал на берег. Его одежды не оказалось на песке. Он рассмеялся. Маленькая месть Полины поставила точку в этой долгой и больной истории.

– Спасибо, что хоть обувь оставила, – тихо сказал он и обулся.

Мокрый песок впивался в стопы, а дерматиновые туфли натирали пятки. Котовский трусил к храму. Надо одолжить у священника одежду и забрать телефон, который теперь у Полины. И даже если придется его выковыривать из детских окоченевших пальцев, он это сделает.

Храм был закрыт. В новеньких жбанах, что выбила у администрации Вика, он нашел рваный халат. Стараясь не принюхиваться, Котовский надел его и побежал к дому священника. Тот тоже оказался закрыт. Только бы священник не наделал глупостей и не пошел прямо к Дуброву. От этих мыслей стало жарко. Котовский снова побежал. Теперь к дому Антона. Отцу бывшей возлюбленной, усмехнулся он сам себе. Он не представлял, как будет объясняться и уговаривать впустить его в дом, где, как он был уверен, Полина спрятала его вещи. Антон всегда его недолюбливал. Наверно, что-то подсказывало родственное сердце.

Во дворе у Антона было шумно. Лаяла собака, хлопали дверями, везде горел свет, слышались крики Антона и Елены Николаевны. Котовский замер, обдумывая. Любое промедление может стоить чьей-то жизни. Он взялся за ручку калитки, как услышал сзади машину. Обернулся, фары слепили дальним. Он не мог разглядеть ни марку, ни водителя. Наконец переключили на ближний, и он увидел за рулем «нивы» Лилиану. Он ей показал раскрытую ладонь, знак подождать пять минут. Открыл калитку и протиснулся внутрь. Собака лаяла, но была заперта в вольере. В доме громыхали мебелью, били стекло. В шуме он различил сорванный голос Полины и на секунду даже пожалел ее, но продолжил пробираться. Все оказалось проще, чем он думал. Его одежда кучей валялась на пороге. Он проверил телефон и бросился бежать. Как раз вовремя, потому что дверь распахнулась и пьяный Антон вывалился из нее с ружьем.

Котовский не знал, видел ли его Антон. Он прыгнул в машину и велел трогать. Интуиция подсказывала, что пьяный Антон и ружье – не самое лучшее сочетание. Лилиана, как заправский водила, тронула так, что Котовский ударился о парприз.

– Не хочу ничего знать, – сказала она.

– А я бы и не рассказал.

– Я искала тебя по всему хутору. Телефон выключен. Тебя нигде нет. У папы крыша поехала.

Лилиана крутила руль без гидроусилителя так легко, будто делала это всю жизнь. Одной рукой она держала руль, другой – ручку переключения скоростей. «Ей нужен физический труд, а не то, чем она занимается», – думал Котовский, рассматривая ее руки.

– Пристегнись, – сказала она.

«Нива» подпрыгивала на кочках, и Котовский благодарил Лилиану и ремни безопасности, что он не бьется головой о лобовое стекло. Они выехали на дорогу, ведущую, Котовский знал, к охотничьему домику.